КРАСАВИЦЫ

(ИЗ ЗАПИСОК ВРАЧА) Как-то утром в один из ненастных осенних днейявился ко мне мальчик из конфектной фабрики купцовZ-вых и от имени фабричной конторки пригласил меняк больному. — Кто больной? — спросиля. — Бухгалтер Михаил Платоныч, — ответилмальчик. Я отправился. У ворот фабрики встретил менядворники повел к бухгалтеру. Сначала мы шли помощеному двору мимо фабричных корпусов, от которыхсильно пахнуло жженым сахаром, потом по грязнойнемощеной части двора по грязным, всхлипывавшимпод ногами доскам, мимо больших бочек, крытыхрогожами… Больной жил в маленькой одноэтажнойпристройке, лепившейся к длинному, мрачному амбару,на котором чем-то черным, похожим на деготь, былокрупно написано: «На дворе и в складе курить строгозапрещено». Крылечко у пристройки было грязное,дверь визгливая, с блоком, обитая рваной клеенкой,передняя темная, тесная, а сам больной, бухгалтерМихаил Платонович, показался мненеобыкновенно кислым и таким же мрачным, как весьфабричный двор. Он был в ситцевом халате и втуфлях-шлепанцах, около которых висели тесемки откальсон; когда я вошел к нему, он, согнувшиськалачиком, лежал на коротком диване лицом к спинке ине двигался, точно спал; заслышав мои шаги, онвздрогнул, вскочил с дивана и очень строго посмотрелна меня, потом, вероятно догадавшись, что я доктор,поморщил свое лицо в улыбку и сказал, указывая мнена стул: — Очень рад познакомиться. Птицын… Прошу… познакомиться. Птицын… Прошу…

{07509}

Выражение его лица, в особенности глаз, было такое,как будто он потерял очки и теперь плохо видел. Глазаего глядели исподлобья и несколько ошалело, рыжиеволосы торчали на голове, как щетина, подбородок,поросший рыжими, колючими волосками, выдавалсявперед, стиснутые губы тянулись тоже вперед, лобморщился в складки — и все это, казалось, оттого, чтоон плохо видел и старался разглядеть… В сущности жетакое выражение значило, что мой приход егообеспокоил и был ему неприятен. Расспрашивая его о болезни, я узнал, что ему был 31год (на вид он казался старше), что работает онежедневно от утра до вечера, обедает в дешевойкухмистерской и заболел оттого, что выпил за обедомполбутылки красного вина, которое потом, когда онего уже выпил, оказалось, по его мнению, простою»краской для яиц». Сложен он был недурно, но питаниеего было до того скудно, что не врач, поглядев на егодряблую кожу и выдающиеся ребра, мог бы заподозритьв нем какой-нибудь недуг, более тяжкий, чем катаркишок. Целодневная работа, кухмистерские обеды,плохой табак и постоянные котлеты, неизбежные уинтеллигента, живущего на 40 руб. в месяц, истощилии состарили его лет на 10. На мои вопросы он отвечал коротко и только то, чтонужно, выражался литературно и, описывая своюболезнь, употребил слова «предрасположение» и»производные причины», из чего я должен былзаключить, что имею дело с человекоминтеллигентным. Мои советы выслушал он молча икивал в знак согласия головой. Когда я преподал емуправила диеты и образа жизни, возможные при 40 руб.жалованья, кухмистерских обедах и сыройквартире, он подумал и сказал: — Да, это, конечно, хорошо. Но главное нужнодышать чистым воздухом и жениться. — И жениться хорошо, — согласился я. -Могущий вместить да вместит. Наш разговор кончился тем, что он дал мнецелковый и извинился, что не может заплатить больше.Надевая в передней калоши, я видел, как он вернулся кдивану, запахнул полы халата, лег лицом к спинке исвернулся калачиком. ицом к спинке и
свернулся калачиком.

{07510}

I. У ЗЕЛЕНИНЫХ Маша Зеленина читала письмо, только чтополученное с почты, а Любовь Михайловна, старушка вчерном, заваривала чай. Был 8-й час вечера. За темными окнами не умолкалсухой, воющий шум, какой издают мерзлые деревья; надворе была гололедица и с неба сыпалась крупа. Ночнойсторож Флор, соскучившись в людской, уже шагал посаду и громко ласкал собак. И шаги Флора, и легкийтреск крупы, и самоварный пар, который на потолкемешался со своею тенью, и неподвижность свечныхогней — всё говорило, что вечер уже начался, что будетон длинный, тихий, немножко скучный, немножкогрустный, и ничем он не будет ни лучше, ни хужевчерашнего; его переживут, завтра же о нем забудут, и впамяти людей смешается он с другими вечерами, какдым с дымом… — О чем пишет мама? — спросила ЛюбовьМихайловна. — Ничего особенного… — ответила Маша ипрочла вслух: «Господь тебя благословит, милая,драгоценная дочурка, мое золото. Вчера я и Васяприехали в Ялту и остановились пока в гостинице, такчто настоящего адреса у нас еще нет. Должно быть,будем жить в Алупке или в Семиисе. Погода холодная,море смотрит неприветливо, и был дождь. Напрасно мыпоспешили в Крым. Говорят, что тут в марте всегдатакая погода, надо было подождать до апреля, а тобоюсь за Васю. Тяжело на душе и ни на что не хочетсясмотреть, так бы всё сидела и плакала. Христос с тобой,моё дитя, береги себя. Когда я пришлю адрес, тотчас женапиши мне и даже пришли телеграмму, а то я тоскую испится нехорошо. Снился твой отец, как будто подходитко мне и подает большой флаг, а на флаге голубойкрест. Это к терпению. Сегодня мы приглашалидоктора. Он сказал, что московские докторапоздно захватили болезнь, но что пока ничего еще нетопасного. У Васи следы плеврита и поражена верхушкалевого легкого, но что при хорошем образе жизни иаккуратном лечении это может пройти. Велел оставитьуниверситет, с чем я вполне согласна. Температуравчера была 38,2. Спал хорошо и не потел, но кашлял.ыла 38,2. Спал хорошо и не потел, но кашлял.

{07511}

Я всю дорогу мучилась, что ты сердишься, крошечка.Тебе не хотелось, чтоб я ехала с Васей, но ведь иначенельзя. Вася хоть и студент, но он еще дитя, не можетбез присмотра. Своей болезни он не понимает и небережется. Целый день поет, выходит без шапки икурит. И вино пил. Горе мне с ним. Просит, чтоб я взяланапрокат рояль, я обещала. Ты не сердись, это не дорого.Сегодня утром в коридоре я встретилась с НаденькойПоль, дочерью полковника Поля, который в бригадетвоего отца был батарейным командиром. Она меняузнала и обрадовалась до слез. Ее отец умер, упокойгосподи его душу, ты не помнишь, была маленькая.Целую тебя крепко, крепко, благословляю и скучаю безтебя, моего ангела. Поцелуй Ваню и ЛюбовьMихайловну. Живите мирно и не ссорьтесь. Прощай,дружочек, моя дочечка, я сейчас заплакала, скучно безтебя, любящая тебя мать Наталья Зеленина. Извини,что так неразборчиво. Р. S. Не забудьте послать 20 марта в Москву 200рублей».III. ПИСЬМО «Многоуважаемая Мария Сергеевна! Посылаю Вамкнигу, о которой писал в среду. Прочтите. ОбращаюВаше внимание на страницы 17-42, 92, 93 и 112,особенно на те места, которые я подчеркнулкарандашом. Какая сила! Форма, по-видимому,неуклюжа, но зато какая широкая свобода, какойстрашный, необъятный художник чувствуется в этойнеуклюжести! В одной фразе три раза «который» и двараза «видимо», фраза сделана дурно, не кистью, а точномочалкой, но какой фонтан бьет из-под этих «которых»,какая прячется под ними гибкая, стройная, глубокаямысль, какая кричащая правда! Вы читаете и видитемежду строк, как в поднебесье парит орел и как мало онв это время заботится о красоте своих перьев. Мысль икрасота, подобно урагану и волнам, не должны знатьпривычных, определенных форм. Их форма — свобода,не стесняемая никакими соображениями о «которых» и»видимо». Когда я пишу к Вам, меня всякий разстесняют и раздражают мои малейшие погрешности вслоге, а это значит, что я не художник, и в
слоге, а это значит, что я не художник,

{07512}

что во мне словопреобладает над образами и настроением. Пожалуйста, прочтите книгу. Я читал ее вчера весьдень, у меня захватывало дух, и я чувствовал, какновые элементы жизни, каких я раньше не знал,входили в существо моего сердца. С каждой новойстраницей я становился богаче, сильнее, выше! Яизумлялся, плакал от восторга, гордился, и в это времяглубоко, мистически веровал в божественноепроисхождение истинного таланта, и мне казалось, чтокаждая из этих могучих, стихийных страниц создананедаром, что своим происхождением и существованиемона должна вызвать в природе что-нибудь,соответствующее своей силе, что-нибудь вродеподземного гула, перемены климата, бури на море… Неверю, тысячу раз не верю, чтоб природа, в которой всёцелесообразно, относилась безучастно к тому, чтосоставляет самую прекрасную и самую разумную,сильную, непобедимую часть ее, именно ту часть,которая создается помимо ее воли гением человека. Ячувствую, что, кажется, пишу чепуху, смейтесь, но немешайте мне бредить, мечтать, говорить сказки. Вы неможете представить, как радостно и весело писать дажепустой бред, когда знаешь, что на эти строчки будутглядеть Ваши добрые глаза. Вчера я так увлекся книгой, что даже не обрадовалсяприезду Травникова, которого я люблю. Он приехал комне с головной болью и не в духе. После большихопераций у него всегда болит голова — отравляетсяпарами карболовой кислоты. Он стал расспрашиватьменя о моей ноге, а я в ответ прочел ему те 20 строк,которые я подчеркнул на 92 странице, и у нас завязалсялитературный спор. Травников сказал: — Время, которое я потратил на чтение философии,поэзии и беллетристики, я считаю потерянным. У нихмного претензий, но они не объяснили и не осветилимне ни одного явления, и за это я их не люблю. Всё вних субъективно, а потому наполовину они — ложь, анаполовину — ни то, ни се, середка между ложью иправдой. Мнение, что без них нельзя обойтись,предрассудок; они, как театр и цирк, служат только дляразвлечения, и я читаю их теперь только дляразвлечения. Отдаю я предпочтение тем авторам, укоторых меньше я предпочтение тем авторам, у
которых меньше

{07514}

претензий, а в этом отношении самыеудобные книги — французские романы. — А кто нас учит мыслить, позвольте вас спросить?- сказал я. — Тот, кто говорит правду, а поэзия и романы неговорят правды. И так далее, всё в таком роде. Извольте тут спорить!Упрямый, предубежденный человек. Заговорили окрасоте. — Красота приятна, — сказал он, — и служит толькодля удовольствия, потому-то без нее трудно обходиться.Кто же ищет в ней не удовольствия, а правды илизнания, того она подкупает, обманывает и сбивает столку, как мираж. Когда я имел неосторожностьучиться у красоты мыслить, то она делала из меняпьяного и слепого. Так, читая «Фауста», я не замечал,что Маргарита — убийца своего ребенка; вбайроновском «Каине» для меня были бесконечносимпатичны и сам Каин и чёрт… Да мало ли? Он сдавил свою больную голову руками, прислонилсяею к столу и проговорил вяло: — Красота, талант, высокое, прекрасное,художественное — всё это очень мило, но условно, неподдается логическому определению, и из всего этого неизвлечешь ни одного непреложного закона. Как сказалкто-то до потопа, что соловей любовник розы, что дубмогуч, а повилика нежна, ну, мы и верим… А почемуверим? Я стал по обыкновению горячиться и говорить не то,что нужно. — Не понимаю, что вы сердитесь? — сказал он,поднимая голову. — Что оскорбительного в том, чтоискусства служат только для развлечения? Милый мой,я хотел бы быть даже плохим писателем, чтобы толькоуметь развлекать своими книжками больных изаключенных. Разве мала заслуга писателя в том, чтовы сегодня целый день веселы? Впрочем, душа моя, уменя невыносимо голова болит. Может быть, вы иправы. Ничего не знаю. Поэзия и беллетристика не объяснили ни одногоявления! Да разве молния, когда блестит, объясняетчто-нибудь? Не она должна объяснять нам, а мыдолжны объяснять ее. Хороши бы мы были, если бывместо того, чтобы объяснять электричество, сталиотрицать его бы объяснять электричество, стали
отрицать его

{07515}

только на том основании, что оно наммногого не объясняет. А ведь поэзия и все такназываемые изящные искусства — это те же грозные,чудесные явления природы, которые мы должнынаучиться объяснять, не дожидаясь, когда они самистанут объяснять нам что-нибудь. Как жаль и обидно,что даже умные, хорошие люди на каждое явлениесмотрят с специальной, предвзятой, слишком личнойточки зрения. Травникова, например, мучаетспециальный вопрос о боге и целях жизни; искусства нерешают этого вопроса, не объясняют, что будет загробом, и Травников считает их за это предрассудком,низводит их на степень простого развлечения, безкоторого нетрудно обойтись, и раз даже в присутствииВашей матушки сказал как бы в шутку, что онисоставляют один из видов «наследственного греха». Вэтом отношении не напоминает ли он Вам одну нашуобщую знакомую, которая отрицает медицину и наукивообще только потому, что доктора плохо пляшутмазурку? Вино сладко, вкусно и веселит сердце, но этогонедостаточно: наверное, найдется такой портной,который станет отрицать его на том основании, что ононе выводит пятен и не может служить вместоскипидара. Но довольно философствовать. Моя нога находится впрежнем положении. Травников настаивает наоперации, но я не соглашаюсь. Природа сама стремитсяк исцелению, и я сильно рассчитываю на это еесвойство. Авось дело обойдется и без операции. Скукаужасная, и если бы не книги, то я бы, кажется, поцелым дням плакал от скуки. Жить в восьми верстах отВас и не иметь права поехать к Вам — ведь этоинквизиция! Вчера у Зелениных была Ваша матушка и заезжала кнам. Распекала меня вместе с отцом за то, что я ушел издуховной академии. Все в один голос уверяют меня, чтоя поступил не умно. Может быть, это и так. Я и сам незнаю, зачем я ушел из академии, но не знаю также,зачем бы я и продолжал оставаться там. Меня томитжажда жизни и я бегу оттуда, где ее нет или где онаскроена не на мой вкус. Жизнь моя — это вы все,которых я так безгранично люблю. Я не могу, чтобы невидеть Вашего прекрасного, кроткого, сияющегодобротой лица и чтобы хотя раз в месяц не слышатьВашего голоса; я не могу, чтоб не видеть Вашейвеликодушной матери и всей Вашей жизнерадостной,милосердной, богом и всей Вашей жизнерадостной,
милосердной, богом

{07516}

благословенной семьи, которая также близка моей душе, как мои братья и отец. Мне нужнокаждый день видеть около себя моего старогоотца-страдальца и слышать каждую ночь, как он не спити думает вслух о моем брате-каторжнике. Мне нужно,чтобы раз в два или три месяца приходил к нам измонастыря мой сумасшедший брат-монах только затем,чтобы, сверкая глазами, проклясть в моем присутствиицивилизацию и уйти назад. Жизнь моя не полна, если яхотя раз в неделю не вижу Травникова, которого ялюблю тем сильнее, чем глубже засасывается он в тину,куда влечет его жадная, неумолимая, мучительнаямысль. Он во что бы то ни стало хочет веры. Он хочет иищет бога, ищет день и ночь и находит одну толькопропасть, в которую чем дольше смотришь, тем кажетсяона глубже и темнее. А какое высокое наслаждение дляменя гулять по деревне и заходить в избы к людям иговорить с ними. Какое разнообразие лиц, голосов, умов,вкусов, верований! А какая прелесть наш старыйдьякон Павел Денисович, который вот уже два годаумирает ежедневно и никак не может умереть, и сам жесмеется над своею живучестью: «Умираю, умираю иникак не помру!» Хороша жизнь, Мария Сергеевна!Правда, она тяжела, скоротечна, но зато как богата,умна, разнообразна, интересна, как изумительна!Травников отравляет себя тоской по бессмертию ивечному блаженству; но я не так жаден, и для менясовершенно достаточно этой короткой, маленькой, нопрекрасной жизни. Как только начну ходить, тотчас же примусь за дело.Займусь хозяйством и живот свой положу за искусство.Буду писать. Но что писать? Повесть у меня невытанцовывается. Дурно справляюсь с техникой,слишком зализываю. В голове у меня тесно от образов икартин — этим добром я богат, но почему-то герои моине выливаются в характеры и все похожи друг на друга,как капли воды. Они у меня мало двигаются и многорассуждают, а нужно наоборот. Я принялся теперь закритику. Буду сам изучать и, как умею, объяснятьлюдям то, что я так люблю и в чем вижу единственноеверное средство против предрассудков, невежества ирабства. Вчера отец спотыкнулся на улице и упал. Объясняетэто утомлением: Страстная неделя, почти весь деньслужит. Слава богу, обошлось благополучно.ень
служит. Слава богу, обошлось благополучно.

{07517}

Мои сердечный привет всем Вашим. Поклон всемвсем! Я слышу, что за окном уже настоящая весна, но невижу ее. Хорошо бы теперь к Вам! Мне бы только одинразочек пройтись с Вами на гору, и больше бы я ничегоне хотел. Цветут вишни? Впрочем, рано Прощайте,будьте счастливы, здоровы, веселы и не забывайтесердечно любящего и искренно преданного Вам калекуИгнатия Баштанова». Кончив это письмо, Игнаша вложил его в конверт инаписал такой адрес: «Ее Высокоблагородию МарииСергеевне Волчаниновой». В это время в его комнатувошел о. Алексей с подносом, на котором стоял стаканчаю Игнаша сконфузился и сунул письмо под подушку душку

Оглавление
Обращение к пользователям