СКУКА ЖИЗНИ

По наблюдению опытных людей, нелегко расстаютсяс здешнею жизнью и старцы; при этом они нередкообнаруживают свойственные их возрасту — скупость ижадность, а также мнительность, малодушие,строптивость, неудовольствие и т. д. («Практическое руководство длясвященнослужителей». П. Нечаев) У полковницы Анны Михайловны Лебедевой умерлаединственная дочь, девушка-невеста. Эта смертьповлекла за собою другую смерть: старуха,ошеломленная посещением бога, почувствовала, что всёее прошлое безвозвратно умерло и что теперьначинается для нее другая жизнь, имеющая очень малообщего с первою… Она беспорядочно заторопилась. Прежде всего онапослала на Афон тысячу рублей и пожертвовала накладбищенскую церковь половину домашнего серебра.Немного погодя она бросила курить и дала обет не естьмяса. Но от всего этого ей нисколько не полегчало, анапротив, чувство старости и близости смертистановилось всё острее и выразительней. Тогда АннаМихайловна продала за бесценок свой городской дом ибез всякой определенной цели поспешила к себе вусадьбу. Раз в сознании человека, в какой бы то ни былоформе, поднимается запрос о целях существования иявляется живая потребность заглянуть по ту сторонугроба, то уж тут не удовлетворят ни жертва, ни пост, нимыканье с места на место. Но, к счастью для АнныМихайловны, тотчас по приезде ее в Женино, судьбанавела ее на случай, который заставил ее надолгозабыть о старости и близкой смерти. Случилось, что вдень ее приезда повар Мартын облил кипятком себе обеноги. Поскакали за земским доктором, но дома его незастали. Тогда Анна Михайловна, брезгливая ичувствительная, собственноручно омыла раныМартына, смазала их спуском и наложила на обе ногиповязки. Всю ночь просидела она у постели повара.Когда, благодаря ее стараниям, Мартын пересталстонать и уснул, душу ее, как потом она рассказывала,что-то «осенило». Ей вдруг показалось, что перед нею,как на ладони, открылась сь, что перед нею,
как на ладони, открылась

{05165}

цель ее жизни… Бледная, свлажными глазами, она благоговейно поцеловала в лобспящего Мартына и стала молиться. После этого Лебедева занялась лечением. В днигреховной, неряшливой жизни, о которой онавспоминала теперь не иначе как с отвращением, ей, отнечего делать, приходилось много лечиться. Кроме того,в числе ее любовников были доктора, от которых онакое-чему научилась. То и другое пригодилось ей теперькак нельзя кстати. Она выписала аптечку, несколькокниг, газету «Врач» и смело приступила к лечению.Сначала у нее лечились обитатели одного толькоЖенино, потом же к ней стала стекаться публика изовсех окрестных деревень. — Представьте, моя милая! — хвалилась она попадьемесяца через три после приезда, — вчера у меня былошестнадцать больных, а сегодня так целых двадцать!Так я утомилась с ними, что едва на ногах стою. Весьопий у меня вышел, представьте! В Гурьине эпидемиядизентерии! Каждое утро, просыпаясь, она вспоминала, что ееждут больные, и сердце ее обливалось приятнымхолодком. Одевшись и наскоро напившись чаю, онаначинала приемку. Процедура приемки доставляла ейневыразимое наслаждение. Сначала она медленно, какбы желая продлить наслаждение, записывала больныхв тетрадку, потом вызывала каждого по очереди. Чемтяжелее страдал больной, чем грязнее и отвратительнеебыл его недуг, тем слаще казалась ей работа. Ничто ейне доставляло такого удовольствия, как мысль, что онаборется со своею брезгливостью и не щадит себя, и онанарочно старалась подольше копаться в гнойных ранах.Бывали минуты, что она, словно упоенная безобразиеми зловонием ран, впадала в какой-то восторженныйцинизм, когда являлось нестерпимое желаниенасиловать свою природу, и в эти минуты ей казалось,что она стоит на высоте своего призвания. Она обожаласвоих пациентов. Чувство подсказывало ей, что это ееспасители, а рассудочно она хотела видеть в них неотдельных личностей, не мужиков, а нечто абстрактное- народ! Потому-то она была с ними необыкновенномягка, робка, краснела перед ними за свои ошибки и наприемках всегда имела вид виноватой… и на
приемках всегда имела вид виноватой…

{05166}

После каждой приемки, которая отнимала большеполудня, она, утомленная, красная от напряжения ибольная, спешила занять себя чтением. Читала онамедицинские книги или тех из русских авторов, которыенаиболее подходили к ее настроению. Зажив новой жизнью, Анна Михайловнапочувствовала себя свежей, довольной и почтисчастливой. Большей полноты жизни она и не хотела. Атут еще, точно в довершение счастья, как бы вместодесерта, обстоятельства сложились так, что онапомирилась со своим мужем, перед которымчувствовала себя глубоко виноватой. Лет 17 тому назад,вскоре после рождения дочери, она изменила своемумужу Аркадию Петровичу и должна была разойтись сним. С тех пор она его не видала. Служил он где-то наюге в артиллерии батарейным командиром и изредка,раза два в год, присылал дочери письма, которые тастарательно прятала от матери. После же смерти дочериАнна Михайловна неожиданно получила от негобольшое письмо. Старческим, расслабленным почеркомписал он ей, что со смертью единственной дочери онпотерял последнее, что привязывало его к жизни, что онстар, болен и жаждет смерти, которой в то же времябоится. Он жаловался, что всё ему надоело иопротивело, что он перестал ладить с людьми и ждет недождется того времени, когда сдаст батарею и уйдетподальше от дрязг. В заключение он просил жену богаради молиться за него, беречь себя и не предаватьсяунынию, У стариков завязалась усердная переписка.Насколько можно было понять из последующих писем,которые все были одинаково слезливы и мрачны,полковнику приходилось жутко не от одних толькоболезней и лишения дочери: он залез в долги,перессорился с начальством и с офицерством, запустилсвою батарею до невозможности сдать ее и т. д.Переписка между супругами продолжалась около двухлет и кончилась тем, что старик подал в отставку иприехал на житье в Женино. Приехал он в февральский полдень, когда женинскиестройки прятались за высокими сугробами и впрозрачном, голубом воздухе вместе с крепким,трескучим морозом стояла мертвая тишина. Глядя в окно, как он вылезал из саней, АннаМихайловна не узнала в нем своего мужа. Это былмаленький, узнала в нем своего мужа. Это был
маленький,

{05168}

сгорбленный старичок, совсем уже дряхлыйи развинченный. Анне Михайловне прежде всегобросились в глаза старческие складки на его длиннойшее и тонкие ножки с туго сгибаемыми коленями,похожие на искусственные ноги. Расплачиваясь сямщиком, он долго ему что-то доказывал и взаключение сердито плюнул. — Даже говорить с вами противно! — услышалаАнна Михайловна старческое брюзжанье. — Пойми, чтопросить на чай безнравственно! Каждый долженполучать только то, что он заработал, да! Когда он вошел в переднюю, Анна Михайловнаувидела желтое лицо, не подрумяненное даже морозом,с выпуклыми рачьими глазами и с жидкой бородкой, вкоторой седые волосы мешались с рыжими. АркадийПетрович одной рукой обнял свою жену и поцеловал еев лоб. Взглянув друг на друга, старики как будто чего-тоиспугались и страшно сконфузились, точно им сталостыдно своей старости. — Ты как раз вовремя! — поспешила заговоритьАнна Михайловна. — Только сию минуту на столсобрали! Отлично ты покушаешь с дороги! Сели обедать. Первое блюдо съели молча. АркадийПетрович вынул из кармана толстый бумажник ирассматривал какие-то записочки, а его женастарательно приготовляла салат. У обоих за спинамибыли груды материала для разговора, но ни тот, нидругая не касались этих груд. Оба чувствовали, чтовоспоминание о дочери вызовет острую боль и слезы, аот прошлого, как из глубокой, уксусной бочки, веялодухотой и мраком… — А, ты не ешь мяса! — заметил Аркадий Петрович. — Да, я дала обет не есть ничего мясного… — тихоответила жена. — Что ж? Это не повредит здоровью… Еслихимически разобрать, то рыба и всё вообще постноесостоит из тех же элементов, как и мясо. В сущности,ничего нет постного… («Для чего это я говорю?» -подумал старик.) Этот, например, огурец так жескоромен, как и цыпленок… — Нет… Когда я ем огурец, то знаю, что его нелишали жизни, не проливали крови… — Это, моя милая, оптический обман. С огурцом тысъедаешь очень много инфузорий, да и сам огурец даешь очень много инфузорий, да и сам огурец

{05169}

разве не жил? Растения ведь тоже организмы! А рыба? «К чему я эту чепуху говорю?» — подумал еще разАркадий Петрович и тотчас же начал быстрорассказывать об успехах, которые делает теперь химия. — Просто чудеса! — говорил он, с трудомпережевывая хлеб. — Скоро химически будутприготовлять молоко и дойдут, пожалуй, до мяса! Да!Через тысячу лет в каждом доме вместо кухни будетхимическая лаборатория, где из ничего не стоящих газови тому подобное будут приготовлять всё что хочешь! Анна Михайловна глядела на его беспокойнобегающие рачьи глаза и слушала. Она чувствовала, чтостарик говорит о химии только для того, чтобы незаговорить о чем-нибудь другом, но, тем не менее, еготеория о постном и скоромном заняла ее. — Ты генералом вышел в отставку? — спросила она,когда он вдруг умолк и начал сморкаться. — Да, генералом… Ваше превосходительство… Генерал говорил весь обед, не умолкая, и обнаружилтаким образом чрезмерную болтливость — свойство,какого во времена оны, в молодости, Анна Михайловнане знала за ним. От его болтовни у старухи разболеласьголова. После обеда он отправился к себе в комнату наотдых, но, несмотря на утомление, ему не удалосьуснуть. Когда перед вечерним чаем вошла к немустаруха, он лежал, скорчившись, под одеялом, таращилглаза на потолок и испускал прерывистые вздохи. — Что с тобой, Аркадий? — ужаснулась АннаМихайловна, взглянув на его посеревшее и вытянутоелицо. — Ни… ничего… — проговорил он. — Ревматизм. — Отчего же ты не скажешь? Может быть, я могупомочь тебе! — Нельзя помочь… — Если ревматизм, то йодом помазать…салицилового натра внутрь… — Чепуха всё это… Восемь лет лечился… Не стучитак ногами! — крикнул вдруг генерал настаруху-горничную, злобно вытаращив на нее глаза. -Стучит, как лошадь! Анна Михайловна и горничная, давно уже отвыкшиеот такого тона, переглянулись и покраснели. Заметив о тона, переглянулись и покраснели. Заметив

{05170}

их смущение, генерал поморщился и отвернулся к стене. — Я должен предупредить тебя, Анюта… -простонал он. — У меня несноснейший характер! Кстарости я брюзгой стал… — Переломить себя надо… — вздохнула АннаМихайловна. — Легко сказать: надо! Надо, чтоб и боли не было, давот не слушается природа нашего «надо»! Ох! А ты,Анюта, выйди… Во время боли присутствие людей меняраздражает… Говорить тяжело… Протекли дни, недели, месяцы, и Аркадий Петровичмало-помалу освоился на новом месте: он привык и кнему привыкли. На первых порах он жил в домебезвыходно, но старость и тяжесть его несноснейшегохарактера чувствовались во всем Женине.Обыкновенно просыпался он очень рано, часа в четыреутра; день его начинался с пронзительного старческогокашля, будившего Анну Михайловну и всю прислугу.Чтобы убить чем-нибудь длинное время от раннего утрадо обеда, он, если ревматизм не сковывал его ног,бродил по всем комнатам и придирался к беспорядкам,которые виделись ему всюду. Его раздражало всё:леность прислуги, громкие шаги, пение петухов, дым изкухни, церковный звон… Он брюзжал, бранился, гонялприслугу, но после каждого бранного слова хватал себяза голову и говорил плачущим голосом: — Боже, какой у меня характер! Невыносимыйхарактер! А за обедом он много ел и без умолку болтал. Говорилон о социализме, о новых военных реформах, о гигиене,а Анна Михайловна слушала и чувствовала, что всё этоговорилось для того только, чтобы не говорить о дочерии о прошедшем. Обоим всё еще в присутствии друг другабыло неловко и как будто чего-то стыдно. Тольковечерами, когда в комнатах стояли сумерки и за печкойуныло покрикивал сверчок, эта неловкость исчезала.Они сидели рядом, молчали, и в это время души ихсловно шептались о том, чего они оба не решалисьвысказывать вслух. В это время они, согревая другдруга остатками жизненной теплоты, отличнопонимали, о чем думает каждый из них. Но вносилагорничная лампу, и старик опять принимался болтатьили брюзжать тарик опять принимался болтать
или брюзжать

{05171}

на беспорядки. Дела у него не былоникакого. Анна Михайловна хотела было втянуть его всвою медицину, но на первой же приемке он зевал ихандрил. Привязать его к чтению тоже не удалось.Читать долго, часами, он, привыкший на службе кчтению урывками, не умел. Достаточно ему былопрочесть 5-6 страничек, чтобы он утомлялся и снималочки. Но наступила весна, и генерал резко изменил свойобраз жизни. Когда от усадьбы в зеленое поле и кдеревне забегали свежепротоптанные тропинки и надеревьях перед окнами закопошились птицы, оннеожиданно для Анны Михайловны стал ходить вцерковь. Ходил он в церковь не только по праздникам,но и в будни. Такое религиозное усердие началось спанихиды, которую старик тайком от жены отслужил подочери. Во время панихиды он стоял на коленях, клалземные поклоны, плакал, и ему казалось, что он горячомолился. Но то была не молитва. Отдавшись весьотеческому чувству, рисуя в памяти черты любимойдочери, он глядел на иконы и шептал: — Шурочка! Дитя мое любимое! Ангел мой! Это был припадок старческой грусти, но стариквообразил, что в нем происходит реакция, переворот. Надругой день его опять потянуло в церковь, на третийтоже… Из церкви возвращался он свежий, сияющий, сулыбкой во всё лицо. За обедом темою для егонеумолкаемой болтовни служила уже религия ибогословские вопросы. Анна Михайловна, входя к немув комнату, несколько раз заставала его заперелистыванием Евангелия. Но, к сожалению, эторелигиозное увлечение продолжалось недолго. Послеодного особенно сильного припадка ревматизма,который продолжался целую неделю, он уже не пошел вцерковь: как-то не вспомнил, что ему нужно идти кобедне… Ему вдруг захотелось общества. — Не понимаю, как это можно жить без общества! -стал он брюзжать. — Я должен сделать соседям визиты!Пусть это глупо, пусто, но, пока я жив, я долженподчиняться условиям света! Анна Михайловна предложила ему лошадей. Онсделал соседям визиты, но уж во второй раз к ним непоехал. Потребность быть в обществе людейудовлетворялась ебность быть в обществе людей
удовлетворялась

{05172}

тем, что он семенил по деревне ипридирался к мужикам. Однажды утром он сидел в столовой перед открытымокном и пил чай. Перед окном в палисаднике околокустов сирени и крыжовника сидели на скамьяхмужики, пришедшие к Анне Михайловне лечиться.Старик долго щурил на них глаза, потом забрюзжал: — Ces moujiks… Объекты гражданской скорби…Чем от болезней лечиться, вы бы лучше пошликуда-нибудь от подлостей и гадостей полечиться. Анна Михайловна, обожавшая своих пациентов,оставила разливать чай и с немым удивлениемпоглядела на старика. Пациенты, не видавшие в домеЛебедева ничего, кроме ласки и теплого участия, тожеудивились и поднялись с мест. — Да, господа мужички… ces moujiks… — продолжалгенерал. — Удивляете вы меня. Очень удивляете! Ну,не скоты ли? — повернулся старик к Анне Михайловне.- Уездное земство дало им взаймы для посева овса, аони взяли да и пропили этот овес! Не один пропил, недвое, а все! Кабатчикам некуда было овес ссыпать…Хорошо это? — повернулся генерал к мужикам. — А?Хорошо? — Оставь, Аркадий! — прошептала АннаМихайловна. — Вы думаете, земству этот овес даром достался?Какие же вы после этого граждане, если вы неуважаете ни своей, ни чужой, ни общественнойсобственности? Овес вот вы пропили… лес вырубили итоже пропили… воруете всё и вся… Моя жена вас лечит,а вы у нее забор разворовали… Хорошо это? — Довольно! — простонала генеральша. — Пора за ум взяться… — продолжал брюзжатьЛебедев. — Глядеть на вас стыдно! Ты вот, рыжий,пришел лечиться — нога у тебя болит? — а непозаботился дома ноги помыть… На вершок грязи!Надеешься, невежа, что тут обмоют! Вбили себе вголову, что они ces moujiks, ну и воображают, что ужмогут верхом на людях ездить. Венчал поп какого-тоФедора, здешнего столяра. Столяр ему ни копейки незаплатил. «Бедность! — говорит. — Не могу!» Ну ладно.Только поп говорит. — Не могу!» Ну ладно.
Только поп

{05173}

заказывает этому Федору полочку длякниг… Что ж ты думаешь? Раз пять он к попу заполучением приходил! А? Ну, не скотина ли? Сам попуне заплатил, а… — У попа и без того денег много… — угрюмопробасил один из пациентов. — А ты почем знаешь? — вспыхнул генерал,вскакивая и высовываясь в окно. — Ты нештозаглядывал попу в карман? Да будь он хоть миллионер,а ты не должен пользоваться даром его трудами! Сам недаешь даром, так и не бери даром! Ты не можешь себепредставить, какие у них мерзости творятся! -повернулся генерал к Анне Михайловне. — Тыпобывала бы на их судах да на сходах! Это разбойники! Генерал не унялся, даже когда началась приемка. Онпридирался к каждому больному, передразнивал,объяснял все болезни пьянством и распутством. — Ишь какой худой! — ткнул он одного пальцем вгрудь. — А отчего? Есть нечего! Пропил всё! Ведь тыовес земский пропил? — Что и говорить, — вздохнул больной, — преждепри господах лучше было… — Врешь! Лжешь! — вспылил генерал. — Ведь тыговоришь это не искренно, а чтобы лесть сказать! На другой день генерал опять сидел у окна ипропекал больных. Это занятие увлекло его, и он сталсидеть у окна ежедневно. Анна Михайловна, видя, чтоее супруг не унимается, начала принимать больных вамбаре, но генерал добрался и до амбара. Старуха сосмирением сносила это «испытание» и выражала свойпротест только тем, что краснела и раздавалаобруганным больным деньги; когда же больные,которым генерал пришелся сильно не по вкусу, сталиходить к ней всё реже и реже, она не выдержала.Однажды за обедом, когда генерал сострил что-тонасчет больных, глаза ее вдруг налились кровью и полицу забегали судороги. — Я просила бы тебя оставить моих больных впокое… — сказала она строго. — Если ты чувствуешьпотребность изливать на ком-нибудь свой характер, тобрани меня, а их оставь… Благодаря тебе они пересталиходить лечиться. — Ага, перестали! — ухмыльнулся генерал. -Обиделись! Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав.Хо-хо… А это, Анюта, хорошо, что они перестали ходить. это, Анюта, хорошо, что они перестали ходить.

{05174}

Я очень рад… Ведь твое лечение не приносит ничего,кроме вреда! Вместо того чтоб лечиться в земскойбольнице у врача, по правилам науки, они ходят к тебеот всех болезней содой да касторкой лечиться. Большойвред! Анна Михайловна пристально поглядела на старика,подумала и вдруг побледнела. — Конечно! — продолжал болтать генерал. — Вмедицине прежде всего нужны знания, а потом ужфилантропия, без знаний же она — шарлатанство… Да ипо закону ты не имеешь права лечить. По-моему, тыгораздо больше принесешь пользы больному, если грубопогонишь его к врачу, чем сама начнешь лечить. Генерал помолчал и продолжал: — Если тебе не нравится мое обращение с ними, тоизволь, я прекращу разговоры, хотя, впрочем… еслирассуждать по совести, искренность по отношению кним гораздо лучше молчания и поклонения. АлександрМакедонский великий человек, но стульев ломать неследует, так и русский народ — великий народ, но изэтого не следует, что ему нельзя в лицо правдуговорить. Нельзя из народа болонку делать. Эти cesmoujiks такие же люди, как и мы с тобой, с такими женедостатками, а потому не молиться на них, неняньчиться, а учить их нужно, исправлять… внушать… — Не нам их учить… — пробормотала генеральша. -Мы у них поучиться можем. — Чему это? — Мало ли чему… Да хоть бы… трудолюбию… — Трудолюбию? А? Ты сказала: трудолюбию? Генерал поперхнулся, вскочил из-за стола и зашагалпо комнате. — А я разве не трудился? — вспыхнул он. -Впрочем… я интеллигент, я не moujik, где же мнетрудиться? Я… я интеллигент! Старик не на шутку обиделся, и его лицо приняломальчишески-капризное выражение. — Через мои руки тысячи солдат прошло… яоколевал на войне, схватил на всю жизнь ревматизм и…и я не трудился! Или, скажешь, мне у этого твоегонарода страдать поучиться? Конечно, разве я страдалкогда-нибудь? Я потерял родную дочь… то, чтопривязывало потерял родную дочь… то, что
привязывало

{05175}

еще к жизни в этой проклятой старости! Ия не страдал! При внезапном воспоминании о дочери старики вдругзаплакали и стали утираться салфетками. — И мы не страдаем! — всхлипывал генерал, даваяволю слезам. — У них есть цель жизни… вера, а у насодни вопросы… вопросы и ужас! Мы не страдаем! Оба старика почувствовали друг к другу жалость.Они сели рядом, прижались друг к другу и проплакаливместе часа два. После этого они смело уже глядели вглаза один другому и смело говорили о дочери, опрошедшем и о грозившем будущем. Вечером легли они спать в одной комнате. Старикговорил без умолку и мешал жене спать. — Боже, какой у меня характер! — говорил он. — Ну,к чему я говорил тебе всё это? Ведь то были иллюзии, ачеловеку, особенно в старости, естественно житьиллюзиями. Своей болтовней я отнял у тебя последнееутешение. Знала бы себе до смерти лечила мужиков дане ела мяса, так нет же, дергал меня чёрт за язык! Безиллюзий нельзя… Бывает, что целые государства живутиллюзиями… Знаменитые писатели на что, кажется,умны, но и то без иллюзий не могут. Вот твой любимецсемь томов про «народ» написал! Час спустя генерал ворочался и говорил: — И почему это именно в старости человек следит засвоими ощущениями и критикует свои поступки?Отчего бы в молодости ему не заниматься этим?Старость и без того невыносима… Да… В молодости всяжизнь проходит бесследно, едва зацепляя сознание, встарости же каждое малейшее ощущение гвоздем сидитв голове и поднимает уйму вопросов… Старики уснули поздно, но встали рано. Вообще,после того, как Анна Михайловна оставила лечение,спали они мало и плохо, отчего жизнь казалась им вдвоедлиннее… Ночи коротали они разговорами, а днем бездела слонялись по комнатам или по саду лвопросительно заглядывали в глаза друг другу. К концу лета судьба послала старикам еще одну»иллюзию». Анна Михайловна, войдя однажды к мужу,застала его за интересным занятием: он сидел за столоми с жадностью ел тертую редьку с конопляным маслом.остью ел тертую редьку с конопляным маслом.

{05176}

На его лице ходуном ходили все жилки и около угловрта всхлипывали слюнки. — Покушай-ка, Анюта! — предложил он. -Великолепие! Анна Михайловна нерешительно попробовала редькуи стала есть. Скоро и на ее лице появилось выражениежадности… — Хорошо бы, знаешь, тово… — говорил генерал втот же день, ложась спать. — Хорошо бы, как это жидыделают, распороть щуке брюхо, взять из нее икру и,знаешь, с зеленым луком… свежую… — А что же? Щуку нетрудно поймать! Раздетый генерал отправился босиком в кухню,разбудил повара и заказал ему поймать щуку. НаутроАнне Михайловне захотелось вдруг балыка, и Мартындолжен был скакать в город за балыком. — Ах, — испугалась старуха, — забыла я сказать ему,чтобы кстати он и мятных пряников купил! Мне что-тосладенького захотелось. Старики отдались вкусовым ощущениям. Оба сиделибезвыходно в кухне и взапуски изобретали кушанья.Генерал напрягал свой мозг, вспоминал лагерную,холостецкую жизнь, когда самому приходилосьзаниматься кулинарией, и изобретал… Из числаизобретенных им кушаний обоим понравилось вособенности одно, приготовляемое из риса, тертогосыра, яиц и сока пережаренного мяса. В эту еду входитмного перца и лаврового листа. Пикантным блюдом закончилась последняя»иллюзия». Ему суждено было быть последнеюпрелестью обеих жизней. — Вероятно, дождь будет, — говорил в однусентябрьскую ночь генерал, у которого начиналсяприпадок. — Не следовало бы мне сегодня есть такмного этого рису… Тяжело! Генеральша раскинулась на постели и тяжелодышала. Ей было душно… И у нее, как у старика, сосалопод ложечкой. — А тут еще, чёрт их побери, ноги чешутся… -брюзжал старик. — От пяток до колен какой-то зудстоит… Боль и зуд… Невыносимо, чёрт бы его взял!Впрочем, я мешаю тебе спать… Прости… Прошло больше часа в молчании… Анна Михайловнало больше часа в молчании… Анна Михайловна

{05177}

мало-помалу привыкла к тяжести под ложечкой изабылась. Старик сел в постеле, положил голову наколени и долго сидел в таком положении. Потом он сталчесать себе голени. Чем усерднее работали его ногти,тем злее становился зуд. Немного погодя несчастный старик слез с постели изахромал по комнате. Он поглядел в окно… Там заокном при ярком свете луны осенний холод постепенносковывал умиравшую природу. Видно было, как серый,холодный туман заволакивал блекнувшую траву и какзябнувший лес не спал и вздрагивал остатками желтойлиствы. Генерал сел на полу, обнял колени и положил на нихголову. — Анюта! — позвал он. Чуткая старуха заворочалась и открыла глаза. — Я вот что думаю, Анюта, — начал старик. — Ты неспишь? Я думаю, что самым естественнымсодержанием старости должны быть дети… Какпо-твоему? Но раз детей нет, человек должен занятьсебя чем-нибудь другим… Хорошо под старость бытьписателем… художником, ученым… Говорят, Гладстон,когда делать ему нечего, древних классиков изучает и- увлекается. Если и со службы его прогонят, то будету него чем жизнь наполнить. Хорошо также в мистицизмвпасть, или… или… Старик почесал ноги и продолжал: — А то случается, что старики впадают в детство,когда хочется, знаешь, деревца сажать, ордена носить…спиритизмом заниматься… Послышался легкий храп старухи. Генерал поднялсяи опять взглянул в окно. Холод угрюмо просился вкомнату, а туман полз уже к лесу и обволакивал егостволы. «До весны еще сколько месяцев? — думал старик,припадая лбом к холодному стеклу. — Октябрь…ноябрь… декабрь… Шесть месяцев!» И эти шесть месяцев показались ему почему-тобесконечно длинными, длинными, как его старость. Онпохромал по комнате и сел на кровать. — Анюта! — позвал он. — Ну? — У тебя аптека заперта?он.
— Ну?
— У тебя аптека заперта?

{05178}

— Нет, а что? — Ничего… Хочу себе ноги йодом помазать. Наступило опять молчание. — Анюта! — разбудил старик жену. — Что? — На стклянках есть надписи? — Есть, есть. Генерал медленно зажег свечку и вышел. Долго сонная Анна Михайловна слышала шлепаньебосых ног и звяканье склянок. Наконец он вернулся,крякнул и лег. Утром он не проснулся. Просто ли он умер, или жеоттого, что ходил в аптеку, Анна Михайловна не знала.Да и не до того ей было, чтобы искать причину этойсмерти… Она опять беспорядочно, судорожно заторопилась.Начались пожертвования, пост, обеты, сборы набогомолье… — В монастырь! — шептала она, прижимаясь отстраха к старухе-горничной. — В монастырь! В монастырь!

{05179}

Оглавление

Обращение к пользователям