Глава двадцать пятая

Москва, 1918

Ледяной ноябрьской ночью Михаил Владимирович проснулся от стука в дверь. На темной лестничной площадке стоял Федор. Он был раздет, без своей вечной кожанки, без фуражки, в штанах галифе и дырявом вязаном джемпере.

– Автомобиль ждет, прошу вас, быстрее, – пробормотал он, стуча зубами от холода.

– Что, опять у великого вождя приступ? – спокойно спросил Михаил Владимирович и накинул Федору на плечи старую нянину шаль, которая валялась на столике в прихожей.

– Нет, не в Кремль, не к нему. Болен совсем другой человек. Умоляю, быстрей!

– Хорошо, не волнуйся, я сейчас оденусь. Кто и чем болен, объясни.

Огонек свечи дрожал, Михаил Владимирович прикрыл его ладонью, вместе с Федором прошел в кабинет. Из-за холода он спал одетый, ему пришлось только поменять валенки на сапоги и накинуть поверх лыжной фуфайки старую генеральскую шинель без погон. Саквояж со всем необходимым стоял у стола.

– Федя, я готов. Шаль не снимай, поезжай в ней, потом вернешь.

Федор застыл в дверях, испуганно смотрел на профессора. В полумраке глаза его странно светились.

– Да что с тобой? Ты же сам умолял быстрее ехать. Так поехали.

– Михаил Владимирович, надо взять препарат, – чуть слышно прошептал Федор.

– О чем ты? С ума сошел? Ты же знаешь, ничего не осталось.

– Осталось. Вы спасли после Оси еще двоих. Старуху Миллер и есаула Пищика. Ради Бога, не возражайте, я теперь все знаю. Он рассказал мне. Вы должны его спасти, мы без него пропадем.

– Да кто же он?

– Белкин Матвей Леонидович. Имя вам ничего не скажет. Но не важно. Он гарант безопасности, вашей, моей. На нем все держится. Он занимает высокий пост в Комиссариате финансов, вся большевистская верхушка от него зависит, он ведает их тайными банковскими вкладами за границей. Если его не станет, они рано или поздно уничтожат вас, Таню, Андрюшу, меня.

– Так, погоди, – профессор нахмурился, – без тебя Ленин обойтись не может. Я тоже, кажется, нужен ему. Разве не он там у них самый главный?

– Да, он главный, однако многое происходит за его спиной, без его ведома. К тому же он не всегда вменяем, вы сами знаете. Меня могут шлепнуть в любой момент, не спрашивая его разрешения. Свердлов меня ненавидит.

– За что?

– Какая разница? Михаил Владимирович, мы теряем время. Я не могу сейчас посвящать вас во все эти тайные хитросплетения, я сам понимаю слишком мало. Просто поверьте мне на слово. Без Белкина мы погибнем в любой момент. Давно бы уж погибли, если бы не он.

– Хорошо. Успокойся – Михаил Владимирович открыл ящик письменного стола, достал темную склянку, положил в саквояж. – Вот. Видишь, я взял. Но, Федя, это последний, неприкосновенный запас.

Они разговаривали и двигались почти бесшумно. В квартире никто не проснулся. Михаилу Владимировичу пришлось разбудить Таню, чтобы она закрыла за ними. Ключ был всего один.

– Опять туда? – спросила Таня.

– Нет. В «Метрополь», – ответил Федор.

– Почему вы раздетый? Простынете. – Она зевнула и провела рукой по его мокрым волосам. – Скоро папу привезете назад?

– Не знаю. Может быть, утром. – Федор поймал ее руку и быстро поцеловал в ладонь.

Она сонно улыбнулась, поцеловала его в щеку.

На улице был дождь со снегом. Незнакомый водитель в кожаном теплом шлеме рванул вперед так резко, что автомобиль подпрыгнул. Михаил Владимирович едва не прикусил язык.

– Он давно страдал гипертонией, в последнее время побаливали почки, – быстро, нервно шептал Федор. – Я с самого начала подозревал, что гипертония – следствие хронического гломерулонефрита. От анализов и серьезного обследования он отказывался.

– Все они почему-то отказываются, – проворчал Михаил Владимирович. – Сколько ему лет?

– Пятьдесят восемь.

– Что с ним сейчас?

– Гипертонический криз. Давление мне удалось снизить немного, криз миновал, но острая почечная недостаточность может вызвать кому.

– В таком случае почему мы едем в «Метрополь», а не в больницу? Ты должен был отвезти его в Солдатенковскую, а потом уж мчаться за мной.

– Он не желает ехать в больницу, он верит только в препарат.

– У него помутнение рассудка? Делирий?

– Он в полном сознании. Но надежды действительно нет. Почки атрофированы, обе. Он умирает.

– Почему он мне покровительствует? Из-за препарата?

– Да. Но не только. Для него важно сохранить вас как ученого, как врача. Там, среди большевистской верхушки, здравомыслящих людей мало. Они ошалели от власти и от страха в любой момент ее потерять. Все они страдают манией величия. Понимать и ценить чужой талант никто из них не может. Каждый сам себе гений. Особая форма аутизма. Каждый сконцентрирован на себе. Если не станет Белкина, ни за что ручаться нельзя. Поверьте, это не слова. Я знаю, что говорю.

Автомобиль остановился у подъезда. В фойе их встретил высокий, сутулый юноша в гимнастерке, бритый наголо, с бледно-голубыми глазами и тонким поэтическим лицом.

– Совсем плохо, – сказал он, – судороги, дыхание ужасное.

В коридоре на третьем этаже у двери номера дремали стоя два чекиста. Заслышав шаги, оба встрепенулись и схватились за свои маузеры, но тут же извинились, вежливо поздоровались.

В просторном двухкомнатном номере было удивительно чисто. На диване в гостиной, накрывшись кожаным пальто, спала стриженая темноволосая барышня.

– Это Зина. Дочь его, – представил ее Агапкин, – вчера приехала из Швейцарии.

Зина поднялась, потерла глаза.

– Слава Богу. Здравствуйте, Михаил Владимирович. Я заснула, простите, вторые сутки на ногах. Знаете, он так сильно икает и все время подергивается.

На широкой гостиничной кровати высилась груда одеял, и за ними не сразу можно было разглядеть небольшую лысую голову на подушке, но тяжелое, с хрипами дыхание звучало на всю комнату. Когда вошли, больной дернулся и открыл глаза.

Лицо его было отечным, бледно-желтым. Михаил Владимирович сел на край кровати, приложил руку ко лбу. Кожа сухая. Лоб холодный, температура понижена. Пульс частый и слабый. Вздутый тугой живот.

– Диагноз твой точный, – сказал профессор Федору, – вижу, все, что можно было в таких условиях, ты уже сделал.

– Вы сами понимаете, профессор, вылечить меня невозможно, – отчетливо произнес Белкин.

– Нужно ехать в больницу. Шансы у вас неплохие.

– Папа, вот! Я говорила! Умоляю, поехали, ну что ты упрямишься?

– Зина, выйди, пожалуйста, и закрой дверь, – сказал Белкин.

Она всхлипнула и послушно удалилась.

– Почему вы лжете, Михаил Владимирович? Вам это совсем не идет. Я знаю, в любом медицинском учебнике написано: таких, как я, необходимо срочно госпитализировать. И любой разумный врач понимает, что это бесполезно. Такие, как я, обречены. Считайте, что я боюсь сыпняка. Он везде нынче, а в больницах особенно.

– Да, сыпняк. Не спорю. Но ваш организм отравлен. Почки не работают. То, что должно выходить, остается внутри, поступает в кровь, в мозг. Еще немного, и будет токсический шок, потом кома. Нужны процедуры, которые здесь провести невозможно.

– Дисипль, вы тоже уйдите, – сказал Белкин и слабо махнул рукой.

Федор вышел. Михаила Владимировича удивило это странное обращение, но некогда было задавать вопросы. Больной приподнялся, посмотрел на профессора.

– Мы оба знаем, что надежды нет. Даже если все сложится идеально, в больнице мне сумеют продлить жизнь еще на пару месяцев, не больше. Несколько недель я пролежу неподвижно, как бревно, под капельницами, с раздутым животом и угасающим сознанием, ради того, чтобы все равно помереть. Не надо этого. Мерзости и так хватает, вся моя жизнь сплошная грязь и мерзость. Я пытался подняться над обыденностью, мечтал приобщиться к древнейшим тайным знаниям, постичь сокровенную суть человека и человечества, я искал духовной высоты, а в итоге очутился в аду, среди маленьких бесенят, ничтожных и безжалостных.

– Матвей Леонидович, простите, но я не священник.

– Был бы нужен мне поп, я бы позвал попа. Нет. Я просто хочу, чтобы вы поняли меня. Пока стихла эта невыносимая икота и я могу говорить, извольте слушать.

– Хорошо. Я готов. Но извольте и вы меня выслушать.

Белкин схватил его за руку.

– Не надо. Я знаю все, что вы скажете. Препарат может убить. Червь – не панацея. Он выбирает сам, кому жить, кому умереть. Однако мне терять нечего, я обязан использовать этот последний шанс. Уходить сейчас я не имею права. Эффект домино. Падает одна костяшка, и за ней остальные. Их не так много, этих костяшек. Всего несколько людей. Но в их числе – ваша дочь, ваш сын, внук, вы сами, Федор. О своей семье я не говорю…

Опять началась икота. Пульс участился. Михаил Владимирович хотел позвать Федора. Нужно было срочно впрыснуть камфару, поставить капельницу. Но Белкин не отпускал его руку.

– История с есаулом могла стоить вам и Тане головы. Я сделал так, что никто не поверил Кудиярову, я ускорил его арест, прикрыл вас. Я дал возможность уехать в Германию Лидии Петровне Миллер с внучкой. Останься они, рано или поздно стало бы известно, что препарат у вас есть, что вы его использовали. На вас стали бы давить страшно, непереносимо, не слушая никаких разумных доводов. Ваша дочь уже дважды попадала в списки заложников. Без меня пропадете. Я знаю, на какие жать рычаги, как выстраивать защиту. Я вам нужен. Жизненно необходим.

– Матвей Леонидович, невозможно ручаться за результат вливания, это чудовищный риск, я врач, а не убийца.

– Когда вы делали те три вливания, вы разве чувствовали себя убийцей?

– Я не думал, не чувствовал, только молился.

– Вот и сейчас помолитесь, не за меня. За себя и за своих детей. – Икота больше не дала ему говорить, он стал дергаться, лицо побагровело, выступил пот.

На ватных ногах Михаил Владимирович дошел до двери, позвал Федора.

– Кипяти шприц.

– Уже, – сказал Федор, – вам осталось только приготовить раствор.

Зина подняла заплаканное лицо, посмотрела на профессора.

– Спасите моего папу, прошу вас. Я верю, вы сможете. Федя, ваш ученик, когда-то спас меня и моего ребенка, мы были обречены, как сейчас папа, но он спас.

– Я принял у нее роды в декабре шестнадцатого, – шепотом пояснил Федор и добавил громче: – Зина, это невозможно сравнивать. С медицинской точки зрения ни тебе, ни твоей Танечке ничего не угрожало. И все, довольно об этом. Не мешай нам, пожалуйста.

Он закрыл дверь в ванную комнату у нее перед носом. На столике, на белоснежной салфетке, лежало все необходимое. Шприц кипятился в стерилизаторе на маленькой спиртовке.

– То, что мы собираемся делать, ужасно, – пробормотал Михаил Владимирович, достал склянку из саквояжа и чуть не выронил ее.

– Что же ужасного? Мы пытаемся спасти человека, – неуверенно возразил Федор.

Михаил Владимирович ничего не ответил. Он готовил раствор, пробовал про себя молиться, но не мог.

– Почему вы совсем не верите в успех?

Профессор молча помотал головой.

– Никого еще препарат не убил, – сказал Федор, – не было ни одного смертельного исхода.

– Володя, – прошептал профессор чуть слышно, – ты ввел ему препарат, но он все равно умер.

Федор болезненно сморщился, помолчал немного и вдруг заговорил изменившимся голосом, быстро, сипло:

– Нет. Я не успел. Он умолял меня, но я боялся, не верил, так же, как вы сейчас. Когда наконец решился, было поздно. Я вернулся с готовым раствором, а Володя уже не дышал. Я пытался запустить сердце, делал искусственное дыхание. Потом, когда окончательно понял, что опоздал, я ввел препарат самому себе. Не три случая благополучного исхода. Четыре. И ни одной смерти. Крысы, разумеется, не в счет.

Федор рефлекторно зажал себе рот ладонью, словно хотел упрятать назад те несколько фраз, которые только что вырвались. Он боялся взглянуть на профессора.

– Знаешь, я догадывался, – Михаил Владимирович тяжело вздохнул. – Ты тогда слег в лихорадке. Я помню симптомы. Все в точности, как у Оси. Волосы, кожа. Ладно, мы обсудим это после.

Они вернулись в спальню. Прошло не больше четверти часа. Белкину опять стало лучше. Зина сидела с ним. Он был в сознании.

«Цисты не дойдут до мозга, – подумал Михаил Владимирович, – при такой высокой концентрации аммиака они погибнут в кровотоке».

Он отлично понимал: объяснение это никуда не годится. Аммиак совершенно ни при чем. Цисты нечувствительны к продуктам распада. Это одна из привычных сред их обитания.

«Почему мне так страшно? Я чувствую себя преступником, убийцей. Но ведь ни одного смертельного исхода. Троих, совершенно разных людей, препарат спас. Теперь я знаю и четвертый случай. Федя, молодой, здоровый человек, сделал себе вливание. Червь пощадил его. Повторяемость феномена. А что стало бы с Кудияровым? Нет, я слишком много на себя беру. Откуда мне известно, что жулика чекиста убило бы вливание? Почему я думаю, что оно убьет Белкина Матвея Леонидовича? Нет, не думаю. Чувствую. А вправе ли я доверять своим смутным чувствам?»

И тут же в голове его прозвучало: «Misterium tremendum». Тайна, приводящая в трепет.

Руки стали тяжелыми, как сырые деревяшки. Пальцы не слушались. Вышла из комнаты Зина. Федор перетянул резиновым жгутом плечо Белкина, протер локтевой сгиб ваткой со спиртом.

– Михаил Владимирович, пора, он теряет сознание.

– Нет, я здесь, я все слышу, – сквозь мучительную икоту произнес больной, – прошу вас, быстрее, терпеть не могу уколы.

«Я переоцениваю свою интуицию. Будь что будет. Все равно уж нет пути назад. Надо заставить себя поверить в успех, иначе я промахнусь, не попаду в вену».

Он мягко и точно ввел иглу.

– Ну вот, теперь только пережить лихорадку, и все будет хорошо, – прозвучал рядом голос Федора.

– Переживу, мне лучше. Вы колете мастерски, профессор. Совсем не больно, – сказал Белкин и благодарно сжал профессору руку.

* * *

Москва, 2007

Дверь открылась бесшумно. Адам зарычал, оскалил желтые клыки. Шерсть на загривке встала дыбом.

– Спокойно, малыш, не волнуйся, я все знаю, я жду этих гостей, – прошептал Федор Федорович.

Он придержал пса за ошейник и довольно громко крикнул:

– Приветствую вас, господа! Прежде чем пройти в кабинет, извольте снять уличную обувь.

Старик и пес были одни дома. Охранник ушел всего несколько минут назад. Он имел привычку отправляться за покупками в круглосуточный супермаркет поздно вечером, когда там было совсем мало народу.

Из прихожей слышались возня, приглушенные голоса. Адам дрожал и скалился, хотел залаять, но хозяин не разрешал.

– Ничего плохого они мне не сделают, мы только поговорим, и они уйдут, – шептал он псу.

Первой в кабинет заглянула Ирина.

– Добрый вечер, сударыня, проходите, не бойтесь, Адам вас не тронет, я держу его.

Ирина вошла и молча опустилась в кресло. Вслед за ней явился Фриц Радел, медленно приблизился к старику.

– Приветствую вас, товарищ Радел. Давно не виделись, – сказал Федор Федорович и крепче сжал ошейник Адама. – Тихо, малыш, не стоит так нервничать.

– Собака старая, слабая, а все равно неприятно, – сказал Радел по-русски, – вы плохо выглядите, Дисипль.

Акцент у него был сильный, однако говорил он свободно, без ошибок.

– У вас тоже далеко не цветущий вид, дорогой Фриц.

Радел стоял напротив кресла старика, широко расставив ноги, сложив руки на груди.

Ирина сидела неподвижно, смотрела в одну точку.

– Барышня, стоило ли так рисковать? Зачем вы утащили ключ? Могли прийти легально, я был бы только рад вас видеть.

Она не отреагировала на это замечание. Радел уставился на старика и медленно произнес:

– Вы должны отдать мне все расшифровки.

– А если не отдам, что будет?

Радел поднял руку, провел ладонью перед лицом старика, пробормотал несколько невнятных слов по-латыни. Адам дернулся и готов был вцепиться ему в ногу, но старик удержал пса, вздохнул и покачал головой.

– Ах, Фриц, время никого не щадит. Ну, не надо так напрягаться. Вы ведь знаете, я не поддаюсь ни гипнозу, ни экстрасенсорным воздействиям. Да и вы уж не тот, силы на исходе.

– Что вы имеете в виду, Дисипль?

– Плохо дело, раньше вы не нуждались в объяснениях, понимали все с полуслова или вообще без слов.

– Дисипль, вы готовы отдать расшифровки?

– Ничего я вам отдавать не собираюсь.

Ирина поднялась, подошла к торшеру и направила свет лампы старику в лицо. Радел смотрел на него, не моргая.

– Барышня, вы бы сходили на кухню, приготовили бы чаю, – Федор Федорович поморщился и отвернулся от яркого света.

Ирина осталась стоять.

– Где записи? – спросил Радел.

– Как где? В компьютере. А вам они зачем?

Радел отодвинул кресло старика от стола, кивнул Ирине. Она молча включила компьютер.

– Назовите сразу пароль, чтобы нам не терять время, – сказал Радел.

– Фриц, я не пойму, вы действительно так сильно деградировали за то время, пока мы не виделись? Или присутствие барышни действует на вас расслабляюще?

– Пароль, – спокойно повторил Радел и шагнул ближе к старику.

Рык Адама звучал все громче. Пес дрожал и скалился. Федор Федорович едва удерживал ошейник слабыми пальцами.

– Угомоните собаку, если не хотите, чтобы я причинил ей вред, – быстро произнес Радел.

– Адам, тихо, иди сюда, залезай. – Федор Федорович легонько потянул ошейник вверх.

Пес неловко вскарабкался на колени к хозяину. Это разрешалось ему крайне редко, в особых случаях. Старик принялся поглаживать пса, почесывать, прошептал что-то ему на ухо. Адам улегся удобней, немного успокоился, однако глаза его неотрывно следили за Раделом.

– Дисипль, мы теряем время, назовите пароль и нужные файлы. Мы уйдем, как только скачаем их, – сказал Радел.

– Фриц, зачем они вам? Неужели всерьез верите, что они могут вас спасти?

– От чего именно спасти? – быстро, тревожно спросил Радел и покосился на Ирину.

– От разоблачения, мой друг, и всего, что за ним последует. Но что уж теперь говорить напрасно? Пустые мечты. Поздно, дорогой мой Фриц. Слишком много вы совершили ошибок. Мне очень жаль.

– В чем ошибки?

– Хотите, чтобы я объяснял вам это при барышне?

Радел отвел пристальный взгляд от старика, посмотрел на Ирину, хмуро помолчал, наконец процедил сквозь зубы:

– Сестра, выйдите и закройте дверь. Я позову вас.

Ирина послушно удалилась. Радел опять уставился на Агапкина.

– Ну, Дисипль. Я слушаю. В чем вы видите мои ошибки?

– Фриц, вы взвалили на себя непосильный груз, – сказал старик, – вы не годитесь на роль Альфреда Плута. Пока это понимаю только я, но очень скоро это станет ясно всем. Вы не он и никогда стать им не сумеете.

– Почему?

– Альфред Плут не применял насилия и чтил законы. Будь он на вашем месте, он ни за что не стал бы устраивать этот отвратительный спектакль с поджогом, убийством, похищением. Ладно, молчите, вижу, как вы нервничаете. Хотя, если бы вы спокойно подумали, вы бы сообразили, что записывающих устройств тут нет и быть не может.

– Почему?

– Да потому, что мне это не нужно. Я заинтересован в препарате не меньше вашего, и мне наплевать, кто предоставит мне эту возможность. Для меня главное раздобыть свою дозу как можно быстрее. В данный момент вы опережаете команду Кольта, стало быть, сейчас мне выгодней сотрудничать с вами.

– В таком случае, что вам мешает отдать мне расшифровки?

– Ваша глупость мне мешает, Фриц. Вы совершаете одну ошибку за другой, вы непредсказуемы и ненадежны. Ваши ошибки выдают вашу интеллектуальную ущербность. Альфред Плут сумел бы сделать Соню своей союзницей без всякого насилия. Но главное даже не это. Альфред Плут ни за что не стал бы увозить Соню с острова, наоборот, он бы сделал все возможное, чтобы она осталась там.

– Почему?

– Если вы – он, вы должны знать, – старик печально улыбнулся, – мне искренне жаль вас, Фриц.

– Хотите сказать, артефакт на острове?

– Вы поразительно догадливы. Он там, и Соне это известно.

– Какие у вас есть доказательства? – мрачно спросил Радел и покосился на часы.

– Расслабьтесь, – сказал старик, перехватив его взгляд, – если мой охранник вас тут застукает, я скажу, что вы у меня в гостях. Объясню, что мы условились заранее, я дал Ирине дубликат ключа. В общем, это не ваша забота, я найду, что сказать. Я более чем кто-либо заинтересован, чтобы вы вышли отсюда беспрепятственно и имели возможность исправить хотя бы одну из своих ошибок. А что касается доказательств, вы их сами отлично знаете.

Лицо Радела давно уж потеряло способность выражать живые чувства. Дело было не только в пластической операции, а главным образом в том, что чувств этих почти не осталось. То, что Радел растерялся и испугался, старик понял по его учащенному дыханию, по бумажной бледности щек. Агапкин мысленно самому себе аплодировал. Для бедняги Фрица истинным мучением было согласиться, что он, всеведущий, чего-то не знает.

– Допустим, кое-что мне известно, – сказал Радел, – но я бы хотел послушать вас, Дисипль.

– Извольте. Как вам кажется, если бы вы нашли артефакт в глухой степи, на территории далекой чужой страны, вы бы оставили его там, где нашли, или взяли бы с собой?

– Разумеется, я бы взял с собой.

– Так почему вы думаете, что Альфред Плут мог оставить там эту бесценную находку?

– Тогда где? Где артефакт?

– Ну, если из двух возможных мест в одном его точно нет, вывод напрашивается сам собой. Фриц, я уже сказал вам, я не люблю повторять одно и то же несколько раз.

– Но я искал. Я пять лет посвятил этому.

– Разве пять лет много? Такие вещи разыскивают десятилетиями, этому посвящают жизнь. Впрочем, что уж теперь говорить. Поздно. Не сегодня так завтра Эммануил Хот поймет, как страшно вы ошиблись. Что за этим последует, вы знаете лучше меня.

– Что вы предлагаете?

– Понятия не имею. Думайте сами.

– Но вы сказали, у меня есть шанс. В чем вы его видите?

– Да это я так сказал, от жалости к вам и из-за своего природного оптимизма.

В кабинет заглянула Ирина, испуганно прошептала:

– Он возвращается! Я видела в окно!

– Барышня, вы напрасно переполошились, – успокоил ее Агапкин, – идите, встретьте молодого человека. Зовут его Гоша, он будет рад, если вы поможете ему разобрать покупки. Идите, не маячьте здесь, вы мешаете.

Через минуту в прихожей хлопнула дверь. Адам несколько раз грозно тявкнул. Охранник, в куртке, в ботинках, влетел в кабинет.

– Все в порядке, Гоша. Это мои гости. Ирину ты уже видел. Она поможет тебе разложить продукты и приготовить чай. А ты пока возьми Адама и погуляй с ним.

Пес ужасно не хотел уходить. Но старик пошептал ему что-то на ухо, погладил, легонько столкнул с колен. Тревожно оглядываясь, пес покинул кабинет вместе с охранником.

– Ну а вы что стоите, барышня? На кухню, марш, быстро. Удивительно бестолковое создание, – сказал он Раделу, когда Ирина удалилась, – поручите ей завтра утром сдать ваш авиабилет в Вуду-Шамбальск. Вам нечего сейчас делать на раскопках.

– До меня на острове искали многие. Никто не нашел, – мрачно произнес Радел.

– Вы имеете в виду экспедицию сорок четвертого года? Фриц, это была глупейшая затея, еще более бессмысленная, чем походы за Граалем, водружение флага со свастикой на Эльбрусе, вылазки в Тибет, опыты доктора Фишера на острове Рюген. Вы помните, в чем была цель опытов? Доктор Фишер пытался доказать, что земная поверхность является не выпуклой, а вогнутой и мы живем внутри, как мухи в стакане.

– Не морочьте мне голову, Дисипль! Цель экспедиции Фишера на остров Рюген заключалась в том, чтобы установить расположение судов Британского флота!

– Браво! Неплохо знаете военную историю. Засечь корабли они собирались при помощи инфракрасных лучей, используя вогнутость земной поверхности, которая позволяет лучам пронизывать пространство невероятно далеко. Фриц, у вас появилось свободное время? Хотите поболтать о космогонии Третьего рейха?

Лицо Радела побагровело. Обычная невозмутимость изменила ему. Он ничего не мог сделать со стариком, не было у него рычагов воздействия на Федора Федоровича. Оставалось терпеть и ждать, когда старик сам соизволит ответить на вопросы, вернее, на единственный, жизненно важный для Радела вопрос.

– Ну что вы опять таращите глаза? – Агапкин поморщился. – Будьте любезны, Фриц, отойдите на пару шагов. Мне, право, неловко, но запах у вас изо рта очень уж неприятный. Вы бы пользовались каким-нибудь полосканием, что ли.

– Нет никакого запаха, вы чувствовать не можете.

– Могу, но это не важно. Сейчас, Фриц, главная задача для вас исправить свою ошибку. Об этом вы должны думать, и ни о чем другом. Вы явились в Москву, чтобы добыть у меня расшифровки материалов Вуду-Шамбальской экспедиции и с их помощью найти артефакт. Теперь вы знаете, что в степи нет артефакта.

– Хотите сказать, я должен вернуться в Зюльт-Ост и продолжить поиски там?

– Ну, если у вас имеется в запасе еще лет десять—пятнадцать, валяйте, ищите. Впрочем, вы все равно артефакт не найдете, даже если у вас будет в запасе несколько веков.

– Почему?

Старик подкатил кресло к столу, тронул компьютерную мышь, ввел пароль, открыл один из файлов. Радел встал у него за спиной, пытаясь прочитать текст.

– Не напрягайтесь, Фриц. Сядьте и слушайте.

«Кибитка была готова. Я тронулся в путь ранним утром, солнце поднималось над степью, светило мне в спину. Лошади шли медленно. Я покидал степь с тяжелым чувством. Мне не удалось попрощаться со стариком Дассамом. Я должен был покинуть эти края до первых холодов и не мог его дождаться. Он ушел в глубь степи, зачем, никто не знал. Я увозил с собой целый сундук его таинственных подарков, среди коих были черепки, кости, каменные и деревянные фигурки, шкатулки и склянки с какими-то порошками. Разбираться в происхождении и назначении этих сокровищ мне предстояло многие годы.

Но самое ценное хранилось в моих путевых тетрадях. Я записал несколько старинных преданий. Одно поразило меня более прочих. Будто бы иноземному лекарю Альфреду Плуту принадлежал талисман, по свойствам своим сравнимый со Священным Граалем из рыцарских романов.

Диковина сия представляла собой модель человеческого черепа, изготовленную из цельного куска хрусталя, в натуральную величину. Сам ли Плут смастерил эту адамову голову или откопал среди древних развалин, неизвестно. Своими глазами я черепа не видел. Дассам описал мне его подробно и поведал, будто сей магический талисман выбирает владельца по собственному разумению. Чтобы подтвердить сие волшебное свойство, он продемонстрировал мне любопытный опыт. В прозрачный сосуд, наполненный чистой водой, Дассам опустил двояковыпуклую алмазную линзу. Камень исчез, словно растворился в воде, и не был виден до тех пор, пока старик не извлек его из сосуда. Дассам объяснил мне, что череп Плута точно так же становится невидим не только в воде, но даже в воздухе. Чести лицезреть его достоин лишь избранный, тот, кому ключ к разгадке «Misterium tremendum» передан добровольно, без обмана и принуждения, кто получил сей дар в наследство как ученик или кровный родственник посвященного».

Агапкин закрыл файл и выключил компьютер. В комнате повисло тяжелое молчание. Фриц Радел сопел минуты три, наконец произнес хриплым, севшим голосом:

– Этого текста нет в заметках Никиты Короба.

– Конечно, в той ветхой книжонке, которую вам с таким трудом удалось разыскать в фондах Румянцевской библиотеки, этого текста быть не может. Фриц, напрягите память. В библиотечном экземпляре не хватает последних десяти страниц. Но они были в экземпляре, принадлежавшем профессору Свешникову. К сожалению, та книжка не сохранилась. Хорошо, что у меня хватило терпения переписать из нее все, что содержало ценную информацию.

– Переписать? Зачем?

– Ну, мы не могли взять книжку с собой в экспедицию в двадцать девятом году. Она разваливалась в руках. Я сделал кое-какие выписки.

– Где сама книжка?

– Давно истлела. Хотите убедиться в подлинности отрывка, который я вам прочитал? Извольте, ищите книгу Никиты Короба «Заметки об истории и нравах диких кочевников Вуду-Шамбальской губернии». В последний раз она переиздавалась, кажется, в 1852?м, тираж был мизерный, но, возможно, хотя бы в этом вам повезет. Когда-нибудь в одном из многочисленных книгохранилищ или на букинистическом развале вам попадется случайно уцелевший экземпляр. Желаю удачи.

– Ладно. Я понял.

– Боюсь, что не совсем. Если бы вы действительно поняли, вас бы сейчас тут уже не было. Вы бы очень спешили, Фриц, вы бы сделали все возможное, чтобы эту интересную новость хозяин узнал от вас, а не от Сони.

– Дайте мне возможность перекачать файл, из которого взят отрывок.

– О, вот об этом я позаботился заранее. Терпеть не могу, когда посторонние залезают в мой компьютер. Держите! Тут все, что вам нужно. – Старик вытащил из кармана флэшку и кинул Раделу.

Тот поймал на лету и спрятал. В кабинет приковылял Адам, за ним вошел охранник.

– Федор Федорович, чай готов.

– Спасибо, Гоша. Я выпью чуть позже. Мои гости, к сожалению, спешат и вынуждены откланяться. Будь любезен, проводи их.

* * *

Москва, 1918

Кажется, апостол Павел сказал, что у Господа один день как тысяча лет и тысяча лет как один день.

День, плавно вытекший из мокрой ледяной ночи, тянулся бесконечно. К рассвету, через три часа после вливания, икота прекратилась, пульс успокоился. Больной заснул. Зина ушла спать в соседний номер, сказала на прощанье, с сонной счастливой улыбкой:

– Вы, Михаил Владимирович, маг и волшебник.

– Ой, не приведи Господь! Я всего лишь лекарь, не более того, – ответил Михаил Владимирович.

Он хотел добавить: «Погодите, радоваться нечему, надежды все равно нет», но промолчал. Пусть она поспит несколько часов спокойно, жалко ее.

В гостиничном номере было хорошо натоплено, лакей принес настоящий кофе с настоящими бутербродами. Свежий швейцарский сыр на свежем ситнике, толстый слой сливочного масла. Федор ответил на несколько телефонных звонков и сел завтракать вместе с профессором.

– Видите, а вы боялись. Ничего плохого не произошло. Он выживет, я уверен.

– Давай не будем загадывать заранее.

– Вы сомневаетесь? Почему?

– Федя, нам остается только ждать. Животные не погибали сразу. Да, теперь я представляю, что ты чувствовал, когда металась и билась в судорогах серая самка через неделю после вливания.

– Осуждаете меня?

– Нет, нисколько. Я отлично тебя понимаю, Федя. Вероятно, если бы мне довелось обнаружить червя лет на двадцать пять раньше, я бы тоже не удержался. К тому же я уверен, что Володе препарат не мог помочь.

– Почему?

– Не знаю. Уверен, и все. Так же, как сейчас.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошел высокий худой человек, сделал знак рукой, чтобы не вставали, поздоровался и представился шепотом:

– Бокий Глеб Иванович. Вас, Михаил Владимирович, знаю хорошо, правда, до этой минуты заочно. Рад, весьма рад вас видеть. Ну, что наш страдалец?

– Заснул, – шепотом сообщил Федор. – Глеб Иванович, вы кофе хотите?

– Спасибо, Федя. Не откажусь.

Профессор понял, что перед ним тот самый таинственный Бокий, который привел Федю к Ленину. Дворянин, образованный человек, интеллигент. Впрочем, что это такое? Слово, вошедшее в обиход стараниями писателя Боборыкина.

«Среди чекистов тоже есть интеллигентные люди», – повторял иногда Федя и в качестве примера приводил как раз этого Бокия.

Профессор знал, что Глеб Иванович теперь переведен из Петрограда в Москву, занимает высокий пост в какой-то коллегии на Лубянке.

– Михаил Владимирович, расскажите подробно, что с моим другом Белкиным. Федор говорил, но я хотел бы вас послушать.

– Острая почечная недостаточность. Состояние крайне тяжелое. Почки атрофированы, не работают совершенно, в кровь поступают продукты распада. Мочевина, аммиак. Все это с кровотоком идет в мозг и постепенно отравляет его.

У Бокия было приятное тонкое лицо, большие темно-карие глаза красивой формы, но взгляд этих глаз показался профессору тяжелым, нехорошим. То ли потому, что чекист имел привычку смотреть на собеседника слишком долго, пристально, не моргая. То ли он увлекался гипнотическими опытами, пытался подчинить, пронзить насквозь своим взглядом. Довольно скоро Михаил Владимирович устал от разговора с ним, но не подал виду. Продолжал спокойно излагать картину болезни. Ничего не приукрашивал, не смягчал.

– Что могло бы спасти его, как вы думаете? – спросил Бокий.

– Новые почки, – без колебаний ответил Михаил Владимирович.

– То есть пересадка? – нисколько не смутившись, уточнил Бокий. – А что, над этим стоит подумать.

– Это невозможно.

– Однако попытки были. Я знаю, что пересадку конечностей практиковали хирурги древности и средних веков. – Бокий ловко свернул себе папироску, закурил. – Впрочем, риск действительно велик, одно дело конечности, совсем другое – внутренние органы. Почки. Да еще обе сразу. Нет, не стоит тратить время на пустые мечтания. Ну а ваш таинственный паразит, он как поживает?

Вопрос не застал Михаила Владимировича врасплох. Однако он решил взять небольшую паузу. Достал папиросу, размял, попросил прикурить. Спичку для него зажег Федор, хватило мгновения, чтобы обменяться взглядами.

– Думаю, паразит поживает неплохо, – сказал Михаил Владимирович, глядя в глаза Бокия сквозь слои дыма, – он живуч невероятно. Однако у меня образцов не осталось.

– Есть ли шанс пополнить запасы?

– Можно попытаться.

– Что для этого нужно?

– Отправить экспедицию в Вуду-Шамбальскую степь. Там развалины древнего храма сонорхов.

– А почему бы и нет? Вполне, вполне возможно, только сначала надо выбить оттуда японцев и банды атамана Семенова. – Бокий потушил папиросу и поднялся. – Михаил Владимирович, мне бы хотелось побеседовать с вами подробно, без спешки. Но сейчас, к сожалению, время у меня ограничено. Собственно, я зашел повидаться с Матвеем. Сколько ему осталось, как вы считаете?

– Предсказывать трудно. Сутки, двое, не больше.

– Но нельзя исключать, что хотя бы одна почка вдруг возьмет и заработает, – быстро произнес Федор, – такие случаи известны. Возможно самовосстановление органа, ремиссия.

– Вдруг возьмет и заработает! Федор, вам многое можно простить за ваш удивительный оптимизм. Даже завидно, честное слово, – Бокий улыбнулся и посмотрел на профессора. – Скажите, насколько далеко зашло отравление продуктами распада? Мозг еще функционирует?

– Три часа назад Матвей Леонидович был в полном сознании, – ответил профессор, – сейчас он спит.

– Но он вменяем? Бреда, провалов памяти вы не наблюдали?

– Бреда не было, при мне, во всяком случае. Провалы в памяти не исключены, процесс зашел далеко. Но, в общем, Матвей Леонидович пока вполне вменяем.

– Благодарю вас, – Бокий быстро проскользнул в спальню и прикрыл за собой дверь.

– Туберкулезник, – пробормотал профессор, – хроническая форма. Ну, а теперь давай передохнем немного, поговорим о чем-нибудь далеком и хорошем. Оказывается, у тебя богатая акушерская практика. Ну-ка, рассказывай, как ты спас Зину и ее дочь Танечку.

– Ничего сложного не было, кроме двойного обвития пуповины. Ну и обстановка довольно неприятная. Вы помните Худолея?

– А, такой белесый мистик, приятель Володи. Мы нанимали его в качестве учителя математики для Оси. Позволь, при чем здесь этот Худолей?

– Он сожительствовал с Зиной. Она была беременна от него.

– Зина совсем девочка, а ему, помнится, было за сорок.

– Он соблазнил ее, держал при себе тайно, родители ничего не знали, все было разыграно весьма хитро. Будто бы Зина уехала в монастырь, под Вологду, послушницей, и готовится к постригу. Когда пришел срок рожать, младенца хотели подбросить в приют. Я ничего этого не знал, пока Володя не повез меня на квартиру Худолея принимать роды. Это было в декабре шестнадцатого. Именно той ночью Володя простудился, ездил в метель в открытом экипаже.

– Да, я помню. Он вернулся с сильным жаром, Тане сказал, что был у Худолея. Стало быть, ты не только принял роды, но и не позволил отдать ребенка в приют?

Федор не успел ответить, лишь кивнул. Из спальни выглянул Бокий.

– Кажется, мне без вас не обойтись, нужна ваша помощь.

Его улыбка, спокойный тон совершенно не соответствовали тому, что творилось в спальне. Белкин бился в судорогах. Михаил Владимирович схватил фонендоскоп. Федор стал делать успокаивающий массаж головы и ушных раковин.

– Брадикардия. Сульфат атропина подкожно. Хлорид натрия. Норадреналин в капельнице с глюкозой. Кислородную подушку, – сказал профессор.

Федор метнулся от кровати к двери.

– Стой! Куда ты? Не отходи от него! Продолжай! – крикнул профессор. – Все сделаю сам.

Было очевидно, что от массажа судороги затихали.

– Я могу быть чем-нибудь полезен? – спросил Бокий.

– Да. Благодарю вас, нам нужен третий человек, а звать кого-либо некогда. Идемте, поможете мне приготовить капельницу.

– Это и есть тот самый волшебный массаж по доктору Свешникову? – спросил Бокий, когда они вошли в ванную комнату.

– Ничего волшебного. В ушных раковинах, на затылке, на груди, да почти по всему телу много рефлекторных зон. Это знали еще древние китайцы. Они воздействовали с помощью игл, но пальцы тоже могут кое-что, правда, эффект недолгий, но в экстренных случаях помогает. Будьте любезны, вон ту склянку откройте, пожалуйста. Я держу, а вы аккуратно, медленно выливайте. Так, достаточно. Теперь, пожалуйста, возьмите стерилизатор.

– Что?

– Лоток со шприцем. Осторожно, берите через салфетку, он горячий. Сначала нужно слить кипяток. Нет, стойте, позвольте уж я сам. Еще ошпаритесь. Все, благодарю вас.

– Это я вас благодарю, – Бокий улыбнулся и даже поклонился. – Теперь буду детям рассказывать, что мне посчастливилось ассистировать самому профессору Свешникову. Жаль, я не взял с собой свою Леночку, ей было бы интересно с вами познакомиться.

Михаил Владимирович ответил легким поклоном. Они вернулись в спальню. Федор продолжал массаж. Судороги почти стихли.

– Скажите, он придет в сознание? – спросил Бокий.

– В любом случае сейчас ему необходим покой, – Михаил Владимирович закрепил банку капельницы на штативе. – Федя, все, остановись, ты устал. Введи иглу, я держу руку. Глеб Иванович, последняя просьба. Там, у окна, на комоде, кислородная подушка. Не сочтите за труд, подайте, пожалуйста.

Бокий не двинулся с места. Федор и Михаил Владимирович продолжали заниматься больным. Наконец Белкин открыл глаза, пробормотал что-то.

– Теперь даем кислород, – тихо произнес профессор и поднял голову. – Глеб Иванович, да вот же она. – Он встал, сам взял подушку.

– Погодите, – Бокий шагнул к нему навстречу, преградил путь. – Он пришел в себя, мне надо еще побеседовать с ним. Мотя, ты меня слышишь? Ты можешь разговаривать?

Белкин слабо застонал, закрыл и открыл глаза.

– Да, Глеб, я тебя слышу.

– Это невозможно, ему срочно нужен кислород, – сказал профессор.

– С подушкой он говорить не сможет.

– Без подушки он не сможет дышать. Согласитесь, это важнее.

– Не спорю. Всего десять минут, не больше. Будьте любезны выйти. Если что, я позову вас. – Бокий взял подушку из рук профессора, аккуратно положил ее назад, на комод, вернулся к кровати и присел на край.

– Десять минут невозможно долго, мучительно для больного, – сказал профессор.

– Я прошу вас выйти, – повторил Бокий.

Они вышли и плотно закрыли дверь. Оба закурили и некоторое время молчали.

– Немыслимо, – пробормотал Михаил Владимирович, – объясни мне, я не понимаю.

– Да, сразу понять их трудно, – кивнул Федор. – Они другие. Даже самые лучшие из них, все равно совсем другие. – Он склонился к уху профессора и прошептал: – В данном случае речь идет о гигантских суммах. Белкин владеет информацией, которая нигде не записана и может исчезнуть вместе с ним.

Михаил Владимирович ничего не ответил, прикусил губу, покачал головой.

Бокий вышел минут через пятнадцать. По лицу его было видно, что теперь разговор окончен и он вполне удовлетворен результатом.

– К сожалению, ему опять плохо, – сообщил он, – я приглашу к вам какого-нибудь помощника, более толкового и расторопного, чем я. Счастлив был знакомству. Надеюсь, теперь мы станем видеться часто. Всего доброго.

Михаил Владимирович ничего не ответил, кинулся к больному. Трубка с иглой болталась. Белкин задыхался. Дали кислород, сделали несколько вливаний, опять поставили капельницу.

Он так и не пришел в сознание. Вывести его из комы не удалось. В пять часов утра сердце его остановилось. По советскому времени было уже восемь. Федор должен был вернуться в Кремль. Он не мог отлучаться более чем на сутки.

Оглавление