НЕОБЫКНОВЕННЫЙ

Первый час ночи. Перед дверью Марьи ПетровныКошкиной, старой девы-акушерки, останавливаетсявысокий господин в цилиндре и в шинели с капюшоном.В осенних потемках не отличишь ни лица, ни рук, ноуже в манере покашливать и дергать за звонокслышится солидность, положительность и некотораявнушительность. После третьего звонка отворяетсядверь и показывается сама Марья Петровна. На ней,поверх белой юбки, наброшено мужское пальто.Маленькая лампочка с зеленым колпаком, которую онадержит в руках, красит в зелень ее заспанноевесноватое лицо, жилистую шею и жидкие рыжеватыеволосики, выбивающиеся из-под чепца. — Могу ли я видеть акушерку? — спрашиваетгосподин. — Я-с акушерка. Что вам угодно? Господин входит в сени, и Марья Петровна видитперед собой высокого, стройного мужчину, уже немолодого, но с красивым, строгим лицом и с пушистымибакенами. — Я коллежский асессор Кирьяков, — говорит он. -Пришел я просить вас к своей жене. Только,пожалуйста, поскорее. — Хорошо-с… — соглашается акушерка. — Я сейчасоденусь, а вы потрудитесь подождать меня в зале. Кирьяков снимает шинель и входит в залу. Зеленыйсвет лампочки скудно ложится на дешевую мебель вбелых заплатанных чехлах, на жалкие цветы, накосяки, по которым вьется плющ… Пахнет геранью икарболкой. Стенные часики тикают робко, точноконфузясь перед посторонним мужчиной. — Я готова-с! — говорит Марья Петровна, входяминут через пять в залу, уже одетая, умытая и бодрая.- Поедемте-с!тая, умытая и бодрая.
— Поедемте-с!

{05355}

— Да, надо спешить… — говорит Кирьяков. — Междупрочим, не лишний вопрос: сколько вы возьмете затруды? — Я, право, не знаю… — конфузливо улыбаетсяМарья Петровна. — Сколько дадите… — Нет, я этого не люблю, — говорит Кирьяков,холодно и неподвижно глядя на акушерку. — Договорлучше денег. Мне не нужно вашего, вам не нужномоего. Во избежание недоразумений, нам разумнееуговориться заранее. — Я, право, не знаю… Определенной цены нет. — Я сам тружусь и привык ценить чужой труд.Несправедливости я не люблю. Для меня одинаковобудет неприятно, если я вам не доплачу или если вы сменя потребуете лишнее, а потому я настаиваю на том,чтобы вы назвали вашу цену. — Ведь цены разные бывают! — Гм!.. Ввиду ваших колебаний, которые мненепонятны, я сам должен назначить цену. Дать вам ямогу два рубля. — Что вы, помилуйте!.. — говорит Марья Петровна,краснея и пятясь назад. — Мне даже совестно… Чем дварубля брать, так я уж лучше даром. Извольте, за пятьрублей… — Два рубля, ни копейки больше. Вашего мне ненужно, но и лишнее платить я не намерен. — Как вам угодно-с, но за два рубля я не поеду… — Но по закону вы не имеете права отказываться. — Извольте, я задаром поеду. — Даром я не хочу. Каждый труд должен бытьвознаграждаем. Я сам тружусь и понимаю… — За два рубля не поеду-с… — кротко заявляетМарья Петровна. — Извольте, задаром… — В таком случае очень жалею, что напраснообеспокоил… Честь имею кланяться. — Какие вы, право… — говорит акушерка, провожаяКирьякова в переднюю. — Если уж вам так угодно, тоизвольте, я за три рубля поеду. Кирьяков хмурится и думает целых две минуты,сосредоточенно глядя на пол, потом говорит решительно»нет!» и выходит на улицу. Удивленная исконфуженная акушерка запирает за ним дверь и идет ксебе в спальню.пирает за ним дверь и идет к
себе в спальню.

{05356}

«Красивый, солидный, но какой странный, бог сним…» — думает она, ложась. Но не проходит и получаса, как опять звонок; онаподнимается и видит в передней того же Кирьякова. — Удивительные беспорядки! — говорит он. — Ни ваптеке, ни городовые, ни дворники, никто не знаетадресов акушерок, и таким образом я поставлен внеобходимость согласиться на ваши условия. Я дам вамтри рубля, но… предупреждаю, что, нанимая прислугу ивообще пользуясь чьими-либо услугами, я заранееусловливаюсь, чтобы при расплате не было разговоров оприбавках, на чай и проч. Каждый должен получатьсвое. Марья Петровна не долго слушала Кирьякова, но ужечувствует, что он надоел ей, опротивел, что его ровная,мерная речь тяжестью ложится ей на душу. Онаодевается и выходит с ним на улицу. В воздухе тихо, нохолодно и так пасмурно, что даже фонарные огни елевидны. Под ногами всхлипывает слякоть. Акушеркавсматривается и не видит извозчика… — Вероятно, недалеко? — спрашивает она. — Недалеко, — угрюмо отвечает Кирьяков. Проходят один переулок, другой, третий… Кирьяковшагает, и даже в походке его сказывается солидность иположительность. — Какая ужасная погода! — заговаривает с нимакушерка. Но он солидно молчит и заметно старается идти погладким камням, чтобы не испортить калош. Наконец,после долгой ходьбы, акушерка входит в переднюю;оттуда видна большая, прилично убранная зала. Вкомнатах, даже в спальне, где лежит роженица, нидуши… Родственников и старух, которыми на всякихродинах хоть пруд пруди, тут не видно. Мечется, какугорелая, одна только кухарка с тупым, испуганнымлицом. Слышны громкие стоны. Проходит три часа. Марья Петровна сидит у кроватироженицы и шепчет о чем-то. Обе женщины уже успелипознакомиться, узнали друг друга, посудачили,поахали… — Вам нельзя говорить! — тревожится акушерка, асама так и сыплет вопросами.ся акушерка, а
сама так и сыплет вопросами.

{05357}

Но вот открывается дверь, и тихо, солидно входит вспальню сам Кирьяков. Он садится на стул ипоглаживает бакены. Наступает молчание… МарьяПетровна робко поглядывает на его красивое, нобесстрастное, деревянное лицо и ждет, когда он начнетговорить. Но он упорно молчит и о чем-то думает. Недождавшись, акушерка решается сама начать разговор ипроизносит фразу, какую обыкновенно говорят народинах: — Ну, вот и слава богу, одним человеком на этомсвете больше! — Да, приятно, — говорит Кирьяков, сохраняядеревянное выражение лица, — хотя, впрочем, с другойстороны, чтобы иметь лишних детей, нужно иметьлишние деньги. Ребенок не родится сытым и одетым. На лице у роженицы показывается виноватоевыражение, точно она произвела на свет живоесущество без позволения или из пустой прихоти.Кирьяков со вздохом поднимается и солидно выходит. — Какой он у вас, бог с ним… — говорит акушеркароженице. — Строгий такой и не улыбнется… Роженица рассказывает, что он у нее всегда такой…Он честен, справедлив, рассудителен, разумно экономен,но всё это в таких необыкновенных размерах, чтопростым смертным делается душно. Родня разошлась сним, прислуга не живет больше месяца, знакомых нет,жена и дети вечно напряжены от страха за каждый свойшаг. Он не дерется, не кричит, добродетелей у негогораздо больше, чем недостатков, но когда он уходит издому, все чувствуют себя здоровее и легче. Отчего этотак, роженица и сама не может понять. — Нужно тазы вычистить хорошенько и поставить ихв кладовую, — говорит Кирьяков, опять входя вспальню. — Эти флаконы тоже нужно спрятать:пригодятся. То, что он говорит, очень просто и обыкновенно, ноакушерка почему-то чувствует оторопь. Она начинаетбояться этого человека и вздрагивает всякий раз, когдаслышит его шаги. Утром, собираясь уходить, она видит,как в столовой маленький сын Кирьякова, бледныйстриженый гимназист, пьет чай… Против него стоитКирьяков и говорит своим мерным, ровным голосом: — Ты умеешь есть, умей же и работать. Ты вотсейчас еешь есть, умей же и работать. Ты вот
сейчас

{05358}

глотнул, но не подумал, вероятно, что этотглоток стоит денег, а деньги добываются трудом. Тыешь и думай… Акушерка глядит на тупое лицо мальчика, и ейкажется, что даже воздуху тяжело, что еще немного — истены упадут, не вынося давящего присутствиянеобыкновенного человека. Не помня себя от страха иуже чувствуя сильную ненависть к этому человеку,Марья Петровна берет свои узелки и торопливо уходит. На полдороге она вспоминает, что забыла получитьсвои три рубля, но, постояв немного и подумав, машетрукой и идет дальше. льше.

{05359}

Оглавление

Обращение к пользователям