СВИРЕЛЬ

Разморенный духотою еловой чащи, весь в паутине ив хвойных иглах, пробирался с ружьем к опушкеприказчик из Дементьева хутора, Мелитон Шишкин.Его Дамка — помесь дворняги с сеттером -необыкновенно худая и беременная, поджимая под себямокрый хвост, плелась за хозяином и всяческистаралась не наколоть себе носа. Утро было нехорошее,пасмурное. С деревьев, окутанных легким туманом, и спапоротника сыпались крупные брызги, лесная сыростьиздавала острый запах гнили. Впереди, где кончалась чаща, стояли березы, а сквозьих стволы и ветви видна была туманная даль. Кто-то заберезами играл на самоделковой, пастушеской свирели.Игрок брал не более пяти-шести нот, лениво тянул их,не стараясь связать их в мотив, но тем не менее в егописке слышалось что-то суровое и чрезвычайнотоскливое. Когда чаща поредела и елки уже мешались с молодойберезой, Мелитон увидел стадо. Спутанные лошади,коровы и овцы бродили между кустов и, потрескиваясучьями, обнюхивали лесную траву. На опушке,прислонившись к мокрой березке, стоял старик пастух,тощий, в рваной сермяге и без шапки. Он глядел вземлю, о чем-то думал и играл на свирели, по-видимому,машинально. — Здравствуй, дед! Бог на помощь! — приветствовалего Мелитон тонким, сиплым голоском, который совсемне шел к его громадному росту и большому, мясистомулицу. — А ловко ты на дудочке дудишь! Чье стадопасешь? — Артамоновское, — нехотя ответил пастух и сунулсвирель за пазуху. — Стало быть, и лес артамоновский? — спросилМелитон, оглядываясь. — И впрямь артамоновский,ядываясь. — И впрямь артамоновский,

{06322}

скажи на милость… Совсем было заблудился. Всю харюсебе в чепыге исцарапал. Он сел на мокрую землю и стал лепить из газетнойбумаги папиросу. Подобно жиденькому голоску, всё у этого человекабыло мелко и не соответствовало его росту, ширине имясистому лицу: и улыбка, и глазки, и пуговки, икартузик, едва державшийся на жирной стриженойголове. Когда он говорил и улыбался, то в его бритом,пухлом лице и во всей фигуре чувствовалось что-тобабье, робкое и смиренное. — Ну, погода, не дай бог! — сказал он и покрутилголовой. — Люди еще овса не убрали, а дождик словнонанялся, бог с ним. Пастух поглядел на небо, откуда моросил дождь, налес, на мокрую одежду приказчика, подумал и ничего несказал. — Всё лето такое было… — вздохнул Мелитон. — Имужикам плохо, и господам никакого удовольствия.Пастух еще раз поглядел на небо, подумал и сказал срасстановкой, точно разжевывая каждое слово: — Всё к одному клонится… Добра не жди. — Как у вас тут? — спросил Мелитон, закуривая. -Не видал в артамоновской сечи тетеревиныхвыводков? Пастух ответил не сразу. Он опять поглядел на небо ив стороны, подумал, поморгал глазами… По-видимому,своим словам придавал он немалое значение и, чтобыусугубить им цену, старался произносить их врастяжку,с некоторою торжественностью. Выражение лица егобыло старчески острое, степенное и, оттого, что нос былперехвачен поперек седлообразной выемкой и ноздриглядели кверху, казалось хитрым и насмешливым. — Нет, кажись, не видал, — ответил он. — Нашохотник, Еремка, сказывал, будто на Ильин день согналоколо Пустошья один выводок, да, должно, брешет.Мало птицы. — Да, брат, мало… Везде мало! Охота, ежелиздравомысленно рассудить, ничтожная и нестоющая.Дичи совсем нет, а которая есть, так об ту сейчас нечегои рук марать — не выросла еще! Такая еще мелочь, чтоглядеть совестно.ще! Такая еще мелочь, что
глядеть совестно.

{06323}

Мелитон усмехнулся и махнул рукой. — Такое делается на этом свете, что просто смех, даи только! Птица нынче стала несообразная, поздно наяйца садится, и есть такие, которые еще на Петров деньс яиц не вставали. Ей-богу! — Всё к одному клонится, — сказал пастух, поднимаявверх лицо. — Летошний год мало дичи было, в этомгоду еще меньше, а лет через пять, почитай, ее вовсе небудет. Я так примечаю, что скоро не то что дичи, аникакой птицы не останется. — Да, — согласился Мелитон, подумав. — Это верно.Пастух горько усмехнулся и покачал головой. — Удивление! — сказал он. — И куда оно всёдевалось? Лет двадцать назад, помню, тут и гуси были,и журавли, и утки, и тетерева — туча-тучей! Бывало,съедутся господа на охоту, так только и слышишь:пу-пу-пу! пу-пу-пу! Дупелям, бекасам да кроншпилямпереводу не было, а мелкие чирята да кулики, всё равнокак скворцы или, скажем, воробцы -видимо-невидимо! И куда оно всё девалось! Даже злойптицы не видать. Пошли прахом и орлы, и соколы, ифилины… Меньше стало и всякого зверья. Нынче, брат,волк и лисица в диковинку, а не то что медведь илинорка. А ведь прежде даже лоси были! Лет сорок япримечаю из года в год божьи дела и так понимаю, чтовсё к одному клонится. — К чему? — К худу, паря. Надо думать, к гибели… Пришла порабожьему миру погибать. Старик надел картуз и стал глядеть на небо. — Жалко! — вздохнул он после некоторогомолчания. — И, боже, как жалко! Оно, конечно, божьяволя, не нами мир сотворен, а всё-таки, братушка,жалко. Ежели одно дерево высохнет или, скажем, однакорова падет, и то жалость берет, а каково, добрыйчеловек, глядеть, коли весь мир идет прахом? Сколькодобра, господи Иисусе! И солнце, и небо, и леса, и реки, итвари — всё ведь это сотворено, приспособлено, друг кдружке прилажено. Всякое до дела доведено и своеместо знает. И всему этому пропадать надо! На лице пастуха вспыхнула грустная улыбка и векиего заморгали. — Ты говоришь — миру погибель… — сказал Мелитон,оворишь — миру погибель… — сказал Мелитон,

{06324}

думая. — Может, и скоро конец света, атолько нельзя по птице судя. Это навряд, чтобы птицамогла обозначать. — Не одни птицы, — сказал пастух. — И звери тоже,и скотина, и пчелы, и рыба… Мне не веришь, спросистариков; каждый тебе скажет, что рыба теперь совсемне та, что была. И в морях, и в озерах, и в реках рыбы изгода в год всё меньше и меньше. В нашей Песчанке,помню, щука в аршин ловилась, и налимы водились, иязь, и лещ, и у каждой рыбины видимость была, анынче ежели и поймал щуренка или окунька вчетверть, то благодари бога. Даже ерша настоящего нет.С каждым годом всё хуже и хуже, а погоди немного, таки совсем рыбы не будет. А взять таперя реки… Реки-то,небось, сохнут! — Это верно, что сохнут. — То-то вот и есть. С каждым годом всё мельче имельче, и уж, братушка, нет тех омутов, что были.Эвона, видишь кусты? — спросил старик, указывая всторону. — За ними старое русло, заводиной называется;при отце моем там Песчанка текла, а таперя погляди,куда ее нечистые занесли! Меняет русло и, гляди,доменяется до той поры, покеда совсем высохнет. ЗаКургасовым болота и пруды были, а нынче где они? Акуда ручьи девались? У нас вот в этом самом лесу ручейтёк, и такой ручей, что мужики в нем верши ставили ищук ловили, дикая утка около него зимовала, а нынче внем и в половодье не бывает путевой воды. Да, брат,куда ни взглянь, везде худо. Везде! Наступило молчание. Мелитон задумался и уставилглаза в одну точку. Ему хотелось вспомнить хоть одноместо в природе, которого еще не коснуласьвсеохватывающая гибель. По туману и косымдождевым полосам, как по матовым стеклам,заскользили светлые пятна, но тотчас же угасли — этовосходившее солнце старалось пробиться сквозь облакаи взглянуть на землю. — Да и леса тоже… — пробормотал Мелитон. — И леса тоже… — повторил пастух. — И рубят их, игорят они, и сохнут, а новое не растет. Что и вырастет,то сейчас его рубят; сегодня взошло, а завтра, гляди, исрубили люди — так без конца краю, покеда ничего неостанется. Я, добрый человек, с самой воли хожу собчественным стадом, до воли тоже был у господ в пастухах,стадом, до воли тоже был у господ в пастухах,

{06325}

пас на этом самом месте и, покеда живу, непомню того летнего дня, чтобы меня тут не было. И всёвремя я божьи дела примечаю. Пригляделся я, брат, засвой век и так теперь понимаю, что всякая растения наубыль пошла. Рожь ли взять, овощь ли, цветик ликакой, всё к одному клонится. — Зато народ лучше стал, — заметил приказчик. — Чем это лучше? — Умней. — Умней-то умней, это верно, паря, да что с тоготолку? На кой прах людям ум перед погибелью-то?Пропадать и без всякого ума можно. К чему охотникуум, коли дичи нет? Я так рассуждаю, что бог человекуум дал, а силу взял. Слаб народ стал, до чрезвычайностислаб. К примеру меня взять… Грош мне цена, во всейдеревне я самый последний мужик, а все-таки, паря,сила есть. Ты вот гляди, мне седьмой десяток, а ядень-денской пасу, да еще ночное стерегу задвугривенный и спать не сплю, и не зябну; сын мойумней меня, а поставь его заместо меня, так он завтраже прибавки запросит или лечиться пойдет. Так-тось. Я,акроме хлебушка, ничего не потребляю, потому хлебнаш насущный даждь нам днесь, и отец мой, акромехлеба, ничего не ел, и дед, а нынешнему мужику и чаюдавай, и водки, и булки, и чтобы спать ему от зари дозари, и лечиться, и всякое баловство. А почему? Слабстал, силы в нем нет вытерпеть. Он и рад бы не спать,да глаза липнут — ничего не поделаешь. — Это верно, — согласился Мелитон. — Нестоящийнынче мужик. — Нечего греха таить, плошаем из года в год. Ежелитеперича в рассуждении господ, то те пуще мужикаослабли. Нынешний барин всё превзошел, такое знает,чего бы и знать не надо, а что толку? Поглядеть на него,так жалость берет… Худенький, мозглявенький, словновенгерец какой или француз, ни важности в нем, нивида — одно только звание, что барин. Нет у него,сердешного, ни места, ни дела, и не разберешь, что емунадо. Али оно с удочкой сидит и рыбку ловит, али онолежит вверх пузом и книжку читает, али промежмужиков топчется и разные слова говорит, а котороеголодное, то в писаря нанимается. Так и живетпустяком, и нет того в уме, чтобы себя к настоящемуделу приспособить.е, чтобы себя к настоящему
делу приспособить.

{06326}

Прежние баре наполовину генералыбыли, а нынешние — сплошной мездрюшка! — Обедняли сильно, — сказал Мелитон. — Потому и обедняли, что бог силу отнял. Супротивбога-то не пойдешь. Мелитон опять уставился в одну точку. Подумавнемного, он вздохнул, как вздыхают степенные,рассудительные люди, покачал головой и сказал: — А всё отчего? Грешим много, бога забыли… итакое, значит, время подошло, чтобы всему конец. И тосказать, не век же миру вековать — пора и честь знать. Пастух вздохнул и, как бы желая прекратитьнеприятный разговор, отошел от березы и стал считатьглазами коров. — Ге-ге-гей! — крикнул он. — Ге-ге-гей! А чтоб вас,нет на вас переводу! Занесла в чепыгу нечистая сила!Тю-лю-лю! Он сделал сердитое лицо и пошел к кустам собиратьстадо. Мелитон поднялся и тихо побрел по опушке. Онглядел себе под ноги и думал; ему всё еще хотелосьвспомнить хоть что-нибудь, чего еще не коснулась бысмерть. По косым дождевым полосам опять поползлисветлые пятна; они прыгнули на верхушки леса иугасли в мокрой листве. Дамка нашла под кустом ежа и,желая обратить на него внимание хозяина, поднялавоющий лай. — Было у вас затмение аль нет? — крикнул из-закустов пастух. — Было! — ответил Мелитон. — Так. Везде народ жалуется, что было. Значит,братушка, и в небе непорядок-то! Недаром оно…Ге-ге-гей! гей! Согнав стадо на опушку, пастух прислонился к березе,поглядел на небо, не спеша вытащил из-за пазухисвирель и заиграл. По-прежнему играл он машинально ибрал не больше пяти-шести нот; как будто свирельпопала ему в руки только первый раз, звуки вылеталииз нее нерешительно, в беспорядке, не сливаясь вмотив, но Мелитону, думавшему о погибели мира,слышалось в игре что-то очень тоскливое и противное,чего бы он охотно не слушал. Самые высокиепискливые ноты, которые дрожали и обрывались,казалось, неутешно плакали, точно свирель была больнаи испугана, акали, точно свирель была больна
и испугана, а

{06327}

самые нижние ноты почему-тонапоминали туман, унылые деревья, серое небо. Такаямузыка казалась к лицу и погоде, и старику, и его речам. Мелитону захотелось жаловаться. Он подошел кстарику и, глядя на его грустное, насмешливое лицо и насвирель, забормотал: — И жить хуже стало, дед. Совсем невмоготу жить.Неурожаи, бедность… падежи то и дело, болезни…Одолела нужда. Пухлое лицо приказчика побагровело и принялотоскующее, бабье выражение. Он пошевелил пальцами,как бы ища слов, чтобы передать свое неопределенноечувство, и продолжал: — Восемь человек детей, жена… и мать еще живая, ажалованья всего-навсего десять рублей в месяц насвоих харчах. От бедности жена осатанела… сам язапоем. Человек я рассудительный, степенный,образование имею. Мне бы дома сидеть, в спокойствии,а я целый день, как собака, с ружьем, потому нетникакой моей возможности: опротивел дом! Чувствуя, что язык бормочет вовсе не то, чтохотелось бы высказать, приказчик махнул рукой исказал с горечью: — Коли погибать миру, так уж скорей бы! Нечегоканителить и людей попусту мучить… Старик отнял от губ свирель и, прищурив один глаз,поглядел в ее малое отверстие. Лицо его было грустнои, как слезами, покрыто крупными брызгами. Онулыбнулся и сказал: — Жалко, братушка! И боже, как жалко! Земля, лес,небо… тварь всякая — всё ведь это сотворено,приспособлено, во всем умственность есть. Пропадаетвсё ни за грош. А пуще всего людей жалко. В лесу, приближаясь к опушке, зашумел крупныйдождь. Мелитон поглядел в сторону шума, застегнулсяна все пуговицы и сказал: — Пойду на деревню. Прощай, дед. Тебя как звать? — Лука Бедный. — Ну, прощай, Лука! Спасибо на добром слове.Дамка, иси! Простившись с пастухом, Мелитон поплелся поопушке, а потом вниз по лугу, который постепеннопереходил в болото. Под ногами всхлипывала вода, иржаваяболото. Под ногами всхлипывала вода, и
ржавая

{06328}

осока, всё еще зеленая и сочная, склонялась кземле, как бы боясь, что ее затопчут ногами. За болотомна берегу Песчанки, о которой говорил дед, стояли ивы,а за ивами в тумане синела господская рига.Чувствовалась близость того несчастного, ничем непредотвратимого времени, когда поля становятсятемны, земля грязна и холодна, когда плакучая ивакажется еще печальнее и по стволу ее ползут слезы, илишь одни журавли уходят от общей беды, да и те, точнобоясь оскорбить унылую природу выражением своегосчастья, оглашают поднебесье грустной, тоскливойпесней. Мелитон плелся к реке и слушал, как позади негомало-помалу замирали звуки свирели. Ему всё ещехотелось жаловаться. Печально поглядывал он посторонам, и ему становилось невыносимо жаль и небо, иземлю, и солнце, и лес, и свою Дамку, а когда самаявысокая нотка свирели пронеслась протяжно в воздухеи задрожала, как голос плачущего человека, ему сталочрезвычайно горько и обидно на непорядок, которыйзамечался в природе. Высокая нотка задрожала, оборвалась, и свирельсмолкла. свирель
смолкла.

{06329}

Оглавление

Обращение к пользователям