Глава шестая

В мире сказок и приключений за героя заступаются богатыри, слабого защищает сильный, убогому помогает благородный, обидчики наказаны, пострадавший отомщен. Но кто защитит слабого духом в мире эгоизма и узаконенного безразличия к ближнему?

Какое счастье не знать горя в юности, когда еще не окрепла душа твоя и ничто не заслоняет твой путь… Когда же более нуждается в помощи человек? «Никто не устоит перед тобою, перед силой и правдой твоей. Как я был с Моисеем, так буду с тобою, не отступлю от тебя и не оставлю тебя. Будь тверд и мужественен!»

В прохладных сумерках большого собора слова звучали торжественно и проникновенно. Катлин преклонила колена на мягкую подставку и сложила руки крестом. Она молилась и не находила ответа. Рядом, заняв всю скамью, сидела целая семья с молитвенниками в руках. Взрослые невнятно и монотонно читали молитву. Дети косо поглядывали по сторонам, не находя развлечения. Проповедник, стоя в боковой, поднятой над залом позолоченной ложе, продолжал читать, повторяя строфы:

«Не отступлю от тебя и не оставлю тебя…»

Катлин не дослушала до конца. Она поднялась и тихонько вышла из храма. Решение возникло не сразу, но она уже поняла, что размышления только уводят от цели. Побежденная своей слабостью, Катлин больше не уклонялась от мысли, посетившей ее вчера. Забыть об условностях общества, заступиться за человека, которого любила. Теперь казалось возможным открыть то, что было парализовано страхом насмешки со стороны окружающих. Насмешки и презрения тех, кто ждет от нее совсем других поступков и другой, достойный ее выход из своей запутанной юности. Пусть первым узнает тот, кто меньше всего этого ждет.

– Могу я видеть мистера Брауна?

– Мистера Дэвида Брауна? Он занят сейчас с русскими архитекторами. Минут через двадцать, я думаю, он будет здесь…

С нагловатой самоуверенностью клерк скользнул взглядом по лицу, тронутому веснушками (не то что красивое, но довольно милое), задержался на маленьких холмиках под белой блузкой, стянутой широким бежевым поясом (хорошая фигура, ничего не скажешь), и снова вернулся к веснушкам.

– У меня как раз свободное время. Может быть, вместе пройдемся по залам выставки? Я могу сообщить интересные подробности для молодой леди…

– Благодарю вас, – Катлин повернулась и, провожаемая презрительной гримасой клерка (подумаешь, какая Лоллабриджида!), шагнула на ступени эскалатора.

На втором этаже, за серыми холстами, начиналось царство «идеального дома». Большие и малые сборные кухни с холодильниками, мясорубки и кофейники, похожие на приборы алхимика, электрические агрегаты для чистки овощей и мойки посуды, сверкающий арсенал ножей, вилок, кастрюль с герметическими крышками, готовящих под давлением пара овсяную кашу и самую старую курицу не больше пяти – десяти минут, задерживали домашних хозяек ровно столько, сколько нужно, чтобы хорошо задуманный пудинг окончательно подгорел. В эти дни многие мужья, придя домой обедать, получали наспех сделанный стандартный «Бэкон энд эггс».

За кухнями раскинулись ситтинг-румс – гостиные с разноцветными креслами, низкими диванными столиками и обязательным камином, над верхней доской которого ловко вделанный экран телевизора отражал безгрешный семейный уют.

Катлин задержалась возле двери, ведущей в идеальную квартиру для молодоженов. На вывешенном проспекте значилось имя автора – Дэвид Браун. Катлин вошла в дверь. Здесь все было в натуральную величину. Все говорило о хорошем вкусе и жизненном опыте строителя. Ничего лишнего, ничего, что хотелось бы переставить. Удобно, покойно… Недаром Дэвид гордился проектом. Эта была его цель, его мечта, и… наверное, в мыслях он представлял в этой квартире себя и ее.

Посетителей в этот час было мало. Катлин ходила по комнатам, как по своему дому. Включала и выключала свет, открывала вписанные в стены шкафы, любовалась уютной, похожей на маленький бассейн, ванной на втором этаже возле спальни.

Широкая низкая кровать без спинки застлана ослепительным бельем. Угол одеяла откинут, и рядом, на специальной переносной вешалке, мужская и женская пижамы. Казалось, все готово для молодых хозяев, все готово для нее – Катлин и Дэвида… Матерь божья, как тяжело носить невысказанную правду!

Ни за что, нет, теперь уже ни за что она не согласится жить в этом «идеальном» мире… И все же ей было приятно сознавать, что Дэвид создавал свой «идеальный дом» с мыслью о ней, для нее.

Катлин сбежала вниз, в уютную гостиную. Найдет ли она в себе силу скрывать дальше, лгать? Собственно, Катлин не лгала раньше. Она просто не договаривала до конца, и это тянулось так долго, что стало казаться, будто и не нужно договаривать до конца. Все и так ясно. Наверное, так же думали и родители Дэвида, когда она гостила в их загородном доме, так думала и ее тетка-попечительница, называя Дэвида среди членов своей семьи и относя протесты Катлин, не очень, впрочем, серьезные, к обычной девичьей застенчивости. Так, вероятно, думал и сам Дэвид, никогда не настаивая на решительном разговоре. Да ведь и сама она еще недавно склонялась к тому, что иначе быть не должно, что это почти неизбежно…

И вдруг пришло другое, новое… Неужели сегодня, сейчас придется все открыть?

Тревога не покидала Катлин. Она ждала и немного боялась предстоящих событий, но словно жаркое дыхание надвигавшейся грозы зажигало в ней внутренний огонь, погасить который уже не было сил.

«Кто защитит слабого духом? Когда же более нуждается в помощи человек?»

– Катлин! Как я рад! Мы давно не видались.

– О, Дэвид…

В дверь почти вбежал сорокалетний мужчина, в элегантном светло-сером костюме и больших роговых очках на добродушном лице.

– Благодарю вас, Катлин, что вы наконец пришли. Мне сказали, что меня ищет очаровательная молодая леди, и я догадался…

Дэвид говорил быстро, радостно. Она относилась к нему, как к старшему брату. Он всегда был добрым, отзывчивым человеком, к кому же еще ей обратиться?.. Конечно, ему не легко будет узнать, но… в любовном смятении девичье сердце безжалостно и нечувствительно к печалям других.

– Вы все уже посмотрели? – спросил Дэвид.

– Нет, я пришла прямо сюда.

– О, Катлин, я горжусь… Но, право же, здесь есть много более интересного. Особенно в отделе строительных материалов.

– В отделе строительных материалов? – сама не зная почему, переспросила Катлин.

– Да, я провел там все утро с русскими. Они больше всего интересуются техникой и материалами. Знаете, среди них есть очень эрудированные специалисты. Я подружился с одним…

– Дэвид, – остановила его Катлин, – мы могли бы здесь немного поговорить?

– Да, конечно, сегодня не будет новых посетителей, мы здесь, как дома. Присядем. Как вам нравится это кресло? Правда же, идеальное? Знаете, Катлин, почему мне удался проект?

Он наклонился к ней и взял за руку. Катлин прикрыла глаза. Она знала, что сейчас должно произойти, и инстинктивно пыталась уклониться.

– Я думал о нас с вами, Катлин, – прошептал Дэвид. Катлин почувствовала, что его лицо приближается к ней. – О нашем идеальном маленьком доме…

Катлин почти вырвала руку и встала.

– Простите, Дэвид, – тихо прошептала она и отошла к окну. – Вы подружились с русскими?

– Да, – ответил Дэвид, не сумев скрыть некоторой обиды. – Вы хотели о чем-то поговорить? – сухо спросил он.

– Вот об этом я и хотела, – сказала Катлин, глядя через окно на сад с беседкой и традиционной горкой «диких камней». – Я хотела просить вас, не сможете ли вы… дело в том, что русские преследуют одного человека…

– Русские преследуют, в Лондоне? Ведь это архитекторы…

– Нет, не архитекторы… Вообще русские.

– Какого человека, Катлин?

– Одного поляка. Он артист… то есть певец, они хотят увезти его, а он не должен, он не может уехать. Понимаете? Вчера его чуть не схватили на улице, я так волновалась… Никто не знал из-за чего. Потом в газетах все объяснили. Они хотели увезти его на корабль… Это такая несправедливость!

– Успокойтесь, Катлин. Вы очень взволнованны… Неужели судьба какого-то поляка…

Катлин резко повернулась. Она готова была сказать всю правду, выкрикнуть ее в лицо Дэвиду и… не успев сорваться, ухватилась за новую ложь.

– Это… Это просьба моей приятельницы, Виктории. Я обещала ей, – проговорила Катлин, с трудом сдерживая слезы. – Я знаю, вы добрый католик и не позволите погибнуть невинному.

Дэвид почувствовал, что Катлин говорит неправду и что-то скрывает. Причем скрывает не только сейчас, и это «что-то» скорее всего связано с ним, с переменой отношения Катлин к нему – Дэвиду.

Дэвид молчал. На его бледном лице светились только очки, в которых отражался хрусталь красивой люстры «идеального дома».

– Что же вы молчите? – внешне спокойно спросила Катлин. – Надо узнать через ваших новых друзей, что хотят от него русские? Они давно его преследуют, а он… Он не виноват перед ними.

Дэвид молчал. С некоторых пор он стал замечать, что его невеста стала как-то странно вести себя при встречах с ним. Раздражается из-за пустяков, резко обрывает разговоры об их общем будущем. Посоветовавшись с матерью, он пришел к подсказанному ею выводу: «Нельзя заставлять девушку так долго находиться в ожидании. Надо ускорить помолвку. В конце концов вопрос о ее дипломе и наследстве решится несколько позже. Все обусловлено в переговорах с теткой, и ошибки быть не должно!»

Однако сегодняшний разговор, кажется, требует другого объяснения. Какого конкретно, Дэвид еще не знал, как не знал и того, что изменилось в жизни Катлин прошедшей осенью.

* * *

Осенью, как обычно, Катлин проводила каникулы у тетки в маленьком южном городке Порт-Айзек.

После шумной студенческой жизни в Лондоне древний Порт-Айзек и не менее древний дом тетки – хранительницы семейных традиций, первые дни казались какой-то тихой пристанью для утомленной Катлин.

Готовясь стать врачом, Катлин много времени проводила в так называемых «народных», опекаемых благотворительными обществами госпиталях. На каждом шагу она сталкивалась с людскими недугами, обреченностью и нищетой. Ее молодая душа наполнялась чужими страданиями и, взывая к богу, рождала сомнения в справедливости окружающего мира.

Она еще не видела пути борьбы и с радостью отступала, дождавшись каникул, когда на некоторое время можно забыть и госпитали с их вечным запахом камфоры и гниения, и студенческие вечеринки с бессмысленными спорами «рассерженной молодежи», и обязательные визиты старым, нестерпимо чопорным знакомым родителей. Когда можно просто поваляться на пляже, искупаться в согретом солнцем заливе и почитать какую-либо «не умную» книгу.

Так оно и было. Первые дни пребывания в Порт-Айзек приносили ей эту нехитрую радость. Затем наступало время, когда Катлин готова была, не дожидаясь конца каникул, вернуться в Лондон.

У нее не было ни матери, ни отца, и тетка, миссис Уотс, опекала Катлин по завещанию. Владелица лучшей аптеки в приморском городке и значительного участка земли, сдававшего в аренду, миссис Уотс считала себя последним отпрыском когда-то знатного рода.

У нее не было детей, и весь неизрасходованный запас приемов «порядочного воспитания» миссис Уотс обрушила на племянницу.

Катлин задыхалась в душной крепости провинциального пуританства своей тетушки, мечтая о том дне, когда вместе с дипломом врача получит и право распоряжаться своим небольшим наследством, – таково было завещание.

Постоянные напоминания о необходимости строго соблюдать установленные обществом правила приличия, напоминания, сквозь которые проступали упреки и осуждение ее матери, подталкивали Катлин на действия, противоположные желанию миссис Уотс.

Сначала это походило на игру. Но, начав игру, Катлин не могла остановиться. Отец когда-то говорил, что это у нее наследственное, от матери…

С чувством никогда не пережитой обиды Катлин вспоминала мать, всегда такую ласковую, добрую женщину с нежно-манящим только ей одной принадлежащим запахом духов… Кажется, этот запах она слышит и сейчас, спустя много лет. А когда еще маленькой девочкой Катлин вбегала в гостиную или столовую, то по близкому и дорогому ей запаху она знала, что мать только что была здесь.

Катлин любила сидеть у ног матери, когда та причесывалась. Она не могла оторвать глаз от тонких гибких рук, берущих то гребень, то щетку в серебряной оправе. Мать рассыпала волосы и обычно что-нибудь говорила, продолжая разглядывать себя в зеркале, а маленькая Катлин думала о том, что она обязательно станет такой, как мама.

Довольно скоро, после разрыва матери с отцом, Катлин научилась разделять свои увлечения на те, что одобряются старшими, и те, которые следует скрывать от окружающих.

Теперь у Катлин была своя тайна. Сначала она скрывала только нелюбовь к тетке. Потом, постепенно накопляясь, в ней выросло недоверие к обществу, в котором Катлин родилась и воспитывалась. Это тоже приходилось скрывать. Позднее она перенесла свое скрытое отношение и на семью Дэвида.

Дэвид любил ее, а многолетнее знакомство и даже дружба семьи Браунов с семьей Уотс делали сватовство естественным, само собой разумеющейся «приличной партией».

Катлин понимала, что рано или поздно она должна будет выйти замуж, и с любопытством приглядывалась к Дэвиду, не находя в нем ничего плохого. То, что он был старше ее чуть ли не вдвое, никого не смущало. Такие браки в Англии не редкость. Мужчина, прежде чем жениться, должен достичь прочного положения. На это часто уходят годы.

Катлин относилась к Дэвиду как к старшему. Ей даже нравился его заботливый, ласково-покровительственный тон. Но, побывав в семье Браунов, ближе узнав родителей Дэвида, она не заметила разницы между ними и тетушкой Уотс. Это испугало Катлин, насторожило.

Однажды, в годовщину смерти старшего брата Дэвида, Катлин отправилась вместе с семьей Браунов на кладбище. Тяготясь пристойной, заранее приготовленной печалью родителей и соответствующим моменту, насупленным молчанием Дэвида, Катлин незаметно отделилась от компании. Она шла по боковой дорожке, разглядывая чужие памятники и надгробные плиты. Она дошла почти до самого края кладбища и уже хотела повернуть назад, когда ее внимание привлек шум колонны, идущей по улице. Демонстранты несли плакаты и, вероятно, торопились к месту сбора.

Катлин вспомнила, что в этот день была объявлена демонстрация школьных учителей, требующих повышения заработной платы, и что многие студенты собирались выразить учителям свою солидарность. Катлин остановилась у ограды, и ей вдруг показалось, что она здесь для того, чтобы на богатом, украшенном цветами и фамильными склепами кладбище выбрать себе место… Что, оставшись с семьей Браунов, она никогда не сможет быть вместе с теми, кто прошел сейчас мимо. Вдруг Катлин поняла, что никогда не сможет полюбить «достигшего положения» Дэвида. Ценя его доброту и доверчивость, она впервые не захотела поступить так, как поступила ее мать, – выйти замуж за нелюбимого.

А прошедшей осенью…

В один из жарких августовских дней Катлин спустилась в аптеку выпить какой-нибудь прохладительный напиток и поболтать от скуки с Викторией.

Черноглазая Виктория, или, как ее просто звали, Вики, служила у тетушки Уотс уже несколько лет. Катлин, чья комната находилась на втором этаже, над аптекой, часто коротала с Вики свободное время.

– Ты пойдешь сегодня танцевать? – спросила Вики, открывая для Катлин бутылку апельсинового сока.

– Где сегодня танцуют?

– Разумеется, в «Якоре», – Вики пожала плечами, – где же еще в этой деревне можно топнуть ногой и не проломить пол? Мне кажется, здесь всему тысяча лет. И домам и кавалерам.

– На твоем месте, – с деланной строгостью сказала Катлин, – я захватила бы с собой что-либо вроде валерьянки для своего кавалера.

– Ах, – вздохнула Вики, скорчив гримасу, – к сожалению, они больше нуждаются в возбуждающих средствах. Но чаще всего спрашивают слабительное.

Девушки засмеялись.

– Бедная Вики, – пожалела Катлин, – тебе не везет…

– Не скажи, – загадочно улыбнулась та, – возможно, скоро я смогу кое-что рассказать.

– Вернулся Грегори?

– Нет, появился новенький. Гордый поляк. По воскресеньям он поет в «Якоре» для туристов. Катлин, милая, если бы ты его увидела…

Прозвенел колокольчик над дверью. Вики вдруг замолчала и, как показалось Катлин, даже смутилась, что бывало с ней редко.

– Добрый день, – сказал вошедший, – вот это, пожалуйста.

Он протянул Вики рецепт, но та все еще не пришла в себя. За нее ответила Катлин.

– Пожалуйста. – Она взяла рецепт и, взглянув на него, чуть не расхохоталась.

На рецепте среди других лекарств значилась солидная доза слабительного. Катлин с любопытством посмотрела на пришедшего. Перед ней стоял молодой, стройный, светлоглазый блондин. «Судя по акценту, иностранец», – подумала Катлин.

Но тут и Вики оживилась. Она взяла рецепт из рук Катлин, прочитала его и почти гневно сверкнула на подругу темными глазами. Потом она спросила молодого человека так, чтобы Катлин все стало ясно.

– Это для мистера Хамильтона? Как здоровье вашего дедушки?

– Благодарю вас, – ответил молодой человек, – ему лучше.

– Вот как, – продолжала Вики, – я очень рада. А вы сегодня не будете петь в «Якоре»?

– Нет, сегодня я свободен.

– Жаль, – сказала Вики. Но, кажется, в ее голосе была совсем другая интонация. – Один шиллинг, два пенса, пожалуйста.

Катлин заметила, что, пока молодой человек отсчитывал деньги, Вики успела написать несколько слов на клочке бумажки и завернуть ее вместе с пузырьками. При этом она как-то особенно пристально посмотрела в глаза молодого человека.

А молодой человек, быстро взяв лекарства, направился к выходу, бросив на ходу:

– Гуд бай…

– Ба-бай![6] – весело ответила Вики.

– Все ясно, – улыбнулась Катлин, – поздравляю…

– Ничего еще не ясно, – быстро заговорила польщенная девушка, – но, между прочим, если ты не хочешь пойти танцевать в «Якорь», то придется это сделать одной. Похоже на то, что у меня хватит работы до позднего вечера.

Жара не спадала весь день. Перед самым заходом солнца над заливом св. Георгия нависла широкая низкая туча, и от этого стало еще тяжелее дышать. Катлин лежала на берегу бухты, у подножья небольшого утеса, за грядой остро торчащих камней. Место это находилось довольно далеко от общего пляжа. Катлин любила проводить здесь тихие одинокие часы и любоваться песчаным дном бухты, переливами темно-зеленой воды, более светлой, с белой каймой пены у самого берега и бархатно-синей вдали, возле теснивших бухту отвесных скал. Не боясь быть кем-либо замеченной, она лежала голая, задумчиво глядя, как слабеющее, уже низкое солнце окрашивало ее кожу золотистым светом. Потом, постепенно, начала надвигаться легкая тень.

Сначала она закрыла ступни ног, подползла к коленам, закрыла бедра, живот… Катлин, опершись руками о камни, подтянулась выше, но тень продолжала наступать. Катлин решила переменить место, приподнялась и… увидела за камнями, справа от себя, мужчину. Инстинктивно она прикрылась полотенцем, но тревога как будто была напрасная – мужчина не видел ее или успел отвернуться. Он смотрел в сторону залива, медленно и плавно разводя руками, как перед прыжком выводу.

Катлин узнала его. Это был тот самый светловолосый поляк, который заходил днем в аптеку. «Значит, свидание с Вики не состоялось!»

Глядя на него, Катлин невольно заметила, что без одежды, в одних плотно облегающих купальных штанишках он выглядел стройнее и как бы мужественнее. Больше она ничего не успела подумать, – поляк взмахнул руками и прыгнул с обрыва. Услышав всплеск воды, Катлин быстро натянула на себя купальный костюм, побежала к месту, с которого прыгнул поляк, и, не раздумывая, бросилась в воду.

Теперь они были почти рядом. Встреча показалась ей забавной.

– Хелло! – сказала она.

– Хелло! – ответил он, ничуть не удивившись, из чего Катлин заключила, что все же на берегу он увидел ее раньше, чем она его… Ну и пусть, что же тут такого?

– Сегодня мы встречаемся уже второй раз, – сказала Катлин, отплывая в сторону, к песчаной отмели.

– Я очень рад, – сказал он, плывя вслед. Хотя это была обычная форма вежливого ответа, Катлин показалось, что слова эти сказаны не так, как обычно. Она коснулась дна и остановилась. Остановился и он. Вода доходила ей до плеч, ему – едва прикрывала грудь.

– Меня зовут Катлин, – кокетливо представилась девушка.

– Меня зовут Ян, – просто сказал он и неожиданно предложил: – Давайте поплывем к скале и обратно…

– Кто быстрее?

– Если хотите.

– Катлин плавала хорошо и первая дотронулась рукой до скользкой, поросшей мхом и водорослями отвесной скалы. Это стоило ей усилий, она тяжело дышала. А Ян, отстав всего на один взмах руки, дышал спокойно. Катлин поняла, что он просто уступил ей первенство в их маленьком состязании, и это понравилось ей.

На берегу, когда они одевались, разделенные камнями и повернувшись друг к другу спиной, она спросила:

– Вы не опоздаете? Кажется, у вас сегодня свидание с Вики?

– С каким Вики? – удивился Ян. – Можно мне повернуться?

– Да, пожалуйста. Не с каким, а с какой. Вики – та самая девушка в аптеке, которая вместе с лекарством дала вам записку. Надеюсь, она писала не о том, как принимать…

Ян расхохотался.

– О, вы знаете, что получилось с этой запиской? Я отдал ее старику вместе с лекарством… Он прочел и очень возгордился. «Видишь, – сказал он, – мне уже назначают свидание на „мосту поцелуев“. Рано или поздно я отобью у тебя твою девушку».

– Вот как, – засмеялась Катлин, – это ваш отец или, кажется, дедушка?

– Это мой друг и партнер, – серьезно ответил Ян. – Он был очень болен.

– Значит, вы не пойдете на свидание с Вики? – просто и открыто глядя в глаза парня, спросила Катлин.

Ян ответил:

– Конечно, нет, ведь я почти незнаком с ней… Только в аптеке…

Они сидели на берегу залива и болтали. Если бы кто спросил у Катлин, как получилось, что она осталась с незнакомым ей молодым человеком на пустынном берегу поздно вечером, слушала тихий, неторопливый рассказ о его далекой родине и сама рассказывала с откровенностью, допустимой только с близким другом, – она не смогла бы ответить.

Вот так и получилось тогда. Катлин охватило странное чувство, – будто она уже давно знает этого парня и давно привыкла к его голосу, к тому, как он иногда с трудом подбирает английские слова, к его открытому, доверчивому выражению глаз. Она не чувствовала никакого смущения, когда он, разгоряченный рассказом, сам не замечая того, брал ее за руку и, приблизив лицо, говорил шепотом что-нибудь очень важное.

Напротив, ей хотелось ответить тем же, сказать ему свое что-нибудь важное. И он и она, не сознавая, не отыскивая причин, были готовы поделиться тем, что скрывали от других.

– Я слишком долго был один… – тихо сказал Ян, глядя на темную воду.

Катлин откинулась немного назад и подняла лицо к надвигающейся туче. «Я тоже одна, – подумала она и про себя решила, – а человек не должен, не может быть один».

На ее лицо упала первая капля дождя. Катлин не смахнула ее, не изменила позы, и капля покатилась вниз по щеке, как слеза. Катлин не шелохнулась. Ян повернулся к ней.

– Дождь, Катлин, надо бежать.

Он снял свою куртку и набросил ей на голову, но Катлин потребовала, чтобы и Ян спрятал голову под куртку. Ян вынужден был повиноваться, а Катлин, иначе было неудобно шагать в ногу, пришлось обнять парня рукой за талию.

Так они шли к дому, прижавшись, чувствуя живое тепло друг друга, оба вдруг замолчавшие, оба уже чем-то счастливые…

По звонку Катлин дверь открыла Виктория. Ян и не думал скрываться от нее. Он надел освободившуюся куртку и, пожелав Катлин спокойной ночи, медленно зашагал под дождем, пересекая улицу.

Назавтра Вики дулась целый день. Катлин решила не заговаривать с ней первая, и Вики в конце концов не выдержала. Мило улыбаясь, она поделилась с Катлин своими мыслями.

– Просто не могу понять, дорогая, как могло прийти мне в голову заинтересоваться жалким певцом из бара? Воображаю, что сказала бы твоя тетушка, если бы узнала об этом? О, ужас…

Катлин понимала состояние обиженной Вики и не собиралась праздновать победу, но упоминание о тетушке Уотс словно подстегнуло ее. Если «они» против, значит, стоит начать игру. В коротком слове «они» Катлин объединила и тетушку Уотс, и родителей Дэвида, и самого Дэвида. Вики здесь была ни при чем. В другое время, до того как Катлин начала тяготиться окружающим ее обществом, возможно, она не стала бы поддерживать знакомство с «певцом из бара». Теперь – дело другое. Теперь встреча с Яном приобретала значение протеста, объявления войны, и Катлин уже заняла исходные рубежи.

И вдруг она натолкнулась на неожиданное сопротивление. Ян уклонялся от дальнейших встреч, хотя Катлин знала, что она ему нравится. Поведение молодого певца удивило ее и задело самолюбие. Теряясь в догадках, Катлин наконец пришла к выводу, что Яна удерживает разность их общественного положения. Она была близка к истине, но это-то и составляло смысл игры, которой Катлин, сама того не осознавая, прикрывала зреющее чувство.

Она настояла на откровенном серьезном объяснении и устыдилась собственных мыслей, устыдилась затеи вовлечь Яна в игру против тетушки. Жизнь Яна, рассказанная им без прикрас и преувеличений, столь непохожая на жизнь других знакомых Катлин молодых мужчин, вызвала в ее сердце чувство некоторого облегчения и даже радости. Нет, перед ней не просто бездомный бродяга, «певец из бара», знакомство с которым было бы скандальным для ее родственников, а человек другого мира, прошедший горький круг испытаний в борьбе за свою одинокую жизнь, за свою совесть.

Остался всего один шаг до настоящей любви. Многое Катлин увидела по-другому, и по-другому ей многое стало нравиться в Яне. И лицо со шрамом, делающим капризными губы, и голубые, немного задумчивые глаза, и его тихие песни, когда голос вылетает из груди легко и нежно, как звук чуть тронутой струны. Все хотелось сохранить, удержать, сделать тайной…

– Мы будем скрывать нашу любовь, – сказала Катлин, расставаясь с Яном перед возвращением в Лондон. – Люди редко прощают другим их счастье.

Это была первая разлука, только укрепившая страсть. Теперь их хотят разлучить, может быть, навсегда, не простить им их счастье…

Дневник наблюдений

«Все спокойно в благословенной столице!»

Газеты: ДОКТОР АДАМС ОБВИНЯЕТСЯ В ОТРАВЛЕНИИ ПАЦИЕНТОК!

Покойные завещали своему врачу крупные суммы. Не это ли ускорило их смерть? Доктор убийца? Ждите наших сообщений.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ВЕЛОСИПЕДЫ И БЕНЗИН. Ежегодные гонки любителей велосипедного спорта отменены. Устроители гонок заявили, что автомобилям, сопровождающим гонщиков, может не хватить бензина, получаемого по урезанным нормам. Кроме того, правительство все еще не издало правил для велосипедных гонок по шоссейным дорогам Англии.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ДОКТОР АДАМС ВСЕ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ! Следствие ведут крупнейшие юристы королевского суда. Возможно, что некоторые завещания фальшивы. Опрошено сорок свидетелей. Родственники умерших требуют ареста доктора. Чем объяснить нерешительность прокуратуры?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ПРИНЦ ЧАРЛЬЗ УСТРОИЛ СВОИ ПЕРВЫЙ КОКТЕЙЛЬ.

Юный хозяин был очень мил и любезен. Все веселились. Но, когда гости принца, маленькие леди, возвращались к своим автомобилям, чтобы ехать домой, пошел дождь. Дождь испортил красивые платья!

Увы, очаровательные леди. Мы живем в стране, где никто не может уберечься от дождя. Да и что было бы с Англией без дождя? Владельцы магазинов зонтов и резиновых плащей и без того жалуются на плохой сбыт.

 

[6]– Ба бай! – от «гуд бай» (англ.).

Оглавление