Глава двадцать восьмая

Москва, 1920

Снег растаял. Стало тепло и грязно. Утром выглянуло солнце, как будто был вовсе не ноябрь, а ранняя весна. Михаил Владимирович и Таня шли пешком до Солдатенковской больницы. Михаил Владимирович там иногда оперировал, у Тани начиналась учебная практика.

Ступить на тротуар было невозможно, слякоть по щиколотку, приходилось идти по мостовым, вдоль трамвайных путей. К тому же с крыш срывались огромные сосульки и могли упасть на голову.

Михаил Владимирович шел в своей утепленной шинели, в старых залатанных, но еще крепких сапогах. Таня в черном демисезонном пальто, туго перетянутом ремнем, в мягкой фетровой шляпке, надвинутой до бровей, держала его под руку.

Многие дома превратились в трущобы, негодные для жилья. Но в них все равно жили, устраивали коммуны и рабочие общежития. По утрам вылезали обитатели, в тряпье, в обносках, с неумытыми опухшими лицами, шли на фабрики, заводы, в конторы, на рабфаки.

В домах полопались трубы. Зимой воду ведрами таскали наверх, в квартиры, и лестницы превращались в ледяные горки. Канализация не работала, и был изобретен такой способ: на полу расстилали «Известия», присаживались, потом заворачивали кучи в газету и свертки выбрасывали в форточку. Вообще нужду справляли где придется, в трамвайных будках, подворотнях, прилюдно, без всякого стеснения. Военный коммунизм превратил Москву и все прочие города новой красной России в огромный нужник.

Грязь и вонь стали нормой, словно так и должно быть. Люди не мылись месяцами, не стригли ногтей, чесали вшивые головы. Многие привыкли спать не раздеваясь, не снимая обуви. Добытую снедь прятали под тряпьем своих коек, тут же ели, пили самогон, сходились, образуя подобие семей, ссорились, дрались. И так существовали, обрастая грязью, опускаясь до совершенной дикости, пока не свалит тиф, туберкулез, цинга, чекистская или бандитская пуля.

Впрочем, что-то менялось. В восемнадцатом, девятнадцатом трупы лежали прямо на московских улицах. Их спокойно перешагивали, как бревна. Теперь уж такого не было. Вряд ли убавилось смертей, но убирать стали лучше.

– Папа, чему ты улыбаешься? – спросила Таня.

– Разве? Надо же, я и не заметил, что улыбаюсь. Просто солнца так давно не было. Ну, посмотри, небо чистое, оттенок такой мартовский, теплый, а вон облака. Помнишь, у Пушкина в дневнике – облака, как простокваша?

– Не надо, папочка, – жалобно простонала Таня, – я забыла, какая она на вкус.

– Смотри под ноги. Слякоть похожа на крем-брюле. У Тверского бульвара в кондитерской были такие пирожные…

– Про слякоть тоже у Пушкина в дневнике?

– Нет. Это я только что придумал.

– Еще немного, и люди начнут поедать эту слякоть. Вчера в университете на лекции по гистологии студент упал в голодный обморок. Стали приводить в чувство, расстегнули шинель, а там фуфайка шевелится от вшей.

– Или вошь победит социализм, или социализм победит вошь, – усмехнулся Михаил Владимирович, – правда, не знаю, что страшней.

– Папа, это одно и то же. До переворота такой вшивости не было даже на каторге и в окопах. В страшном сне не могла присниться вот эта, теперешняя, Москва. У нас остались хотя бы воспоминания, а Мишенька ничего другого не видел.

Они вышли на Петровско-Разумовскую. Там было немного чище. У поворота к Верхней Масловке несколько мужчин и женщин сгребали талый снег дворницкими лопатами. Рядом стоял красноармеец, прислонившись к фонарному столбу, грыз семечки, лениво покрикивал:

– Давай, гражданин буржуй, шибче, шибче, неча пустой лопаткой махать, загребай как следоват!

Среди «буржуев» Таня узнала свою бывшую гимназическую учительницу греческого языка, подошла ближе, окликнула:

– Вера Юрьевна, доброе утро.

Учительница не взглянула на нее, не подняла головы, продолжала грести снег.

– Господи, она же глухая! – вспомнила Таня. – Она ходила со слуховым аппаратом, экзамены принимала только письменные, из-за глухоты все время кричала. Ей должно быть за семьдесят, и ее заставляют работать. Удивительно, как она еще держится.

– Наша няня тоже держится, а ей восемьдесят четыре.

– Может, во всей Москве только эти две несгибаемые старушки и выжили? – грустно улыбнулась Таня.

В Москве, правда, почти не осталось стариков, зато появилось много детей. Беспризорники со всей России тянулись ближе к столице, надеясь, что там жизнь лучше, легче добыть еду, найти теплый ночлег. Они шныряли по улицам, по вокзалам, воровали умело и бесстрашно, дикими стаями врезались в толпу, хватали с лотков из корзинок торговцев, что успевали схватить, убегали врассыпную. Девочки от семи до четырнадцати предлагали прохожим себя за хлеб, за ливерную колбасу, за самогонку, кокаин, морфий. Милостыню просили только самые маленькие и слабые. Это было бессмысленно. В голодном, холодном, озлобленном городе не подавал никто.

– Наверное, это и есть самое страшное, – сказала Таня, когда они прошли мимо девочки, одиноко сидевшей на куче мокрого грязного тряпья, у афишной тумбы.

– Что именно? – спросил Михаил Владимирович.

– Вот это. Как мы прошли, ускорили шаг и смотрели мимо, на тумбу, на свежие афиши. Кстати, папа, не хочешь ли ты посетить лекцию в клубе Главнауки? «Шамбала – прообраз коммунизма», читает А. Барченко. Кажется, именно он изобрел шлем для чтения мыслей? Или вот, «Алименты толкают мужчину в объятья проститутки». Выступает Александра Коллонтай. В Политехническом музее диспут Пролеткульта. «Механизация и электрификация поэтического производства». Ну, папа, это же значительно интересней и важней нищей девочки под тумбой.

– Перестань. Нам все равно нечего ей дать.

– Правда, нечего. Ни денег, ни куска хлеба. Сколько раз надо вот так спокойно пройти мимо умирающего ребенка, чтобы стать тупым чудовищем?

– Что ты предлагаешь? Отвести ее в приемник? Ты уверена, что она без тебя не знает туда дорогу?

Таня ничего не ответила, насупилась, спрятала руки в карманы.

На углу Масловки и Коленчатого переулка, у бывшей булочной, столпилась очередь. Валил пар. От него кружилась голова. Две бабы торговали из котлов горячей кашей, накладывали в миски, в кружки, в бумажные кульки. Черпачок настоящей пшенки с топленым маслом стоил баснословно дорого. Счастливчики, у которых имелась нужная сумма, тут же, на улице, быстро, жадно поедали кашу, дочиста вылизывали миски.

– Это еще не голод, – пробормотал Михаил Владимирович. – Вот когда десять человек станут драться до смерти за одну дохлую крысу, тогда можно будет говорить о голоде.

– Теперь ты кого цитируешь? – спросила Таня.

– Моего кремлевского пациента.

– Это входит в программу его социального эксперимента?

– Нет. Это он так шутит.

Дальше несколько минут шли молча. Сзади послышался рев мотора, резкий сигнал автомобильного рожка. Они едва успели отскочить к тротуару. Мимо проехал открытый автомобиль. В нем сидел человек в блестящей черной коже, в белом кашне, в собольей шапке. Было видно, что он молод, румян, упитан. Следом, разбрызгивая грязь из-под колес, тяжело прогрохотал грузовик. В кузове тряслись красноармейцы.

Таня вдруг схватила Михаила Владимировича за руку, потянула ближе к тротуару, тихо, возбужденно заговорила:

– Я хотела тебе рассказать. Слушай. На Тамбовщине огромное восстание. Какой-то эсер, Антонов, поднял мужиков, собрал целую армию. Это еще в сентябре началось, и они ничего поделать не могут. Они в своих газетах называют это «отдельными контрреволюционными выступлениями». Но на самом деле – настоящая партизанская война. Что ты молчишь?

– Тебя слушаю.

– Ты не веришь?

– Когда Деникин взял Орел, а Юденич подходил к Петрограду, я верил. Теперь – не знаю. Война кончилась. Вспомни восторги по поводу февраля и Керенского. Кто убедил государя подписать отречение? Кто допустил этот ужас в Екатеринбурге? Было по крайней мере восемь месяцев, чтобы спасти семью Романовых, устроить побег, отбить. Тогда, летом восемнадцатого, большевики еще не имели регулярной армии. Толпа дезертиров, вооруженных рабочих, матросиков-анархистов. Но они создали себе армию, отличную, сильную, дисциплинированную. Как им это удалось? Соткали из воздуха при помощи заклинаний и магических ритуалов? Почему царские офицеры и генералы стали служить им? Только ли из страха? Только ли потому, что они ввели систему заложников? Если бы речь шла о нескольких сотнях военных, в это можно было бы поверить. Однако к ним перешли десятки, сотни тысяч.

– Да, сотни тысяч перешли к ним. Но война еще идет и не кончится, пока они у власти, – выпалила Таня так громко, что несколько прохожих обернулись.

– Тихо, тихо, – Михаил Владимирович сжал ее руку, ускорил шаг, свернул в проходной двор, оттуда в соседний переулок, – что ты раскричалась на всю улицу? С ума сошла?

– Конечно. Мы все давно сошли с ума, – сказала Таня уже спокойней, почти шепотом. – Разве нормальные люди могут жить во всем этом? Нормальные люди сопротивляются. Тамбов, Воронеж, Саратов, Пенза им уже не принадлежат, там нет никакой советской власти. Десятки тысяч вооруженных крестьян, ремесленников, чиновников, и скоро эта армия дойдет до Москвы.

– Не дойдет, – Михаил Владимирович покачал головой. – Тамбовское восстание они подавят, и не надо тешить себя иллюзиями.

– Это не иллюзии! Мой Павел воюет против них.

– Воевал.

– Папа! – Таня отстранилась, испуганно взглянула ему в глаза. – Ты же сам говорил, все сведенья о погибших недостоверны, списки составляются кое-как, Павел попал в эти списки по ошибке. Он жив!

– Конечно, жив. Я другое имел в виду. Просто война кончилась. Армии Врангеля больше не существует. Но Павел жив, я уверен, и ты уверена. Дай Бог, чтобы об этом никто, кроме нас с тобой, не догадывался.

* * *

Франция, побережье Нормандии, 2007

«Довольно сложно надевать в темноте чужие штаны, но я, кажется, справился, ничего не задел, не сшиб. На ощупь мне удалось определить, что это женские лыжные брюки. Штанины достаточно широки, но вот пояс на своей талии я застегнуть не сумел. Впрочем, умница Соня предусмотрела это. К штанам прилагались резиновые подтяжки. Я нашел еще теплый джемпер и шерстяные носки. Наверное, стоит провести почти час в ледяной воде, а потом еще несколько часов пролежать на земле в мокрой насквозь одежде, чтобы оценить, как это приятно, когда ты в тепле и одет во все сухое. А если к этой радости добавляется кусок хлеба с сыром и сочное большое яблоко, ты понимаешь, что жизнь продолжается и она прекрасна.

Соня появилась довольно скоро. Когда она открыла дверь, я услышал грохот. Окно лаборатории осветилось радужным светом.

– Я пыталась уговорить верных слуг отдохнуть, – сказала она шепотом, – но не получилось. Они остались на своем ответственном посту, хотя сегодня большой праздник, все обязаны веселиться.

Опять грохнуло, да так сильно, что задрожали оконные стекла. Лаборатория на миг осветилась красной вспышкой.

– Я не рискну зажигать свет, но дверь пока можно держать открытой. Я отправила слуг в виварий, животные очень боятся салюта. Но в любой момент кто-то может сюда войти. Я не имею права запираться, даже в ванной. Впрочем, это невозможно, замков тут нет. Вот ваш чай.

– Что за праздник?

– День седьмого посвящения Великого Магистра. Видите ли, дней рождений у них не бывает, принято считать, что они живут всегда. Новый год давно отменили, у них другое летоисчисление, они отмеряют время по сменам сезона. О христианских праздниках не может быть речи, за одно лишь упоминание Рождества и Пасхи попадешь на скамью подсудимых и получишь высшую меру по самой страшной статье: покушение на Великого Магистра.

– Что значит у них высшая мера? – спросил я.

– Да, ничего оригинального. Убивают. Можно, я не буду рассказывать, каким образом?

– Конечно, мне это совсем не интересно. Лучше расскажите, как вы к ним попали.

– А вы?

– Ну, это долгая история, на самом деле я не намерен тут задерживаться. Мне кажется, будет куда приятней вам и мне поделиться впечатлениями где-нибудь в другом месте.

– Эй, вы серьезно? Вы разве не понимаете, что отсюда сбежать нельзя? – Она вдруг выскользнула и закрыла дверь.

Сквозь щель под дверью просочилась полоска света, и я услышал скрипучий женский голос:

– Мисс Денни, что вы тут делаете в темноте?

– Любуюсь салютом, дорогая Гертруда.

– Правда? Но из окон второго этажа, особенно из вашей спальни, видно значительно лучше.

– Дело в том, что в спальне есть большой соблазн прилечь. Я прилягу, сразу усну и пропущу самое интересное. Я так люблю фейерверки. Да погасите вы свет, смотрите, сейчас будут синенькие и зелененькие.

Свет погас, после нескольких залпов скрипучий голос произнес:

– Мисс Денни, вы взяли с собой чай. Вы его уже выпили? Позвольте, я заберу чашку. Где она?

– Гертруда, смотрите, огоньки розовые и лиловые, ах, какая прелесть! Да здравствует Великий Магистр!

– Да здравствует Великий Магистр! – трижды повторил скрипучий голос.

В этот момент дверь приоткрылась, протянулась рука, я успел сунуть в нее чашку, дверь тут же закрылась.

– Возьмите, Гертруда. Я уже выпила.

– Мисс Денни, я рада, что у вас сегодня веселое настроение и хороший аппетит.

– Еще бы, такой праздник. А скажите, завтра будет небесный бал?

– Разумеется, как только рассветет. Хотите полюбоваться?

– Очень хочу. Это, должно быть, изумительное зрелище.

– Странно, мисс Денни. Прежде вы отказывались смотреть. Когда был фейерверк, вы задергивали шторы, затыкали уши. Во время небесного бала не выходили из лаборатории.

– Гертруда, я была не права. Я просто переживала за своих животных, но теперь, я знаю, они привыкли, и могу радоваться празднику вместе с вами, от всей души. Да здравствует Великий Магистр!

Несколько залпов заглушили конец разговора. Дверь приоткрылась.

– Ушла, чертова кукла. Но в любой момент может вернуться, либо она, либо ее муженек.

– Что такое небесный бал? – спросил я.

– Утром услышите. Стадо самолетов взлетает, кувыркается в воздухе, выстраивает разные фигуры, буквы, цифры. Как правило, это семерка, «ВМ», то бишь Великий Магистр.

– Где аэродром?

– Тут, совсем близко, за лесом.

– Что за самолеты? Какая там охрана?

– Самолеты маленькие, разноцветные. Специальной охраны, кажется, нет. Тут вся территория охраняется. Стена проходит как раз за аэродромом. Через каждые пятьдесят метров вышка, прожектор, двое часовых. Они никогда не спят и вооружены до зубов. Джозеф, вы хотите сказать, что умеете управлять самолетом?

– Соня, я хочу сказать, что нам понадобится теплая одежда, запас пресной воды, еды из расчета на сутки. Но, впрочем, можно обойтись и без этого. Главное, не терять времени.

Я боялся, что она воскликнет: вы сошли с ума, это невозможно, они нас убьют. Я готов был уйти один, однако мне очень не хотелось ее тут оставлять.

– Учтите, я плохо бегаю, не умею плавать и не могу ударить человека, – сказала она. – И еще, я панически боюсь летать на самолетах.

– Я тоже не умею плавать. Но когда я удирал от них и вместе с машиной сорвался в озеро, я об этом не подумал, и видите – не утонул.

Она отвела меня в теплицу. Там удобно было спрятаться, и вряд ли кто-нибудь вроде Гертруды решил бы сейчас туда заглянуть. Фейерверки следовали один за другим, а ими полагалось любоваться и после каждого залпа громко славить Великого Магистра.

Ждать мне пришлось довольно долго. Я не надеялся, что нам удастся перелететь океан и приземлиться на одном из комфортабельных европейских аэродромов. Я рассчитывал долететь до нейтральных вод, дождаться на бреющем полете появления какого-нибудь судна, прыгнуть в воду и продержаться, пока не подберут. Пусть мы оба не умеем плавать, но в самолете обязательно найдется пара спасательных жилетов.

Я сидел в густых ароматных кустах. Каждые пять минут громыхали залпы, и стеклянная теплица озарялась, пронизывалась насквозь то алым, то синим огнем. За вспышками следовал отдаленный рык, множество голосов славили Великого Магистра.

И вдруг в теплице вспыхнул свет. Я перестал дышать.

– Вот эти астры я посадила специально к празднику, – услышал я голос Сони. – У меня была мечта отправить букет супруге его высокопревосходительства.

– Как трогательно, мисс Денни. Позвольте ножницы, я сама нарежу.

– О нет, Гертруда, не трудитесь. Выбирать и резать цветы буду я. А вы, пожалуйста, преподнесите их от моего имени нашей благодетельнице, нашей драгоценной мадам.

Защелкали ножницы, я решился слегка отодвинуть ветку. Соня, сидя на корточках, резала стебли. Над ней, сложив на животе руки, возвышалась Гертруда.

Когда я слышал скрипучий голос, я представлял себе костлявую старуху со сморщенным лицом. Но увидел я нечто иное. Боком ко мне стояла молодая, крепко сбитая бабенка в комбинезоне цвета хаки, перетянутом портупеей. Мощный бюст украшен какими-то значками и медальками. Над бюстом маленькая голова, туго повязанная красной косынкой, плоский бульдожий профиль.

– Гертруда, вот, ровно семь астр, самых лучших. У вас найдется ленточка?

– Конечно, мисс Денни, я оформлю букет и отнесу ее высокопревосходительству. Не хотите ли написать что-нибудь? У меня есть красивая праздничная открытка.

– Нет, Гертруда, будет лучше, если вы передадите на словах от меня самые теплые, самые искренние поздравления. Идите же, дорогая, я так волнуюсь. Когда вернетесь, обязательно расскажете все подробно.

– Хорошо, мисс Денни. Чем вы намерены заниматься в мое отсутствие?

– Я буду ждать вас тут, полью свои травки, полюбуюсь фейерверком.

Гертруда удалилась.

– Не вздумайте вылезать, – сказала Соня, – только когда я погашу свет.

Кроме фляги с водой ей ничего не удалось раздобыть.

– Я могла бы одолжить вам пару башмаков, но мои на вас не налезут, – сказала она.

– Не беда, добегу босиком, а потом, в самолете, надену носки.

Мы выскользнули из теплицы и помчались через рощу. Залпы следовали один за другим, фейерверк продолжался уже, наверное, часа три. Стреляли где-то позади нас, возле дворца.

Путь оказался недолгим. Сосны расступились, я увидел большое летное поле. Очередной залп осветил ряды спортивных самолетов, высокую крепостную стену, две вышки. Поле и небо пылали изумрудным и сапфировым огнем, с вышек раздался дружный хор нескольких мужских голосов:

– Да здравствует Великий Магистр!

– Нам повезло, – прошептала Соня, – они погасили прожектора, чтобы любоваться фейерверком.

– Нам повезет еще больше, если они уже залили баки.

– В этом можете не сомневаться, они очень предусмотрительны и аккуратны, к празднику все должно быть готово заранее.

Самолетов стояло штук двадцать, все одной модели, но разных цветов. Я выбрал крайний, подальше от вышек, поближе к взлетной полосе.

Я неплохо водил автомобиль, однако за штурвал самолета мне браться не приходилось. Впрочем, несколько раз я сидел рядом с моим другом летчиком и видел, что и как нужно делать. Я не стал говорить об этом Соне.

Забраться в кабину без трапа оказалось непросто. В промежутках между залпами становилось темно и тихо, действовать приходилось на ощупь. Когда мы очутились на кожаных сиденьях, вспыхнули прожектора. Часовые хоть и были увлечены фейерверком, а все равно сохраняли бдительность.

Они не знали, в каком мы самолете, но поняли это, когда я вырулил на взлетную полосу, и открыли отчаянную стрельбу. Взвыла сирена, вспыхнули разом несколько десятков мощных прожекторов. Стрекот мотора показался мне волшебной музыкой, соловьиной трелью, хотя он был едва слышен сквозь вой сирены, выстрелы, крики охранников. Несколько фигур мчались нам наперерез, к взлетной полосе. Когда им осталось добежать пару десятков метров, мы оторвались от земли.

Самолет спокойно, уверенно набирал высоту. Это была хорошая, легкая и послушная машина. Выстрелы звучали все тише, глуше, свет прожекторов таял, уходил вниз, крепость исчезла, мы летели в ночном тумане над океаном неизвестно куда».

– Вот и все, – сказала Соня и закрыла тетрадь.

Она дочитала рукопись до последней строчки и не знала, существует ли продолжение.

За иллюминатором висела белесая туманная мгла. По ее расчетам, было около одиннадцати утра. Пару часов назад Чан принес завтрак, обычно здесь завтракают в девять.

Соня надела унты, куртку. Она хотела выйти на палубу, но с удивлением обнаружила, что дверь каюты заперта, и вдруг поняла, что яхта встала на якорь. Конечно, можно было давно уж догадаться. Чан, когда явился забирать посуду, попросил, чтобы она написала список, чего ей нужно из белья, одежды, косметики.

– Хозяин велел подробно, все размеры, ничего не забывать.

Чан терпеливо стоял и ждал, пока она писала. А потом незаметно, беззвучно запер каюту.

Соня кинулась к иллюминатору, но из-за тумана ничего не увидела, зато услышала треск мотора. Похоже, возле яхты остановился катер. Кто-то закричал:

– Месье, пуасон, пуасон!

Яхта кинула якорь довольно далеко от берега. На катере подплыли торговцы рыбой. Ну и что?

Соня принялась колотить в дверь. Через минуту явился Чан.

– У меня кончились сигареты. Будь любезен, принеси. Мы стоим или плывем?

– Мы плывем, мадам, сигареты, одну минуту.

– Подожди, что ты врешь? – Соня вцепилась в лацкан его белой униформы. – Почему ты запер дверь?

– Мадам не волнуйся, Чан запер из-за шторма, нельзя на палубу, волна сильная, может смыть. – Он осторожно отцепил ее пальцы от лацкана и, пятясь задом, выскользнул за дверь.

– Что за бред? Какой шторм? Полный штиль, – пробормотала Соня, толкнула дверь, но, разумеется, было заперто.

Она опять бросилась к иллюминатору, заметила смутный желтый огонек, услышала, как тот же голос настойчиво предлагает «фрут де мер». Яхту качнуло, будто правда поднимались волны.

Соня заметалась по маленькой каюте. Схватила тетрадь, положила в сумку, но тут же вытащила и сунула за пояс джинсов, под свитер. Яхту еще раз качнуло, так сильно, что Соня чуть не упала, села на койку. На подушке лежал плюшевый медвежонок. Она спрятала его во внутренний карман куртки. Яхту качнуло в третий раз. Дверь открылась.

– Ваши сигареты, мадам, – произнес Чан и вдруг странно дернулся, открыл рот, изумленно вытаращил глаза.

Из-за его плеча вылезла рука и зажала ему рот. Чан стал медленно оседать. За ним Соня увидела незнакомого мужчину в черном свитере.

– Подъем! – сказал он по-русски.

На верхней ступеньке лестницы их встретил Макс.

– Ты не уйдешь, Софи. Ты должна найти ответ, это твой долг, твой крест. Ты не можешь все бросить и забыть. Цисты у нас. У тебя ничего не осталось.

Соня заметила пистолет в его руке.

Макс хотел сказать еще что-то, но не успел. Кто-то сзади схватил его за ноги, он громко вскрикнул, выронил пистолет.

На палубе Соня увидела двоих незнакомых мужчин. У борта покачивался маленький катер. В нем стоял четвертый мужчина.

– Прыгай, – сказал первый, в черном свитере.

– Давай, не бойся. Ловлю, – подбодрил Соню тот, что ждал в катере.

– Ой, мамочки, – прошептала Соня и прыгнула.

Ее поймали, придержали, чтобы не свалилась, усадили на скамейку. Вслед за ней по очереди прыгнули остальные. Взвыл мотор. Мужчина в черном свитере сел с ней рядом и спросил:

– Руки, ноги целы, ничего не болит?

Она помотала головой.

– Значит, сейчас причалим, на машине до Парижа часа три езды. Дедушка ваш прилетел, волнуется. Ну, ладно, отдыхайте. Кстати, меня Дима зовут, – он легонько сжал ей пальцы и вытащил мобильник.

– Иван Анатольевич, все. Да нет, нормально, тихо, мирно, без жертв. Вот тут рядышком сидит. Мгм, даю, – он протянул Соне трубку.

Из-за рева мотора почти ничего не было слышно. Дима кричал, Зубов из трубки тоже кричал:

– Ну, ты в порядке? Соня, отзовись!

Соня пыталась ответить, но голос осип, она только кашляла и всхлипывала в трубку.

Катер мчался к пристани. Яхта исчезла в клочьях тумана, будто и не существовала вовсе.

Оглавление