Глава седьмая. Развод по Питерски.

Не страшны дурные вести

Начинаем бег на месте.

В выигрыше даже начинающий.

Крастота среди бегущих —

Первых нет и отстающих.

Бег на месте – общепримиряющий.

Первое, что увидел перед собой, вернувшись из рафаэлевского мрака, Иван Кириллович Ледогостер, было переходящее Красное знамя. Бардовый бархат, мягкие уютные складки, в которые хочется спрятаться и переждать житейские бури, снизу желтая бахрома, профиль самого человечного человека Ильича в кружочке из колосьев и по центру знамени крупные, вышитые золотой нитью слова.

Слова скрадывались мягкими морщинами стяга, но Иван Кириллович и так знал, что написано – «Победителю коммунистического труда». От тех слов на душе посветлело. Однако ненадолго. Потому что громовой голос враз подрубил ростки благостности.

– Ну чего, старый мухомор, Родину продаем, да?

И восточный акцент, и злобно оскаленная черная морда, склонившаяся над ним, горько напомнили Ледогостеру грянувшие, как артобстрел среди мирного неба, недавние события.

«Но когда же это было? Или ему приходит на ум навеянный фантазиями Босха сон? Или сон – то, что с ним происходит в данный момент?».

А события неумолимо припоминались и вот в какой подлой последовательности: странные посетители с холодными пустыми глазами зомби появляются из-за шкафов картотеки, будто призраки, сдвигают бумаги на столе, бесцветно спрашивают фамилию. «Пройдемте с нами, гражданин, это не надолго», «Садитесь пожалуйста в машину, это не на долго». Потом из ниоткуда возникла белая тряпка, закрывшая лицо, и пряный дурманящий запах опрокинул Ивана Кирилловича в густое ватное облако и – ничего кроме облака…

– Я не понимаю, товарищи… – губы с трудом расклеились, выпуская слова на волю.

– Буш тебе товарищ. Или Ицхак Раббин? Или Тони Блэр?

Кажется, Ивану Кирилловичу предлагали в чем-то сознаться, в чем-то, отчего вспоминались перестроечные публикации в «Огоньке», разоблачающие сталинизм, и фраза «пособники империализма». Ледогостер, прежде чем произнеси новое «Я не понимаю», осознал себя лежащим на продавленном кожаном диване, повертел головой, в которой бултыхались ошметки пряного облака. Детали обстановки не способствовали выпрямлению мыслей.

Кабинет… – да-да, конечно, это какой-то кабинет… – был заставлен, завален, завешан невообразимым количеством абсурдных предметов, не сопоставимых с нынешней эпохой. Треугольные алые вымпелы (какой-то безумно разношерстный набор, тут тебе и «Передовику социалистического производства», и «Лучшему животноводу области», и даже «Лучшей пионерской дружине»), разноцветные грамоты (Кириллыч припомнил, что красный означает первое место, брейгелевский синий – второе, зеленый, как у Моне[10] – третье), кубки с гравировками в честь спортсменов-победителей, три бюста Ленина, один маленький Ильич на броневике из мраморной крошки, а в углу – о боже! – гипсовый Сталин. И запах. В комнате пахло чем-то знакомым до реальной, поднимающейся по пищеводу тошноты. Ну да, сырым мясом! Так воняло от магазинных фаршей, мясных отделов гастрономов, на «холодильнике», где доводилось подрабатывать по молодости.

– Гражданин запирается и усугубляет, – припечатал лопатки к дивану безжалостный голос.

Гражданин Ледогостер не любил сюрреализм. Ивану Кирилловичу сделалось страшно. В Эрмитаже так не пахло нигде. И кабинетов подобных нет. Значит, его похитили и куда-то вывезли. А обещали: «Это не надолго». Вывезли… слово-то какое. Будто про куль с мукой. Точно, кроме жирного запаха подтухающего фарша в воздухе парил смрад скисшего теста.

– Не понимает он, слышь, э?

Ледогостера рывком за ветхий пиджак подняли, усадили, грубо толкнув на бугристую спинку дивана.

– Теперь понял? – опять ему, как в музее, пихнули в лицо бардовой кожей удостоверения, раскрыли, взгляд успел зацепить чью-то фотокарточку и размытую печать. – Видишь, кто к тебе пришел? – южанин был похож на атлета с черно-красной амфоры. Только глаза южанина пылали желто-апельсиновым светом. А еще на пиджаке восточного человека красовался значок «Гвардия», которого в Эрмитаже не было.

Зачем столько раз пихать? Ледогостер уже в музее был на все согласный.

– Я думаю, не следует пережимать, Арутюн Вахтангович. Я уверен, он осознает и без этого… Типа, без принуждения, – к беседе присоединился новый голос. Вслед за голосом второй человек показал себя, выйдя из-за спины южанина. Славянин, лет под сорок, широкий, с тяжелым подбородком и взглядом. Немножко похож на Юпитера с одного из полотен Рубенса.

– Не следует!? – совсем, как конфорка, раскалился южанин. – Хватит. Десять лет ждали, да! Теперь вернулось наше время! Я им покажу Родину продавать! – желтые как маргаритки, глаза Арутюна вахтанговича терзали жертву, будто выбирая, куда всадить трехгранный веронский стилет из собрания Рыцарского зала.

– Где я, товарищи? – Ледогостеру стало немножко стыдно за свой голос, слабый и жалостливый.

– Вам надо думать, не где вы, а почему вы здесь, – ласково посоветовал славянин.

Иван Кириллович чувствовал себя участником глупого затянувшегося розыгрыша. Да еще проклятый запах сырого мяса лез и лез в нос, мешал сосредоточиться. Но все-таки Ледогостер сосредоточился. На главном. На бардовом, как ковровые дорожки в Эрмитаже, удостоверении.

– Ко мне уже приходил товарищ из вашего… от вас…

– Вот о нем мы сейчас и побазарим, – теперь успокаивающий тон славянина напомнил Ледогостеру собирательный образ доброго босховского доктора, утешающего неизлечимо больных бубонной чумой. Только противоморовая маска с клювом не закрывала страшноватую рожу, – Вы не волнуйтесь, Иван Кириллович, а вспомните, о чем он вас спрашивал. Этот человек…

– Шпион он, твою мать! – горячий южный человек врезал носком ботинка по краю дивана. Иван Кириллович подскочил и бросил молящий взгляд на славянина.

– Тише, Арутюн Вахтангович, – улыбнулся загадочней Джоконды славянин. – Зачем вы так… сразу? Иван Кириллович, возможно, стал жертвой этого, как его?.. заблуждения. И честно ответит на наши вопросы, без принуждений. Иван Кириллович, ну чего? Значит к вам приходил человек типа от нас, от ФСБ? Похожим удостоверением махал?

– Да, – сглотнув, кивнул Ледогостер.

– Коренастый, глаза серые?

– Да. Взгляд, как у апостолов на картине Эль Греко.

– … – а вот у Арутюна Вахтанговича на эти слова глазки сделались желтые, будто пропавшая Янтарная комната.

– …Вот видите, мы и сами все знаем. Так что, в молчанку играть нет никакого смысла. Лучше честно. Вы ж не хотите, чтоб наши эти… сокровища достались идейным врагам?

– Пусть попробует захочет, шакал паршивый! – южанин, возбужденно расхаживающий по кабинету, ногой саданул по стулу и тем задвинул его под крышку стола. – Я ему тогда весь Эль Греко отрежу! – на самом деле Харчо просто и привычно косил злобу. В утробе же у него кишки извивались от гордости. Ведь как мудро придумал Харчо, что не пацанов нужно за музейной кочерыжкой отряжать, а самим двигать. А то утечка информации может случиться, да?

– Хар… Арутюн Вахтангович, – поморщился русоволосый коллега, – Мебель казенная. Отчеты потом строчи. Ну, Иван Кириллыч, вы проболтались му… человеку, который прикинулся чекистом, то есть нами. Чего вы ему наговорили? Давайте в подробностях. Его вопросы, ваши ответы, – Палец мог позволить себе быть сегодня добреньким. Ведь именно он прикинул, что брать за жабры следует именно того музейного червя, который ответственнен за конкретный выщупанный пеленгами и обозначенный кляксой на плане Зимнего дворца подвал.

Ледогостер в своей почти безгрешной жизни несколько раз имел дело с кагэбэшниками, те и выглядели, и работали иначе. Однако и КГБ нынче нет, есть ФСБ и в нем другие, новые люди с новыми замашками. И снова подкатила тошнота – как же шибает здесь сырым мясом! Запах перебивал слух.

Или звуки появились только что? Топот ног и голоса. Наверное, все же гам возник в последний момент, потому что и фээсбэшники заволновались. Южанин резво расстегнул пиджак, полез за пазуху и выудил пистолет неизвестной марки – Ледогостер в оружии не разбирался, разве что мог отличить револьвер от пистолета. Глаза южанина сделались желтыми и вязкими, как гречишный мед.

И славянин распахнул кожаный пиджак, показав кобуру. И оказался похож на неистовых самцов Родена. Иван Кирилловичу стало еще муторнее, внизу живота неприятно потянуло, а брюхо заурчало. Кажется, это за ним. Тот, кто внедрил Ледогостера в музей следить за непростыми документиками и стучать о туристах, на эти документики западающих.

Торжественно раскрылась дверь. Вошедший человек заставил фээсбэшников недоуменно и тревожно переглянуться… А Ледогостер понял, что обознался – полковнику никто не пишет, полковника никто не ищет.

* * *

С неба сыпался колючий снежок и подхваченный поземкой отгребался к ажурным, как итальянские колготки, перилам канала. Студяк проникал под кожаные куртофаны и оседал мурашками на шкуре. А внутри лайбы Вензель опустил подбородок на грудь и нахмурил желтый лоб. Когда Вензель думал, вокруг держали пасти на запоре.

Давя ледяную корку ботами возле «вольво», Пятак вертел башней, как интелигент из Перьми на экскурсии. Его занимал вопрос, в натуре древние греки так и ходили голыми по морозу, как их залепили в полный рост?

– Папа, а когда мы будем кататься на санках? – спросила восьмилетняя соплюшка не у Вензеля, а у настоящего родителя.

– Вот выпадет глубокий снег, и я в субботу повезу тебя в Парголово, – пообещал дочке честный фрайер. И стороной обвел дочку мимо скучающих братков.

Пятак умилился, надо ж – кому-то зима в кайф. Следующий взгляд Пятак бросил уже на музей, откуда они только что вымелись всей шоблой к поджидающему в девятисот шестидесятом вольвешнике отцу родному. Через приспущенное стекло повинные пацаны доложились Вензелю, так мол и так, увели штриха из-под носа чуваки, которые светили чекистскими корками. И вахтеры прогоняют, что первый мусор выглядел так-то, другой вот так. И на этот раз обошлось – старик не жахнул никого тростью по роже, не посулил покромсать на рыбий корм. Вензель задумался, а братве можно выполнять команду «вольно».

Вообще скульптуры какие-то дохлые, продолжал качать тему Пятак. С кормежкой, что ли, туго было в древности? Хотя, попался один кондовый братан. Такой перекроет – вякалка отвалится. Гекаракл, кажется. Яблоки в руке сжимал. Пятак еще спецом подошел к каменному болвану, привстал и заглянул, чего он там сжимает в клешне. Яблоки. И еще типа протягивает. И чего это значит?

Мимо шумной гурьбой просеменила ватага шестиклассников. Типа, с лекции про шедевры Эрмитажа.

– Тонька, а ты красивей Венеры Милосской, пошли сегодня на дискач? – невинно кадрился мальчик к девочке.

– Сидоров, какая дискотека? Сначала исправь двойку по английскому! – гробила первую любовь училка.

И Пятаку захотелось съездить ей по сусалам, еле сдержался. А по Дворцовой площади все реальней пахло подкатывающим Рождеством. Стучали молотки, сколачивая сосновую трибуну и картонные яркие домики. Кучер в тулупе возил на санях вокруг огромного мраморного пестика[11] визжащих от удовольствия студенток. Лошадка роняла коричневые каштаны, и они протаивали лунки в ледяной корке.

Пятак прикололся бы, узнав, что и Факир мыслью крутится по музею. Ну, ясен перец, статую далеко не упрешь, картины приметны – поди скинь, ну а рыжье и камни? Переплавляй, режь на части и сбрасывай. Там же этого говна на сотни тысяч зелени! Оно, ешкин кот, понятно, что крыша над конторой неслабак и засигнальчено все вплоть до музейных сортиров, но чего никто не пробует? Зайти по билету, спрятаться и прокантоваться до ночи – фигня, а смыться всегда можно на скоростях.

Эрмитаж сидел гвоздем в зобу и у Вензеля. Старик размышлял о «чекистах». По напетым портретам, не приходится сомневаться, здесь отметились Харчо и Палец. Уволокли местного работника. Конечно, того, с кем успел поякшаться Шрам. Будут колоть по полной отморозке. Выдавят все дерьмо, а там, глядишь, разгребут его и нароют золотишка. И пойдут на полкорпуса впереди его, Вензеля! Им еще припомнится! А теперь их надо нащупать и накрыть за работой.

Мимо прочухал парень под ручку не с одной, а с двумя мамзелями. Да еще и гитара на шее, а пальто нараспашку, будто не сыпится за пазуху снег.

– Хочешь свежих апельсинов? – озорно пел парень, кое-как шкрябая гриф красными заклякшими пальцами, – Хочешь молодых грузинов, что мешают спать?!

Итак, куда Харчо и Кисель прячут болванов для обточки? Кисель в гараж на Народного ополчения. Харчо на дачу в Комарово. Но то для длительной обработки. Эрмитажника далеко не попрут, там расколочных делов на пять секунд. Однако в живых после смотрин не оставят, человечек может побежать в ментовку. Поэтому и о рубке концов мысль раскинут. Харчо поганится с рынками, но там народу трется до задницы. Клубы также не годятся. Харчовские лабазы, которых все и не упомнишь? Нет, не удобные места – или в домах находятся, или дома рядом стоят, любопытные глаза скрозь окна сверкают. Ага, вот куда надо глянуть – Палец владеет парой охранных агентств. Но жмурика оттуда вывозить – тоже неудобств масса.

А ну-ка! Вензель довольно потер ладони. Ай-яй-яй, как я же сразу-то!.. Как же не начал с точки, недавно прикупленной Пальцемем для освоения честного бизнеса. Ах какое место, как годится! Не удержится Палец, туда потащит.

В разумной близости от Пятака на лед спикировала стая голубей. И Пятак искренне пожалел, что нечем подхарчить зябнущих птиц.

Вензель еще раз для самопроверки пробежался в уме по владениям и возможностям Харчо с Пальцемем и остался при своем выводе.

Следом за голубями приземлилось трое воробушков, и они весело запрыгали у самых ходуль Пятака, чирикая бодрую пургу. Из-за угла вывернули мама и дошкольного размера сынок:

– А почему ты мне запретила смотреть мультики? – ныл киндер-сюрприз, – Я на этой неделе ни одного стекла не разбил!

– Видишь ли, Юрий…

– Наверное, жадничаешь и сама смотришь!

– Зови, – Вензель оторвал подбородок от груди. – Скажи, чтоб грузились и пристраивались в хвост. И чтоб стволы в тепле держали, могут потребоваться. Куда мы двинем, нас не приглашали.

Тарзан, сидевший рядом с водилой, толкнул «вольвешную» дверцу и мячиком выпрыгнул наружу. Пацаны стали отряхивать снег с плеч.

* * *

Палец опустил руки, и они повисли вдоль туловища, длиннющие, как у шимпанзе. Харчо и Палец переглянулись с отпавшими до ширинек челюстями Шары Харчо выцвели, будто старые обои, и стали безобидно мутными. Как напроказивший школяр. Хачик спрятал волыну за спину. Такого наворотного звиздеца они никак не могли предположить. Здесь ОН?! Какая падла стуканула?! Но до поисков падлы еще дожить надо, а пока через дверной проем шестерка широко известное вносила плетеное кресло.

Одного седалища хватило бы, чтоб допереть, кто в него плюхнется, но по коридору, приближаясь, постукивала палка. Стук Вензелевой трости оба уже могли отличить от прочих стуков эпохи. Так стучит сердце, когда вмажешься эфедрином, так стучит молоток по крышке гроба.

А вскоре наметился и сам. Вензель перенес ноги за порог, прошаркал до плетенки, скрипя коленями, осел в нее, очень довольный произведенным шухером, гнида.

Первым опомнился Палец.

– Товарищ генерал, – подскочив, он даже пристукнул каблуками. – Разрешите продолжать!?

Ах вот оно как, фыркнул жмурящийся от самодовольства Вензель, козлики и дальше канают под мусоров, разрубают клиента на «помощи следствию». Это кто ж из них такой умный, что дотумкал? Ведь и вправду, эрмитажник чахлый и сырой, как фиалка, начни жилы рвать – скопытится без толку от ишемичного приступа.

– Продолжайте, – распорядился «генерал» Вензель.

Ледогостер в открывшуюся для вноса кресла-качалки дверь разглядел длинный больнично-белый коридор и туго набитый мешок, прислоненный к стене. Ясности, куда он попал, увиденное не внесло. Потом объявился генерал, похожий на известную скульптуру Вольтера. У Ивана Кирилловича малость отлегло. Старый человек, почти из его поколения, не бандит, по крайней мере. Что-то дряхленький для действующего генерала, так ведь, может, новых толковых не хватает. Или связи у него такие червонные, что не спихнешь на пенсию раньше смерти.

– А почему мы здесь? – осмелел Иван Кириллович. В чем-чем, а в том, что перед ним генерал, Ледогостер не сомневался. Даже по властному взгляду определяется.

– Где здесь? – стал вдруг грубым славянин, хотя обращался Ледогостер к старшему по званию.

– Ну как, – растерялся работник музейного архива. – Вот… Среди советских экспонатов… Что это за место?

– Вопросы будем задавать мы, – отрезал генерал Вензель. – В свое время все узнаете. Рассказывайте, или вы хотите, чтобы вас отвезли на Литейный? После этого, уверяю, на работе вам уже будет не восстановиться.

– Я расскажу, – торопливо заверил Иван Кириллович, покорный, как пони, – Зачем мне скрывать? Тот человек… Кстати, я наконец нашел нужный образ – очень похожий на персонажей Гойи, вы меня понимаете? Так вот тот человек интересовался «Журналами учета движения музейных ценностей» с шестидесятого по восемьдесят пятый год…

* * *

Все произошло нестерпимо быстро. Пять секунд назад Шатл по указке Сергея заслал двух пацанов изъять из музейных архивов учетную книгу с длинным названием, и вот он уже вне квартиры.

Кнопка лифта пылала красной занятостью, гудела уползающая кабинка. Шатл на ходу засадил кулаком в створку, отправив вниз и вверх по шахте гневное содрогание металла, и помчал по ступеням.

Язычок кроссовки, в которую торопливо, не глядя пихнули босую ступню, загнулся и пугал пальцы мозолью. Шатлу было насекать на язычок. Вот на что не насекать, так это на проникающие даже в подъезд сволочные гудки, на прерывистые, муторные завывания, чередующиеся с протяжным вытягивающим жилы воем. Система «Алабама» с охрененными наворотами. Вытянула на четыреста баксовых. И чего? А то, что положили на «Алабаму» с прибором посередь белого дня.

Шатл сигал через пять ступеней, перепрыгивал с середины одного лестничного марша на другой.

Мозг продолжал развивать картинку, срисованную глазами с балкона, куда Шатл выскочил, едва взвыло: какое-то угребище в куртке, начхав на запилы сигнализации, ковыряло его, Шатла, любимую тачку. Но шустрику еще предстояло перекусить цепи на педалях, свинтить противоугон с руля, разобраться с проводкой. Успею!

Откуда взялся урод, что не знает его «бээмвуху»? Наширявшийся долбаный гастролер из какого-нибудь Тихвина? Может, цыган или хохол? На втором этаже Шатл перестал фиксировать электронные вопли. Значит, гнида отрубил сирену. И Шатл припустил еще сильнее, рискуя переломаться в хлам на вонючей лестнице.

У кодового замка, как всегда, заело задвижку. Провозюкаешься лишние секунды. Шатл нагнулся ниже, потом присел на корточки и все для одного – чтобы разглядеть, в чем там дело. Гадюшный замок совсем накрылся, не подается. Куплю им на фиг новую навороченную дверь, посажу рядом ветерана, чтоб заставлял закрывать за собой мягко, ласково, нежно! И если хоть кто-то… урою!

Шатл обернулся, до поздно. Его осадили по кумполу крепко, от души, с удалого размаху. Развел Волчок проштампованного номером ноль-ноль-два в Шрамовой кодле Шатла, как пацана. Не стал курочить наружную антенну, чтоб телек заглох. Не стал устраивать по гастрономам беконовый кризис. Но таки надыбал беспроигрышный ход, как выманить из наглухо запертой квартиры.

* * *

Вензель, не прощаясь, погреб по коридору. Трость он ставил с такой подлой грацией, что пялящимся в старческую спину Харчо и Пальцу было предельно ясно – старый хрыч издевается по полной схеме. Только никак нельзя было нафаршировать дряхлое туловище маслинами, потому что тогда наступят верные кранты Пальцу и Харчо.

И два далеко не последних в Питере братана кинулись за старцем наперегонки, будто адьютанты его превосходительства.

– А нам-то теперь что делать?

– Вензель, почему последние слова не говоришь?

– А на кой? – наслаждаясь раскладом, продолжал коцать тростью коридор старикашка, – Вы втихаря от остальной братвы рискнули сыграть в лотерею. Теперь только сход может решить, правильно вы по жизни рулили, или в липовую рощу забурились?

Палец прикинул, какое наслаждение он отгреб бы, если б придушил гада собственными руками. И аж голова от предвкушения закружилась, будто от первого косяка. Но последний мост взрывать нельзя ни в коем разе, пока есть заноза надежды.

– А может, не надо сход созывать, э? – робко блеял Харчо, держась на полкорпуса сзади. Его глаза семафорили тусклым желтым светом, будто семафоры на самом чадном, угарном и пыльном перекрестке.

Посторонись! – весело гавкнул, типа, под вокзального грузчика, волокущий на горбу знаменитое кресло Пятак. Он из всех сил гордился своим боссом.

– Минуточку, – притормозил двумя пальцами за рукав Пятака Вензель, – Ты сейчас куда?

– В машину, – бодро отрапортовал Пятак.

– Ответ неправильный! – звезданул тростью по голени Пятака старец, и когда тот, охнув, сначала бережно опустил кресло, а только потом схватился за ушибленную кость, потрепал по щеке, – Ты сейчас не в машину двигаешь, а принимаешь подарок. Очень ты чисто по жизни понравился Пальцу. И за это он решил премировать тебя этой пельменной фабрикой. Ведь верно я толкую? – Вензель перекинул зенки на проглотившего челюсть Пальца.

Палец не возражал всеми фибрами души.

– Ваше счастье, соколики, – заскрипел дальше голос старика, – Что музейная тля искренним ответом порадовала дедушку. Теперь и ваш черед поделиться, что я опоздал услышать? А что за ксивами вы его шугали?

– Мы только были начали его колоть, да? – показал халявную корку хачик.

– Всей и подсказки от этой тли, что Шрам почему-то запал на ксивы по семдесят девятому – восьмидесятому году, – достал свою паленку славянин.

– Правильно, – покривил душой Вензель, – Выходит, именно после Олимпиады прекратили чинуши ныкать наше культурное достояние, – Вензель не стал просвещать молодежь, что хоть и похожа искомая дата, но малость другая, ведь эти оба – Палец с Харчо – пока были выгодны ему живыми. То есть слепыми кутенками. А сам-то он сразу прозвонил, что вопрос упирается не в хухры-мухры и Олимпиаду-80, а в свадьбу дочери Григория Романова. И спрятал между делом собранные фальшаковые ксивы в карман.

– Так что нам дальше делать? – ждал приговора Харчо.

– А дальше… – Вензель решил не гнуть крепче палку, еще коллеги с дуру и от безысходности психанут, – Вместе в проблемке поковыряемся. Мне надо, чтобы вы, соколики, прикинули на карандаш всех козырных людей по городу. Не тех, кто ленточки на открытиях Ледовых Дворцов пилит, а тех, кто в тени РЕШАЕТ. А потом мы вместе над списком в «Угадай мелодию» поиграем, и по календарям даты сопоставим.

– Бу сделано! – в один голос кивнули братаны.

Но то, что его перебили, Вензель отреагировал взглядом с отеческой укоризной:

– Ведь что в этих списках сильное? Не конкретный убойный компромат на конкретных визирей. Списки в авторитете, пока их никто не щупал мослами. До тех пор списков все боятся – один ссыт, вдруг тесть замазан, а я женился на этой мымре, и случись аврал, мне не отмыться. Другой подозревает, что его давно почивший дедушка руки испачкал, а фамилия-то одна…

– А сход? – Харчо не стал таить, чего дрейфит пуще всего.

– Я решил, что покеда нам не с чем перед обществом выступать. Понятно, списки должны быть общими, – здесь Вензель хмыкнул как-то уж чересчур ехидно, – Но сперва мы тему всерьез прокачаем, чтоб случайно порожняки перед сходом не прогнать. Так что «Прогноз погоды на завтра удовлетворительный».

И сразу Палец с Харчо повеселели, будто негры на баскетбольной площадке. И ведь в натуре искренне возлюбили ближнего Вензеля. Того доброго дедушку Вензеля, который зла не держит и даже намекает, что не прочь с хлопцами в доле ершей попотрошить. И каждому зазудело сделать для старика что-нибудь приятное.

– Тебе этот дуст музейный еще нужен? – заискивающе улыбнулся Палец. На конфискованную фабрику предпочел наплевать и забыть.

– Конечно нужен. Это ж теперь почти моя фабрика, – садистски напомнил патриарх движения, – И я должен заботиться о прибыли. Будешь передавать дела, шепни Пятаку, чтоб он селезня на пельмешки с бараниной пустил. Без костей в нем пятьдесят кило мяса – пятьсот кило пельменей – пятнадцать тысяч рубликов по отпускной цене, – проявил старик недюжинные математические способности. Тем более, что арифметику слепил мимоходом. На самом деле его мозги мозолило то, что гаврики никак не йокнули на Шрамов пароль «Прогноз погоды на завтра…».

Али они не гипербореи, и это не их хвост за Шрамовым полковником ноль-ноль-три волочился? Или только наружно хочувсезнайки начальника СИЗО провожали, а жучками, как елку, не обвешивали?

– Шутишь, да? – осклабился Харчо.

– Увы, Харчо, чем старше, тем шучу все реже. Что-то с юмором моим стало, бьют проблемы по щекам впалым. Кстати, хорошо, что о себе напомнил. Там в каптерке мой пацан Факир твоих бедуинов на прицеле держит. Пойди и скажи ему, что за добрую службу ты от чистого сердца отрываешь ему казиношку «Пьер». Парню будет приятно.

А Харчо наивный думал, что за так отмажется. Все таки большая гнида этот Вензель.

– Кстати, кто из вас пасет начальника СИЗО «Углы»?

Палец с Харчо так искренне невинно переглянулись, что Вензель не поверил им еще шибче.

– Вы, герои, не слишком на Шрама налегайте. Пусть и сам роет тему без задних ног. Не надо мешать. Приструнить его мы всегда успеем, – учил Вензель. Тот самый Вензель, в закромах которого уже прел командир Шрамового отряда быстрого реагирования Шатл; тот самый Вензель, который только свалит с глаз Пальца и Харчо, отрядит верных пацанов в Эрмитаж перерыть архивы.

Этот самый Вензель кроме перечисленных заготовил для Шрама еще столько сюрптизов, что Макиавели бы позавидовал.

 

[10]Французский художник Клод Моне

[11]Александрийский столп

Оглавление