Глава 14. Необходимое возвращение к княгине Ливен

Ко времени приезда в Лондон Дарье Христофоровне было двадцать семь, и в этом возрасте, когда очень многие женщины впадают в уныние, уверяя себя, будто все лучшее позади, Дарья Христофоровна ощутила пылкий интерес к жизни. Рождение трех сыновей ничуть не испортило ее стройную фигуру, которая в России, стране телесного изобилия, вызывала сочувственные и даже жалостливые гримасы («Не больны ли вы, милочка?!»), а в Англии пользовалась большим успехом.

Вообще графиня Ливен (да-да, в ту пору Христофор Андреевич Ливен еще звался графом, и лишь через несколько лет его матушка, столь любимая русской императорской семьей Шарлотта Карловна, была удостоена княжеского титула с нисходящей линией, то есть князьями сделались и ее дети, и их супруги, и их потомки) походила на англичанку: высокая, светловолосая, изящно сложенная, с лебединой шеей, однако у нее была не выцветшая, лишенная выразительных красок альбионская внешность, а по-русски яркий цвет лица, изумительные глаза, которые она теперь очень редко держала благопристойно потупленными, а все больше играла ими, да так, что охотников позаниматься в нею переглядками находилось все больше. В ее почти безупречном английском присутствовал некий обворожительный акцент, придававший ее речи сладостную интимность. Знаменитый художник Томас Лоуренс почти сразу после прибытия супруги нового русского резидента в Лондон написал ее портрет, на котором Дороти фон Ливен была запечатлена в полном цветении своей загадочной, интригующей красоты. Ее успеху у мужчин не мешал даже высокий рост!

На сей счет находились охотники острить, и даже злобно острить.

Крукшенк, знаменитый лондонский художник-карикатурист, однажды изобразил ее в своем газетном листке в бальном платье, кружащейся в вальсе с чрезвычайно толстеньким (как говорится, поперек себя шире) и низеньким (он едва достигал ее груди) кавалером. Внизу значилась подпись художника и название карикатуры: «Longitude and breadth of St.-Petersburg»[7].

При всей гротескности рисунка Дороти сразу узнала в толстяке князя Петра Борисовича Козловского. Назначенный русским полномочным посланником в Сардинию, он отправился туда морем, через Швецию и Англию, однако задержался в Англии почти на полгода. Блестящий собеседник и танцор (несмотря на свою поистине карикатурную внешность), он являлся завсегдатаем балов, на одном из которых и заметил его Крукшенк. Разумеется, карикатуристы не льстят предметам своих насмешек: Козловский был поистине «широтой», а его дама – уж такой «долготой», что ничего более долгого невозможно было представить!

У Дороти в первое мгновение даже дыхание перехватило от злобности карикатуры, а потом она искренне рассмеялась, потому что на самом деле ей грех было жаловаться на свою внешность и невнимание мужчин.

Англичане – нация долговязых джентльменов, но после прибытия Дороти фон Ливен в Лондон выяснилось, что даже низкорослые милорды предпочитают высоких женщин, особенно если они так же веселы и очаровательны, как графиня Дороти, играют лукавыми глазами, превосходно танцуют, а главное, если у них такая же грудь, которая волнуется под носом кавалера. Право слово, в небольшом мужском росте есть свои преимущества!

Но очень скоро кавалеры, как высокие, так и низенькие, обнаружили, что новая посланница не только хороша, обольстительна и забавна, но и чрезвычайно умна.

Женский ум в Англии всегда был на вес золота. А леди Дороти оказалась настоящей богачкой. Кроме того, у нее с избытком имелось и такта, и чувства приличия, и умения вести себя с достоинством, чтобы удерживаться на высоте своего положения.

Принц Уэльский, будущий король Георг Четвертый, в ту пору регент (его папенька король Георг Третий доживал свой век в Бедламе), считался великим ценителем женской красоты. Когда-то он носил прозвище Принни, славился своими галантными победами, и в числе его любовниц значилась скандально известная Ольга Жеребцова[8].

Не без ее участия был, между прочим, осуществлен знаменитый переворот в ночь на 11 марта 1801 года, после которого в России вместо императора Павла стал править император Александр.

Принни давно расстался с великолепной Ольгой, но с тех пор был неравнодушен к русским красавицам, поэтому графиня Ливен моментально снискала его расположение. Он обожал не только постельные игры, но и волнующий флирт, а этим искусством леди Дороти владела блистательно. Она каким-то образом умудрялась и регенту строить глазки, и сочувственно посматривать в сторону несчастной Каролины Брауншвейгской, его нелюбимой супруги. Эту даму настолько мало кто жалел, что она немедленно прониклась расположением к графине Ливен и охотно жаловалась ей на беспутного супруга, который был грубияном, картежником, охотно приближал к себе всяческих хулиганов вроде лорда Бруммеля, а также непрерывно повесничал как с женщинами, так и с мужчинами. В благодарность за откровенность графиня Ливен давала принцессе Уэльской тактичные советы касательно одежды и вскоре прослыла при английском дворе законодательницей мод – вместе с леди Джерси и леди Купер.

Благодаря дружбе, которой ее удостаивала герцогиня Йоркская, графиня Дороти должна была присутствовать на всех парадных королевских обедах, празднествах и прогулках в Виндзоре и Брайтоне. Разумеется, она не возражала. Придворные убедились, что при ней можно говорить, не стесняясь и без боязни навлечь на себя неприятности. Репутация графини Ливен была вскоре установлена; английская знать обоего пола искала знакомства с ней, а когда она открыла салон, от посетителей самого высокого ранга не было отбоя.

Разумеется, из-за службы мужа салон этот был дипломатического характера. Его посещали высшие государственные сановники Англии, министры, члены кабинета, лорды Ливерпуль, Роберт Пиль, Кэстльри, Георг Каннинг, Веллингтон, Абердин, Грей, Джон Россель, Пальмерстон, Голланд; иностранные дипломаты и посланники Эстергази, Поццо де Борго, Вильгельм Гумбольдт, голландский посланник Фальк и другие. Разнообразили картину светские львы вроде пресловутого Бруммеля и поэты вроде одиозного Джорджа Гордона Байрона, а также их поклонники и поклонницы.

И тут в Дороти Ливен страстно влюбился граф Чарльз Грей, министр иностранных дел, член палаты общин, пэр. Лорд Грей был на двадцать лет старше Дороти Ливен, женат, имел замужнюю дочь и внуков, однако всегда считал супружеские отношения лишь необходимой обязанностью ради воспроизводства фамилии. А тут вдруг начал тихо сходить с ума по жене русского посланника. Лишь многолетняя привычка сохранять на лице маску надменности помогала ему не выдавать своих чувств, но вскоре неутоленная страсть растопила лед привычной сдержанности – и его собственной, и упомянутой посланницы.

Случилось все на фоне чопорных декораций Виндзорского дворца, как в романах насмешника Генри Филдинга, где какой-нибудь ошалелый от похоти наглый милорд притискивает к стенке молоденькую служаночку, которая от страха быть выгнанной даже не противится, когда лорд задирает ей юбчонку и срывает цветок ее невинности. Разница была только в том, что милорд оказался не нагл, а робок, ошалел он не от вульгарной похоти, а от любви, а на месте служаночки оказалась высокородная иностранка. Что касаемо цветка невинности, то хоть Дарья Христофоровна, мать троих детей, этот цветок давно утратила, но осталась совершенно невежественная в амурных делах. Искусством флирта она владела в совершенстве, но интимная близость представлялась ей прескучным занятием: напрасным сотрясением кровати, интересным только для мужчин. Ну, не повезло ей с мужем, не повезло!

Однако с лордом Греем все произошло не в кровати… И эти два наивных, неумелых, потерявших голову любовника внезапно доставили друг другу такое острое наслаждение, что едва держались на ногах после того, как один застегнул штаны, а другая одернула платье. С этой минуты они не могли думать ни о чем ином, как только о повторении, и бог ты мой, сколько же новых ощущений подарила им внезапно вспыхнувшая страсть! К примеру, пятидесятилетний лорд Грей никогда прежде не карабкался по увивавшему стены плющу и вьющимся розам, чтобы среди ночи проникнуть в окошко прекрасной дамы. Теперь он узнал о свойствах ползучих растений!

Сэр Чарльз оказался хорошим любовником и пробудил в своей подруге неугасающий аппетит к лакомствам подобного рода. Но вот беда – его время уже ушло! Его просто не хватало на эту пылкую штучку! Милорд довел себя (не без помощи Дороти, конечно) до удара и слег в постель, которую, увы, его любовница больше не имела возможности с ним разделять. Их интимные отношения сменились сугубо дружескими (дружба длилась много лет, до самой смерти лорда Грея в 1845 году). Однако огонек, зажженный в естестве графини Ливен, требовал теперь постоянного утоления. Супруг оказался пожарником никудышным – пришлось искать помощи на стороне.

Поэт Байрон был лишь одним из многих! Уже упомянутые учителя танцев успешно совмещали плавное скольжение в вальсе с исполнением куда более динамичных танцев. В разное время посетили ее постель также Джордж Каннинг и «железный герцог» Артур Веллингтон, этот бесподобный полководец, бабник и философ, обогативший мировую афористику несколькими удачными парадоксальными высказываниями: «Привычка в десять раз сильнее натуры», «Войну легко начать, но чертовски трудно закончить», «Самое ужасное, не считая проигранного сражения, это выигранное сражение». Также благодаря Веллингтону в моду вошли очень высокие сапоги, спереди закрывающие колени, названные «веллингтонами».

Многие любовники Дороти фон Ливен так и остались неизвестными, однако детей она считала долгом рожать только от мужа, поэтому глубоко не правы ее недоброжелатели (вроде леди Кэролайн Лэм, которая ревновала к Дороти не только своего любовника Байрона, но и мужа, лорда Мельбурна, и обоих не без оснований), называвшие графиню Ливен «безудержно сластолюбивой, не имеющей ни малейшего представления о нравственности».

Благодаря своему салону и любовникам, из которых она умело высасывала нежные чувства и информацию, Дарья Христофоровна теперь знала всё и вся!

Однако, к превеликому огорчению Дороти, она чрезмерно заигралась в политические игры, восстановив против себя сильных мира сего, из-за чего и вынуждена была покинуть Англию.

Сначала лорд Грей получал от нее только печальные, даже трагические послания. Затем настроение Дороти изменилось, и в письмах замелькали фразы, что не может быть лучше должности и занятий более интересных, чем воспитание наследника престола. Она счастлива находиться рядом с великим князем и будет любить его, как родного сына, более красивого молодого человека Дарья Христофоровна не видела, и счастлива будет та женщина, которую он полюбит.

Прочитав это, лорд Грей сначала не обеспокоился. Но когда и последующие послания оказались в том же роде, он озадаченно приподнял седые брови. Нечто большее почудилось ему в этих дифирамбах, чем просто восхищение наставницы воспитанником, который по возрасту годился ей в сыновья. Что-то билось в этих строках, ощущался в них опасный сердечный трепет, который насторожил сэра Чарльза. Ведь он знал Дороти двенадцать лет – видел ее насквозь.

«Господи спаси! – с ужасом подумал этот старый атеист. – Если бы сие написала другая женщина, я бы мог решить, что она просто влюблена в юного русского принца! Но Дороти… нет, не может быть! Я отлично помню, как она высмеивала леди Мельбурн, которая влюбилась в Байрона, бывшего младше ее на двадцать пять лет! А тут… сколько сейчас Дороти? Сорок девять? А принцу Александру? Шестнадцать? Тридцать три года разницы! Ох, глупости, какие глупости лезут мне в голову! Конечно, этого не может быть!»

Да, этого не могло быть и не должно было случиться, однако… случилось.

Наилучший рецепт сохранения молодости известен всем мужчинам: на склоне лет влюбиться в молодую красотку. Женщины порою тоже следуют ему, но, как правило, не расчетливо. Они бессознательно повинуются неясному влечению, странной сердечной скуке, которая вдруг начинает их одолевать, подчиняются красоте и обаянию юности.

Сначала в сердце рождается просто нежность, можно сказать, что и материнская. Затем тревога, когда женщина не понимает, что с ней творится, почему жажда видеть этого мальчика становится неодолимой? Потом приходит безгрешное, восторженное желание просто смотреть и смотреть в его глаза. Но в сердце уже жалит ревность ко всем без исключения юным девицам, возникающим в поле зрения этих глаз, мучает зависть к вульгарной свежести «этих дур». Женщина вдруг осознает, что от светлого, невинного обожания остался пепел, потому что в ее сердце уже пылает страсть… порочная, пугающая, недозволенная, постыдная.

Но в том-то и беда, что ей уже не стыдно! Она счастлива пробуждением своих темных желаний, как не была счастлива никогда в жизни.

И ее осеняет последний свет молодости. Она преображается. Близкие изумлены: столь красивой она еще не была! Жар любви придает такой блеск ее глазам, что они ослепляют окружающих! Все смотрят на нее с восторгом, и он тоже! И тогда она принимает желаемое за действительное. Забывает, сколько ей на самом деле лет, а главное, какие страшные запреты стоят между ней и тем, кого она любит… любит, как никогда не любила раньше! Она искренне верит в это. Верит, что только сейчас ее настигла первая любовь, которая почему-то прошла мимо в юности. Она готова душу дьяволу продать, чтобы заполучить его! Но дьявол не отзовется на ее мольбы и не придет. Счастлива та, которой хватит сил скрыть свою любовь, промолчать. Но если безумие уничтожило ее гордость и она решается на признание… Ей предстоит увидеть изумление, оторопь или даже страх в любимых глазах. А то и насмешку… И тогда она вновь пожелает продать душу дьяволу – за то, чтобы взять назад свои признания. Но дьявол не откликнется и теперь.

И тогда она поймет, что рану в сердце не залечить никогда. Возмечтает о смерти. Но смерть обычно остается глуха к мольбам тех, кто искренне зовет ее.

Но иногда она все же слышит этот зов и приходит – только ошибается адресом…

Именно тогда умерли оба младших сына Дарьи Христофоровны.

В их смерти она винила себя, решив, что этим ударом судьба наказала ее за безумную любовь к тому, кого она, по английской манере, называла принцем. Никто не знал о ее горькой и постыдной тайне. Все пытались утешить, развлечь ее, и особенно усердствовала в этом царская семья. В глазах Николая Павловича, императрицы Александры Федоровны, их детей она видела сочувствие. И лишь глаза принца были холодны и насторожены. Может, он и жалел ее, но еще больше боялся, потому что все знал…

И тогда Дарья Христофоровна уехала из России.

Она металась по Германии, которую никогда не любила, мечтала вернуться в Англию, однако Пальмерстон воспротивился этому. В конце концов Дарья Христофоровна приехала в Париж, где встретила многих старых друзей по политическим забавам и обрела новых. Так, у герцога Брольи, тогдашнего министра иностранных дел Франции, ей представили историка Франсуа Гизо.

Он сидел рядом с княгиней Ливен за обедом, но ничего не ел, а только наблюдал за ней. Гизо поразили печальное выражение ее лица и манеры, исполненные достоинства. Она была в глубоком трауре и, ему показалось, находилась под гнетом тяжелых мыслей, потому что то начинала разговор, то неожиданно прекращала его.

Собственно, ему не нужны были никакие разговоры. Он упивался ее присутствием, ее обществом, он больше ничего не хотел, как только чтобы этот обед длился бесконечно и она всегда сидела рядом с ним.

Красота этой удивительной женщины произвела на Гизо потрясающее впечатление. Ему чудилось, будто он видит ледяную статую, внутри которой горит пламя. Он смотрел на ее рассеянно блуждающие прекрасные глаза, на потемневшие от слез веки, на тонкие завитки волос, выбившиеся из-под траурного чепца. Черный цвет не шел ей, делая исхудалое лицо очень бледным. Возле розовых вздрагивающих губ легли горестные складочки. Гизо смотрел на ее шею, окруженную черным кружевом. Шея была гладкая, стройная, нежная… Шея и руки – вот что прежде всего выдает возраст всякой женщины. Он украдкой поглядел на ее руки, свободные от перчаток. Ногти словно розовые миндалины, тонкие длинные пальцы с голубыми прожилками вен. Гизо прикинул, сколько ей лет. Говорили, будто бы пятьдесят… Чепуха! По виду лет на пятнадцать меньше. Правда, когда она пытается улыбнуться, под глазами собираются лучики морщинок.

Гизо зажмурился. У него внезапно перехватило горло от странного, давно забытого чувства. Что происходит с его сердцем, почему возникло ощущение, будто она, эта женщина с гладкой и юной лебединой шеей, трогает его своими длинными пальцами?

Позднее, он увидит и узнает все ее морщинки, тайные и явные, услышит, как она плачет и смеется, вздыхает, молчит, спорит, ссорится… Но никакие, даже самые неприятные открытия уже не смогут искоренить любви, которая поселилась в его сердце с той первой встречи в доме герцога Брольи.

С этого вечера началась их дружба, их любовь, их связь.

Дарья Христофоровна была бесконечно благодарна своему новому другу, который искренне пытался вернуть ее к жизни. Но ей было мало нежной привязанности Гизо, чтобы вылечиться от боли в разбитом сердце. Она была лишена двух вещей, которые любила больше всего на свете: феерического, пьянящего занятия шпионажем и общества любимого, обожаемого принца. Его она не могла вырвать из сердца, как ни старалась.

Последняя любовь… это цветок, который никогда не увядает. Но растить его лучше в самом тайном цветнике сердца.

Вспомнит этот самый принц княгиню Ливен, напугавшую его на заре юности своей взрослой женской страстью, вспомнит, когда сам напугает своей взрослой мужской страстью девушку на заре ее юности… Вспомнит, когда к нему придет его последняя любовь!

Император Николай и князь Ливен требовали возвращения Дарьи Христофоровны в Россию. А она писала старому, верному, все понимающему лорду Грею: «Требуют, чтобы я вернулась… Но для меня жить в Петербурге то же, что идти на верную смерть. Как бы человек не чувствовал себя несчастным, он дорожит жизнью».

Следующее письмо доказало сэру Чарльзу, как относится к Дарье Христофоровне ее супруг, для которого главным было – не заслужить немилости императора. Князь Ливен даже не сообщил жене о новой трагедии – смерти сына Константина в ноябре 1837 года! Просто письмо, которое она отправила сыну, вернулось с пометкой о смерти адресата…

Примерно в это же время умер сын Франсуа Гизо, и Дарье Христофоровне пришлось отвлечься от собственных горестных мыслей, чтобы утешать верного друга.

В 1839 году князь Христофор Ливен отправился к праотцам. Благодаря щедрости двух старших сыновей, Павла и Александра, очень любивших и почитавших матушку, несмотря на закулисные игры вокруг нее, благодаря протекции брата, который помог ей получить пенсию от министерства двора, Дарья Христофоровна стала весьма богатой женщиной. Это ее порадовало: прежде всего потому, что она смогла дать приданое двум дочерям Франсуа Гизо, который находился в стесненных обстоятельствах. И Дарья Христофоровна была так рада признательностью девушек, что подумала: видимо, настала пора утихомирить сердечные содрогания, она и впрямь стареет, должна научиться находить утешение в покое и смирении…

«Как бы не так!» – хихикнула судьба.

 

[7]Долгота и широта С.-Петербурга (англ.).

[8]О ней можно прочесть в произведениях Елены Арсеньевой: новелле «От любви сумасшедшая» (сб. Прекрасные авантюристки. М.: Эксмо, 2009), а также в романе «Короля играет свита» (М.: Эксмо, 2001).

Оглавление

Обращение к пользователям