40

Бендонское побережье оказалось целебным и успокаивающим местом для такой неудачницы, какой я себя ощущала. В субботу я совершила долгую прогулку по пляжу и даже посидела в моем любимом гроте, наблюдая за восходом луны.

В воскресение на закате мы с отцом взяли у соседей лошадей и поскакали по побережью. Отец казался мне олицетворением моего детства. Его волосы были зачесаны назад. Плотно сбитый, он все еще был подтянутым и легко сидел в седле. Верхом на лошади он нравился мне больше всего. Он был сильным и уверенным в себе.

Когда мы повернули к дому, солнечные лучи уже окрасили вершины холмов и заиграли на воде. Я вспомнила другое, давнее утро. Тогда, тоже на рассвете, мой дядюшка Силки скакал впереди, отец за ним на гнедом жеребце, и я на моем пони. Силки пустил свою лошадь галопом, а отец, крикнув мне, чтобы я оставалась, устремился за ним во весь опор, низко пригнувшись к шее своего коня.

Я подождала немного, пока копыта моего пони не стали вязнуть в песке. Я знала, что мое место в этой дикой скачке вместе с ними. Я не собиралась отставать. Я крикнула «но!» своему пони, стукнула его маленькими ножками по бокам и галопом устремилась за ними. У меня захватывало дыхание, и встречный ветер трепал мои волосы.

Когда Силки и папа достигли финишной черты, они обернулись и увидели, что я мчусь им навстречу, мой жакет развевается у меня за спиной, маленькие ручки сжимают поводья. Я мчалась навстречу любви, навстречу радости.

Когда мы с отцом расседлали и вычистили лошадей я спросила:

– Ты слышал что-нибудь о Силки?

Лицо отца помрачнело.

– Открытка от него пришла. Он женился на какой-то молоденькой штучке из Нового Орлеана. Работает инструктором по рыбной ловле.

– А ты когда-нибудь писал ему или звонил?

– Нет. У меня нет ни номера, ни адреса.

Я понимала, что следует прекратить расспросы. А еще я знала, что Силки много раз присылал и свой адрес, и свой номер телефона.

Он был моложе моего отца на десять лет, и когда я была маленькой, он жил с нами, чтобы легче было платить за аренду. По-настоящему его звали Эверт, но они называли его Силки, потому что его подача была очень мягкой. Он мог бросить мяч так, что никто бы и не подумал, что в последний момент он вдруг изменит направление.

В тот год, когда мне было восемь лет, Силки так удачно выступил за команду Ассоциации Анонимных Алкоголиков, что его перевели в Национальную лигу и направили в Канзас-сити. Думаю, что мой отец, никогда не достигавший особых высот, не ожидал, что младший брат обойдет его. Они поссорились, отец стал больше выпивать и подолгу засиживаться за игрой в покер. Веселье ушло из нашего дома, как снег весной.

В субботу вечером мне приснилось, что мы с мамой попали под поезд, когда ехали на машине. Она широко и зловеще улыбнулась, сказав «прорвемся», а когда черная масса стала накрывать нас, лицо матери превратилось в лицо Ника, и я проснулась в холодном поту.

Воскресный пасхальный ужин был самым трудным моментом в эти выходные. Мама целую неделю готовила разные блюда и пригласила сестру моего отца с мужем и детьми.

У тети Лидии и дяди Гарольда было две дочери – одной двадцать четыре, а другой двадцать восемь лет. Обе были замужем, а у одной был и сын. Старшая дочь, Кэрол, пришла с мужем и сыном.

Мама любила Лидию, но всегда чувствовала в ней конкурентку. У дяди Гарольда неплохо шел деревообрабатывающий бизнес, они жили в дорогом доме в Медфорде. Дочери часто им звонили и навещали.

Днем я слушала, как смеются Лидия и Кэрол. Я никогда так не шепталась и не смеялась с моей матерью. Затем Лидия стала нянчить своего маленького внука, и я заметила, как смотрит на них моя мать. Глаза ее были печальными. Я знала, что она едва скрывает зависть.

Я пыталась избежать общения с матерью, и занялась мозаикой. На мозаике, которую я складывала, был изображен гавайский пейзаж с водопадами, тропическими растениями и огромными орхидеями.

Незадолго до ужина позвонил Умберто – я была просто счастлива услышать его голос. Впервые за много месяцев я почувствовала, что по-настоящему близка ему. Он сказал, что под Пасху у него в ресторане было огромное количество заказов, и теперь он целиком поглощен работой. Я пообещала ему, что мы увидимся во вторник вечером.

Мама превзошла сама себя. На ужин была жареная индейка, нашпигованная кукурузой, брокколи и пирог с кокосовым кремом. Я вспомнила о Нике, подумав, как одиноко ему должно быть на Пасху, но тут же постаралась забыть об этом.

После ужина, когда я вытирала посуду на кухне, мама попросила:

– Дорогая, расскажи мне пожалуйста про Умберто. Как у вас с ним дела?

– Есть небольшие проблемы. Мы оба много работаем, и у нас недостаточно времени друг для друга.

– Ну так? – спросила Кэрол, входя в кухню с детской пижамой в руках. – Вы собираетесь жениться или нет?

Неужели это имело такое значение для моей семьи?

– Не знаю, – ответила я и принялась яростно вытирать кастрюли, с грохотом расставляя их по местам.

– Оооо, как трогательно, не так ли! – заметила моя двоюродная сестра.

– Почему бы тебе не отстать от меня? – сказала я, швырнула кухонное полотенце и вышла из кухни. Я присоединилась к мужчинам, полная решимости сохранять контроль над собой. «Не позволяй им изводить себя, – думала я. – То, что они так себя ведут, не означает, что ты должна делать то же самое».

Позже мама зашла ко мне в спальню. Я лежала на кровати в одежде и вспоминала, как хорошо мне было с Умберто, когда мы были здесь вместе. Он даже спрашивал, как зовут каждого из моих многочисленных плюшевых медведей, которые лежали в кресле-качалке.

Из-за усталости мама хромала сильнее, чем обычно.

– Мне очень жаль, что Кэрол испортила тебе настроение, – сказала она.

– Все в порядке. Просто я устала и подавлена. Я погорячилась.

– Почему бы тебе не остаться здесь на всю неделю и не отдохнуть? Я была бы рада немного с тобой понянчиться.

Я улыбнулась.

– Я знаю. Но у меня дел по горло.

– Дорогая, тебе следует больше думать о себе. У тебя круги под глазами, и ты так похудела. Я не хочу, чтобы ты заболела.

Мама стала хлопотать вокруг меня и требовать, чтобы я померила температуру. В это время разразилась гроза, и полил дождь. Я снова чувствовала себя тринадцатилетней девочкой, закрывшейся в своей комнате, нуждающейся в убежище.

Уложив меня в постель, мама провела ладонью по моему лбу и прошептала:

– Сара, я люблю тебя больше жизни. Мной овладел приступ кашля.

Когда все улеглись, я прошмыгнула вниз, нашла дождевик отца и выбежала в холодную темноту задней аллеи. По старой привычке ноги сами понесли меня к берегу. Ветер щипал мне лицо, но меня это успокаивало, и я бежала все быстрее.

Когда я добежала до пляжа, дождь усилился, и я уже медленно подошла к кромке воды. Мне стал ясен весь уклад моей жизни. Хлопоты моей матери, моя решимость быть сильной и независимой, во всем полагаться только на себя. Бег был для меня единственным способом расслабиться.

Надвигался шторм, луну то и дело закрывали серо-голубые и черные облака. Я легла на песок и стала считать звезды на ночном небе. Слова из стихотворения Пабло Неруды, которые читал мне Умберто, всплыли в моей памяти: «Ночь наступает, а звезд все нет».

Утром в понедельник моя мать, я и Кэрол повели ее сына на крытый каток. Пока Кэрол носилась за ним по всему катку, мы с матерью стояли у бортика и наблюдали за ними. Мимо нас пронеслись три молодых человека, обдав нас свежим ветерком.

– Я никогда не испытывала ощущения быстрого и свободного движения, – с сожалением сказала моя мать.

Мне было жаль ее. Даже до аварии страх удерживал ее – она не ездила верхом, не каталась на лыжах или коньках. А теперь, с поврежденной ногой, она уже навсегда лишена такой возможности.

– Ты могла бы попробовать плавание, – предложила я.

– Могла бы, конечно, – ответила она, но я знала, что она никогда не станет этого делать. Она утратила стремление освободиться от своих внутренних цепей, Я любила ее, и мне было невыносимо тяжело это сознавать.

Я чувствовала, что ветер Орегона прибавил мне сил, несмотря на все сложности с матерью. Я исполнилась решимости на следующий день положить конец этому делу с Ником.

Оглавление