В СУДЕ

В уездном городе N-ске, в казенном коричневомдоме, где, чередуясь, заседают земская управа, мировойсъезд, крестьянское, питейное, воинское и многиедругие присутствия, в один из пасмурных осенних днейразбирало наездом свои дела отделение окружного суда.Про названный коричневый дом один местныйадминистратор сострил: — Тут и юстиция, тут и полиция, тут и милиция -совсем институт благородных девиц. Но, вероятно, по пословице, что у семи нянек дитябывает без глаза, этот дом поражает и гнетет свежего,нечиновного человека своим унылым, казарменнымвидом, ветхостью и полным отсутствием какого бы тони было комфорта как снаружи, так и внутри. Даже всамые яркие весенние дни он кажется покрытымгустою тенью, а в светлые, лунные ночи, когда деревьяи обывательские домишки, слившись в одну сплошнуютень, погружены в тихий сон, он один как-то нелепо инекстати, давящим камнем высится над скромнымпейзажем, портит общую гармонию и не спит, точно неможет отделаться от тяжелых воспоминаний опрошлых, непрощённых грехах. Внутри всё сарайно икрайне непривлекательно. Странно бывает видеть, каквсе эти изящные прокуроры, члены, предводители,делающие у себя дома сцены из-за легкого чада илипятнышка на полу, легко мирятся здесь с жужжащимивентиляциями, противным запахом курительныхсвечек и с грязными, вечно потными стенами. Заседание окружного суда началось в десятом часу. Кразбирательству было приступлено немедленно, сзаметной спешкой. Дела замелькали одно за другим икончались быстро, как обедня без певчих, так чтоникакой ум не смог бы составить себе цельного,картинного оставить себе цельного,
картинного

{05344}

впечатления от всей этой пестрой, бегущей,как полая вода, массы лиц, движений, речей, несчастий,правды, лжи… К двум часам было сделано многое:двоих присудили к арестантским ротам, одногопривилегированного лишили прав и приговорили ктюрьме, одного оправдали, одно дело отложили… Ровно в два часа председательствующий объявил кслушанию дело «по обвинению крестьянина НиколаяХарламова в убийстве своей жены». Состав судаостался тот же, что был и на предыдущем деле, толькоместо защитника заняла новая личность — молодой,безбородый кандидат на судебные должности в сюртукесо светлыми пуговицами. — Введите подсудимого! — распорядилсяпредседатель. Но подсудимый, заранее приготовленный, уже шел ксвоей скамье. Это был высокий плотный мужик лет 55,совершенно лысый, с апатичным волосатым лицом и сбольшой рыжей бородой. За ним следовал маленький,тщедушный солдатик с ружьем. Почти у самой скамьи с конвойным произошламаленькая неприятность. Он вдруг споткнулся ивыронил из рук ружье, но тотчас же поймал его на лету,причем сильно ударился коленом о приклад. В публикепослышался легкий смех. От боли или, быть может, отстыда за свою неловкость солдат густо покраснел. После обычного опроса подсудимого, перетасовкиприсяжных, переклички и присяги свидетелей началосьчтение обвинительного акта. Узкогрудый, бледнолицыйсекретарь, сильно похудевший для своего мундира и спластырем на щеке, читал негромким густым басом,быстро, по-дьячковски, не повышая и не понижаяголоса, как бы боясь натрудить свою грудь; ему вторилавентиляция, неугомонно жужжавшая за судейскимстолом, и в общем получался звук, придававшийзальной тишине усыпляющий, наркотический характер. Председатель, не старый человек, с до крайностиутомленным лицом и близорукий, сидел в своем кресле,не шевелясь и держа ладонь около лба, как бы заслоняяглаза от солнца. Под жужжанье вентиляции и секретаряон о чем-то думал. Когда секретарь сделал маленькуюпередышку, чтобы начать с новой страницы, он вдругвстрепенулся и оглядел посовелыми глазами г
встрепенулся и оглядел посовелыми глазами

{05345}

публику, потом нагнулся к уху своего соседа-члена и спросил совздохом: — Вы, Матвей Петрович, остановились уДемьянова? — Да-с, у Демьянова, — ответил член, тожевстрепенувшись. — В следующий раз, вероятно, и я у негоостановлюсь. Помилуйте, у Типякова совсем нельзяостанавливаться! Шум, гвалт всю ночь! Стучат,кашляют, детишки плачут… Невозможно! Товарищ прокурора, полный, упитанный брюнет, взолотых очках и с красивой, выхоленной бородой, сиделнеподвижно, как статуя, и, подперев щеку кулаком,читал байроновского «Каина». Его глаза были полныжадного внимания и брови удивленно приподнималисьвсё выше и выше… Изредка он откидывался на спинкукресла, минуту безучастно глядел вперед себя и затемопять погружался в чтение. Защитник водил по столутупым концом карандаша и, склонив голову набок,думал… Его молодое лицо не выражало ничего, кроменеподвижной, холодной скуки, какая бывает на лицахшкольников и людей служащих, изо дня в деньобязанных сидеть на одном и том же месте, видеть всёте же лица, те же стены. Предстоящая речь егонисколько не волновала. Да и что такое эта речь? Поприказанию начальства, по давно заведенному шаблону,чувствуя, что она бесцветна и скучна, без страсти и огнявыпалит он ее перед присяжными, а там дальше -скакать по грязи и под дождем на станцию, оттуда вгород, чтобы вскоре получить приказ опять ехатькуда-нибудь в уезд, читать новую речь… скучно! Подсудимый сначала нервно покашливал в рукав ибледнел, но скоро тишина, общая монотонность и скукасообщились и ему. Он тупо-почтительно глядел насудейские мундиры, на утомленные лица присяжных ипокойно мигал глазами. Судебная обстановка иПроцедура, ожидание которых так томило его душу,когда он сидел в тюрьме, теперь подействовали на негосамым успокоивающим образом. Он встретил здесьсовсем не то, что мог ожидать. Над ним тяготелообвинение в убийстве, а между тем он не встретил здесьни грозных лиц, ни негодующих взоров, ни громких фразо возмездии, ни участия к своей необыкновеннойсудьбе; ни один астия к своей необыкновенной
судьбе; ни один

{05346}

из судящих не остановил на нем долгого,любопытного взгляда… Пасмурные окна, стены, голоссекретаря, поза прокурора — всё это было пропитаноканцелярским равнодушием и дышало холодом, точноубийца составлял простую канцелярскуюпринадлежность или судили его не живые люди, акакая-то невидимая, бог знает кем заведеннаямашинка… Успокоившийся мужик не понимал, что к житейскимдрамам и трагедиям здесь так же привыкли иприсмотрелись, как в больнице к смертям, и что именнов этом-то машинном бесстрастии и кроется весь ужас ився безвыходность его положения. Кажется, не сиди онсмирно, а встань и начни умолять, взывать со слезами кмилосердию, горько каяться, умри он с отчаяния и -всё это разобьется о притупленные нервы и привычку,как волна о камень. Когда секретарь кончил, председатель для чего-топогладил перед собою стол, долго щурил глаза наподсудимого и потом уж спросил, лениво двигаяязыком: — Подсудимый, признаете ли вы себя виновным втом, что в вечер 9 июня убили вашу жену? — Никак нет, — ответил подсудимый, поднимаясь ипридерживая на груди халат. Вслед за этим суд торопливо приступил к допросусвидетелей. Были допрошены две бабы, пять мужикови урядник, производивший дознание. Все они,обрызганные грязью, утомленные пешим хождением иожиданием в свидетельской комнате, унылые ипасмурные, показали одно и то же. Они показали, чтоХарламов жил со своею старухой «хорошо», как все: билее только тогда, когда напивался. 9-го июня, когда селосолнце, старуха была найдена в сенях с пробитымчерепом; около нее в луже крови валялся топор. Когдахватились Николая, чтобы сообщить ему о несчастии,его не было ни в избе, ни на улице. Стали бегать по селуи искать, избегали все кабаки и избы, но его не нашли.Он исчез и дня через два сам явился в контору,бледный, оборванный, с дрожью во всем теле. Егосвязали и посадили в холодную. — Подсудимый, — обратился председатель кХарламову, — не можете ли вы объяснить суду, где вынаходились в эти два дня после убийства? — По полю ходил… Не евши, не пивши…?
— По полю ходил… Не евши, не пивши…

{05347}

— Зачем же вы скрылись, если не вы убивали? — Испужался… Боялся, чтоб не засудили… — Ага… Хорошо, садитесь! Последним был допрошен уездный врач,вскрывавший покойную старуху. Он сообщил суду всё,что помнил из своего протокола вскрытия и что успелпридумать, идя утром в суд. Председатель щурил глазана его новую, лоснящуюся черную пару, на щегольскойгалстук, на двигавшиеся губы, слушал, и в его головекак-то сама собою шевелилась ленивая мысль: «Теперьвсе ходят в коротких сюртуках, зачем же он сшил себедлинный? Почему именно длинный, а не короткий?» Сзади председателя послышался осторожный скрипсапог. Это товарищ прокурора подошел к столу, чтобывзять какую-то бумагу. — Михаил Владимирович, — нагнулся прокурор куху председателя, — удивительно неряшливо этотКорейский вел следствие. Родной брат не допрошен,староста не допрошен, из описания избы ничего непоймешь… — Что делать… что делать! — вздохнул председатель,откидываясь на спинку кресла. — Развалина…песочные часы! — Кстати, — продолжал шептать товарищ прокурора:- обратите ваше внимание — в публике, на переднейлавке, третий справа… актерская физиономия… Этоместный денежный туз. Имеет около пятисот тысячналичного капитала. — Да? По фигуре незаметно… Что, голубушка, несделать ли нам перерыв? — Кончим следствие, тогда уж. — Как знаете… Ну-с? — поднял председатель глазана врача. — Так вы находите, что смерть быламоментальная? — Да, вследствие значительного повреждениямозгового вещества… Когда врач кончил, председатель поглядел впространство между прокурором и защитником ипредложил: — Не имеете ли что спросить? Товарищ, не отрывая глаз от «Каина», отрицательномотнул головой; защитник же неожиданно зашевелилсяи, откашлявшись, спросил:иданно зашевелился
и, откашлявшись, спросил:

{05348}

— Скажите, доктор, по размерам раны можно либывает судить о… о душевном состоянии преступника?То есть я хочу спросить, размер повреждения дает липраво думать, что подсудимый находился в состоянииаффекта? Председатель поднял свои сонные, равнодушныеглаза на защитника. Прокурор оторвался от «Каина» ипоглядел на председателя. Только поглядели, но ниулыбки, ни удивления, ни недоумения — ничего невыражали их лица. — Пожалуй, — замялся врач, — если принимать врасчет силу, с какой… э-э-э… преступник наносит удар…Впрочем… извините, я не совсем понял ваш вопрос… Защитник не получил ответа на свой вопрос, да и нечувствовал в нем надобности. Для него самого яснобыло, что этот вопрос забрел в его голову и сорвался сязыка только под влиянием тишины, скуки, жужжащейвентиляции. Отпустив врача, суд занялся осмотром вещественныхдоказательств. Первым был осмотрен кафтан, нарукаве которого темнело бурое кровяное пятно. Опроисхождении этого пятна спрошенный Харламовпоказал: — Дня за три до смерти старухи Пеньков своейлошади кровь бросал… Я там был, ну, известно,помогавши, и… и умазался… — Однако Пеньков показал сейчас, что он не помнит,чтобы вы присутствовали при кровопускании… — Не могу знать. — Садитесь! Приступили к осмотру топора, которым была убитастаруха. — Это не мой топор, — заявил подсудимый. — Чей же? — Не могу знать… У меня не было топора… — Крестьянин одного дня не может обойтись безтопора. И ваш сосед, Иван Тимофеич, с которым выпочиняли сани, показал, что это именно ваш топор… — Не могу знать, а только я, как перед богом(Харламов протянул вперед себя руку и растопырилпальцы)… как перед истинным создателем. И времятого не помню, чтобы у меня свой топор был. Был уменя ню, чтобы у меня свой топор был. Был у
меня

{05349}

такой же, словно как будто поменьше, да сынпотерял, Прохор. Года за два перед тем, как ему наслужбу идтить, поехал за дровами, загулял с ребятами ипотерял… — Хорошо, садитесь! Это систематическое недоверие и нежеланиеслушать, вероятно, раздражили и обидели Харламова.Он замигал глазами и на скулах его выступили красныепятна. — Как перед богом! — продолжал он, вытягиваяшею. — Ежели не верите, то извольте сына Прохораспросить. Прошка, где топор? — вдруг спросил онгрубым голосом, резко повернувшись к конвойному. -Где? Это было тяжелое мгновение! Все как будто приселиили стали ниже… Во всех головах, сколько их было всуде, молнией блеснула одна и та же страшная,невозможная мысль, мысль о могущей быть роковойслучайности, и ни один человек не рискнул и не посмелвзглянуть на лицо солдата. Всякий хотел не веритьсвоей мысли и думал, что он ослышался. — Подсудимый, говорить со стражей недозволяется… — поспешил сказать председатель. Никто не видел лица конвойного, и ужас пролетел позале невидимкой, как бы в маске. Судебный приставтихо поднялся с места и на цыпочках, балансируя рукой,вышел из залы. Через полминуты послышались глухиешаги и звуки, какие бывают при смене часовых. Все подняли головы и, стараясь глядеть так, какбудто бы ничего и не было, продолжали свое дело… продолжали свое дело…

{05350}

Оглавление

Обращение к пользователям