Глава 7

— И как вы себя чувствуете?

— Дерьмово, Малкольм. Как мне еще себя чувствовать?

— Определите иначе это… чувство.

— Дерьмово — значит я чувствую, что я дерьмо.

— Энни! Вы образованная молодая леди и вполне в состоянии выражаться более адекватно. Я бросаю в штрафную копилку десять пенсов.

— Не надо, пожалуйста.

— Первый раз я простил, но второй совершенно неоправдан. Не следует нарушать установленные нами самими правила.

Малкольм порылся в кармане, нашел монету и опустил ее в свинку-копилку, стоявшую на полке на уровне его головы. Мудрено спроектированная новомодная копилка с минуту поиграла монетой, прежде чем уложить ее к остальным таким же. Монета тихо пела в копилке, Энни с Малкольмом слушали ее песенку, завершившуюся успокоительным звоном. С десяток лежавших в копилке монет напоминали о произнесенных Энни «неприличных» словах, ни одно из которых не заставило бы покраснеть и ученицу младших классов.

Как-то Энни поплакалась Роз, что из всех ее кое-как функционирующих двухсторонних связей отношения с Малкольмом досаждают ей больше всего. Дункан до знаменательного объяснения в индийской едальне ее не слишком беспокоил, с матерью после отъезда той в Девон она общалась по телефону раз в неделю, минут по пятнадцать. А вот Малкольм… С Малкольмом она виделась по часу каждое субботнее утро. Стоило ей попытаться поднять вопрос о том, чтобы не видеться с ним каждое субботнее утро, а также и в любое иное время, Малкольм не мог скрыть своего расстройства. Когда Энни обдумывала бегство в Манчестер, Лондон или Барселону, поразительно быстро приходила на ум «безмалкольмность» этих поселений; может, и не раньше мыслей об отсутствии Дункана, но перебивая всяческие климатические, культурные и кулинарные мечтания.

Малкольм — ее психотерапевт. Она обратила внимание на его табличку в поликлинике, когда задумалась о своей бездетности. Почти сразу она поняла, что Малкольм ей не поможет. Слишком нервный, чрезмерно пугливый старикан, он всего боялся, даже Энни, которая в жизни никого не испугала. Однако когда она попыталась довести до его сведения, что не хочет более пользоваться его услугами, он расстроился, принялся ее уговаривать, упрашивать, снизил гонорар с тридцати до пятнадцати, а потом и до пяти фунтов в час. Оказалось, что Энни — его первый и единственный пациент. Давно мечтавший стать психотерапевтом, он воспользовался правом ранней пенсии и ушел с гражданской службы, чтобы обучиться вожделенной специальности. Фактически единственный специалист в Гулнессе, он определил Энни как самый интересный случай за всю свою практику… В общем, у мягкосердечной Энни уже в течение двух лет не хватило решимости покинуть Малкольма и его штрафную копилку. Почему его так занимала процедура с десятипенсовыми монетами, она постичь не могла.

— Почему вас так занимает копилка?

— Нет, Энни, мы говорим о вас и не должны отвлекаться.

— Вы что, телевизор не включаете? Там дерь… это слово не считается неприличным.

— Включаю. Но избегаю программ, где это слово не считается неприличным. К примеру, «Антиквариат вдоль дороги» как-то обходится без ругательств.

— Вот-вот, Малкольм, такого рода замечания как раз и наводят меня на мысль, что мы с вами не подходим друг другу.

— Какого рода замечания? Что в передачах, которые я смотрю, нет ругательств?

— Даже не в замечаниях дело, а в вашей гордой позе, в ваших осуждающих интонациях.

— Извините. Я постараюсь поменьше задаваться.

Он говорил тихо, смиренно, даже униженно, с самоосуждением, самобичеванием в голосе. Как это часто бывало в общении с Малкольмом, Энни почувствовала себя ужасно. Именно поэтому она поддавалась ему и, чтобы избежать мучительной беседы на отвлеченные темы, исповедовалась в обычной манере пациента на приеме у психоаналитика.

— Униженной, — вырвалось у нее вдруг.

— Э-э… Что?

— Вы спросили меня, как я себя чувствую, и попросили определить, избегая того слова. Я чувствую себя униженной.

— Конечно, конечно. Это закономерно.

— Я злюсь на себя и на него.

— Потому что… — И Малкольм с вопрошающим прищуром уставился на нее.

— Потому что подобное непременно должно было произойти. Или с ним, или со мной. Поэтому мне давным-давно следовало прервать наши отношения. Мы оставались вместе по инерции. А теперь я осталась вся в дерь… покинутой.

Малкольм затаился, сидел тихо-тихо. Энни понимала, что это тактический прием психоаналитика. Своим молчанием он давит на пациента, и наконец испытуемая личность не выдерживает и орет: «Я спала со своим отцом!» — сеанс окончен, довольные зрители расходятся по домам. По опыту Энни знала, что с Малкольмом случается и обратное: она своим продолжительным молчанием провоцировала его на глупые замечания, приводившие к их получасовым спорам. По крайней мере, время проходило быстрее. Вреда в репликах Малкольма Энни не усматривала, так как банальность его замечаний ее не раздражала.

— Смех разбирает, знаете, как поглядишь на ваше поколение.

Энни с трудом сдержалась, чтобы не облизать губы, услышав такое введение, и приготовилась к очередной допотопной сентенции.

— Почему, Малкольм?

— Многие из тех, кого я знаю, несчастливы в супружестве, разочарованы. Или просто скучают.

— И?

— Но, видите ли, они всем довольны.

— Счастливы в своем несчастье?

— Да, они смирились.

Энни подумала, что никогда еще Малкольм столь четко не подводил итог абсурдной парадоксальности своих амбиций. Англичанин определенного возраста, принадлежащий к определенному классу, происходящий из определенной части страны, подобно множеству других таких же он полагал, что следует терпеть без жалоб все, что ни преподносит жизнь. Жаловаться — означает проявить слабость. Дела шли все хуже и хуже, и люди становились все выносливее и выносливее. Однако посещение врача немыслимо без жалоб. Жалоба лежит в основе контакта с целителем; пациент оглашает список своих невзгод в надежде, что с ними можно как-то справиться. Энни засмеялась.

— Я что-то не то сказал?

В голосе Малкольма слышались отзвуки интонаций ее матери. Таким тоном ее консервативная мать возражала, когда прогрессивная Энни набрасывалась на нее за ругань в адрес «этих убийц из ИРА» или за ворчание, что «детям нужен отец». Сегодня Энни видела в тогдашних высказываниях матери лишь не требующую возражений банальность, но в экзотическом политическом климате начала 80-х те же слова казались подстрекательскими фашистскими лозунгами.

— Вы уверены, что верно выбрали специальность?

— А разве нет?

— Я обратилась к вам именно потому, что не желаю довольствоваться своим несчастным, постылым, скучным партнерством. Я хочу большего. А вы меня считаете плаксой-капризулей. Скоро вы, пожалуй, каждого пациента станете считать плаксой.

Малкольм сосредоточенно изучал ковер под ногами, вероятно таивший решение проблемы его отношений с пациентами.

— Н-ну, — протянул он нерешительно, — я в этом не уверен.

— Что ж тогда? Если не это?

— Вы сказали, что не желаете довольствоваться… не желаете быть довольной своей жизнью.

— Да. Такой жизнью. Годной для помойки. — Она выговаривала слова так, будто он глухой. Что, скорее всего, и имело место в действительности. Она тут же отвлеклась, пытаясь решить для себя, не глухота ли является причиной неуспешности их взаимоотношений пациента и врача. — Важен контекст.

— Но люди, которые довольны, вовсе не считают свою жизнь годной только для помойки.

Энни открыла рот, чтобы выплюнуть язвительную шуточку, всегда готовую сорваться с языка, когда Малкольм изрекал свои сентенции, но с удивлением обнаружила, что во рту пусто. В чем дело? Неужто он прав и довольство жизнью весит больше, чем сама жизнь? Впервые она задумалась над фразой, услышанной от Малкольма.

Дункана она о своих еженедельных визитах к Малкольму не оповещала. Он полагал, что Энни ходит в тренажерный зал или по магазинам. Собственно, узнай он о ее визитах к Малкольму, ничего трагического не произошло бы. Еще один повод для гордости, деталь, поднимающая их в собственном мнении, отличающая от прочих жителей городка. Хотя сам-то он в психологических баталиях Энни участия не принимал. Уже поэтому она держала свои походы в секрете. Другая причина состояла в том, что единственная проблема, погнавшая ее к Малкольму, — сам Дункан. Поначалу он об этом узнать не захотел, зато потом сунул бы нос и во все остальное, чего, разумеется, Энни хотелось бы избежать. Поэтому она прихватывала с собой спортивные и купальные принадлежности, а на обратном пути покупала в социальной лавке дешевую книжку, пару туфель или продукты, и Малкольм оставался ее маленькой тайной. На этот раз, выйдя от Малкольма и направляясь обратно в город, она чувствовала себя непривычно. Ничего не нужно покупать, чтобы не выдать Дункану, что она рассказывает чужому человеку, насколько он, Дункан, ее разочаровал. Странно возвращаться домой с пустыми руками. Странно, чуть рискованно и чуть печально, что поделаешь. Такая маленькая ложь напоминает, что есть к кому возвращаться домой. Однако, зайдя в свой отныне пустой дом, она застала там Дункана. Он сидел за столом, дожидаясь ее возвращения.

— Я кофе сварил. В кофейнике.

Кофейник деталь значащая, поэтому Дункан его и упомянул. Обычно он не желал возиться с настоящим кофе и утверждал, что его вполне удовлетворяет растворимый. Кофейник выполнял функцию покаянного жеста.

— Вот спасибо-то.

— Ну ладно тебе…

— Какая мне разница, что за кофе ты пьешь.

— Если б я не переспал с другой женщиной, ты бы обрадовалась.

— Если б ты не переспал, то лакал бы свои растворимые помои.

Дункан промолчал, запив ее замечание глотком из своей кружки.

— Впрочем, что ж, этот, конечно, лучше.

Энни подумала, сколько еще всяческих мелких жестов, бытовых уступок предстояло бы Дункану для восстановления их отношений и продления их до конца жизни. Тысячу? И только после этого он мог бы приступить к работе над собой, которая она действительно ждала от него.

— Чего тебе здесь надо?

— Ну… Я ведь пока еще живу здесь, разве нет?

— Это ты мне скажи.

— Ты думаешь, можно так запросто решить, живешь ты с кем-то или не живешь? Это ведь куда более широкий вопрос.

— А ты хочешь здесь жить?

— Не знаю. Похоже, что я здорово запутался.

— Запутался, согласна. Только имей в виду, я за тебя бороться не собираюсь. Ты не из тех, за кого стоит бороться. Ты — путь наименьшего сопротивления, легкий выбор. Есть — ладно, нет — может быть, и к лучшему.

— Хорошо, пусть. Спасибо за откровенность.

Энни пожала плечами, и ее безразличный жест, наглядно демонстрирующий отношение к Дункану, доставил ей самой удовольствие.

— Ты хочешь сказать, что для меня есть обратный путь? Если бы я захотел?

— При такой формулировке вопроса — нет.

Совершенно ясно, что ночь с пятницы на субботу Дункан провел не в лучшей обстановке. Энни хотелось наброситься на него с расспросами, но, несмотря на злость, она сдержалась, полагая этот позыв нездоровым. Легко, однако, вообразить замешательство той, другой женщины при неожиданном появлении Дункана на пороге ее дома — если он направился к ней, конечно. Интуицией и дипломатическим талантом он никогда не блистал, шарм и лоск отсутствовали даже в первой фазе их знакомства. Плюс пятнадцать лет полнейшей стагнации… Та бедная женщина, разумеется, одинока, ибо вряд ли кто-то прибудет в Гулнесс откуда бы то ни было, не волоча за собой длинного хвоста жизненных неудач. Однако особу, способную принять этакого Дункана в дом в одиннадцать ночи с пятницы на субботу, следовало бы считать недееспособной даже под медицинским присмотром. Энни представила, как Дункан ерзает на диване в течение всей бессонной ночи.

— Так что мне теперь делать?

Риторический вопрос. Это он к Энни обращается за советом!

— Найти себе пристанище, желательно этим же утром. А там, как говорится, видно будет.

— А как же моя…

— Надо было заранее все обдумать.

— Значит, мне сейчас подняться наверх и…

— И сделать то, что должен. Я выйду часа на два.

Позже она гадала, чем бы он закончил вопрос. А как же — что? Если бы ее силком приволокли в букмекерскую контору и заставили поспорить, без чего Дункан и дня прожить не сможет, она поставила бы на коллекцию бутлегов Такера Кроу.

Пока Дункан собирал вещи, Энни отправилась в музей. Она сказала себе — буквально, негромко бормоча слова, — что надо разобрать почту, но даже Малкольм смог бы понять, если бы имел всю необходимую информацию, что интересует ее прежде всего, нет ли чего от Такера. Эта был ее «служебный роман» — с мужчиной с другого континента, которого она никогда не встречала и с которым вряд ли когда-либо встретится.

Музей в субботу открывался в два, с утра там никого не было, и первые минуты обещанного Дункану отсутствия она провела, бродя вокруг того, что несколько претенциозно называлось «постоянной экспозицией». Давно уже она не смотрела на те вещи, за показ которых они берут с людей входную плату, однако выставка ее ничем не поразила. Большинство музеев приморских местечек демонстрируют «купальные машины», своеобразные порождения викторианской эпохи, пляжные кабинки на колесах, позволявшие дамам входить в воду и возвращаться обратно, не подставляя себя взглядам любопытствующих. Далеко не каждый музей, однако, мог похвастаться балаганчиком Панча и Джуди, тоже девятнадцатого века, да еще и вместе с комплектом гротескных кукол.

Как и во всем остальном, в технологии купания Гулнесс намного отстал от всей Англии, потому «макальщики» и «купальщики» здесь находили работу еще долгое время после 1850-х, когда на остальных курортах мода на них прошла. Первые помогали погружаться дамам, а вторые джентльменам. Музей мог похвастаться снимками этих «тружеников моря», сделанными аж в конце позапрошлого столетия. Ее вдруг удивило, насколько хороша их коллекция фотоснимков. Она остановилась перед своей любимой фотографией, сделанной на рубеже XIX и XX веков во время конкурса замков из песка. Детей на снимке мало, лишь одна девочка на переднем плане в платье по колено и панаме, сделанной, скорее всего, из газеты. Такие соревнования притягивали тысячи зевак. Роз, конечно, сказала бы ей сейчас, что тот день наверняка стал событием всей жизни для какого-нибудь забойщика из угольной шахты — выходной летний день 1908 года, когда он оказался в первых рядах зрителей гулнесского конкурса строителей песчаных замков. Но внимание Энни всегда привлекала женщина в правой части снимка, коленопреклоненная создательница замка, завершающая песчаную колокольню. На ней что-то похожее на длинное пальто или рабочий халат; шляпа «кули» делает ее похожей на горемычную вьетнамскую крестьянку со снимка времен Вьетнамской войны. Покойница, ты давно покойница, подумала Энни, как думала каждый раз, когда смотрела на это фото. Хотела ли ты убивать свое время таким образом? Может, на самом деле ты хотела плюнуть на всех, скинуть свой балахон и почувствовать спиной солнце? Нам отведено здесь не так уж много времени, зачем гробить его на песчаные замки? Лично она тратит впустую последние два часа, потому что должна выждать, но после этого — ни мгновения из оставшегося ей времени на ветер. Ну, разве что она вновь сойдется с Дунканом, или всю жизнь проведет в этом жалком музейчике, или в очередной раз прилипнет к экрану в дождливый выходной, глазея на «ист-эндеров», или примется читать какую-нибудь дамскую макулатуру, на «Короля Лира» отнюдь не тянущую, или будет красить ногти на ногах, или тратить больше минуты на выбор блюда в ресторане, или… Нет, жизнь — безнадежное гиблое болото. Так уж она по-уродски устроена.

Не думал Дункан, что можно чувствовать себя гаже, чем в индийской забегаловке, когда он сначала исповедовался Энни, а потом смотрел в ее удаляющуюся спину. Однако сбор чемодана оказалась занятием еще более отвратительным. Правда, отсутствовал самый неприятный аспект покаянной беседы, неизбежность зрительного контакта с Энни. Долго он не забудет выражение обиды и злости в ее глазах. Не знай он ее так досконально, мог бы даже подумать, что в ее взгляде читаются ненависть и презрение. Но сейчас, засовывая свои пожитки в чемодан, он чувствовал себя физически больным. Здесь была его жизнь, и сколько бы своих вещей он с собой ни унес, жизнь его останется здесь. Предыдущую ночь он провел с Джиной, в ее постели. Насколько он смог понять, она не удивилась его возвращению. Более того, она даже сказала ему, что ждала его. Дункан попытался пролепетать, что он хотел бы пока что оставаться с нею на дружеской ноге и удовольствоваться на ночь диваном, но Джина в эти тонкости вникать не пожелала, возможно, потому, что он не ввел ее в курс дела, не сообщил о своем статусе бездомного и об обстоятельствах, к этому положению приведших.

— Что-то я не пойму, почему в одну ночь ты можешь спать со мной, а на следующую требуешь отдельный диван, — усмехнулась Джина.

— Ну, не на следующую, — возразил он и почти услышал, как глаза Энни закатываются в глазницах.

— Между этими двумя ночами случилось что-то эпохальное? — продолжала веселиться Джина. — Может, ты пришел заявить, что меж нами все кончено? В такое случае не будет тебе ни дивана, ни коврика, сразу вон. — Она засмеялась, пришлось и Дункану выдавить из себя смешок.

— Нет-нет… Но, видишь ли…

— Да ладно, брось.

— Дело в том, что…

Джина обняла его и запечатала рот поцелуем в губы.

— Ага, надрался…

— Ну… Я пил лагер, когда… — Дункан попытался вспомнить, упоминал ли в разговорах в Джиной Энни. Конечно, он помнил, что невольно срывался на странное местоимение «мы-я»: «Мы… я никогда не ограничиваюсь одной серией „Прослушки“…», «Мы… я летом в Штаты ездил». Джина ни разу не обратила внимания на эти новаторские грамматические модификации. Стремясь вычеркнуть Энни из своего сознания, он вынужден был мысленно снова и снова возвращаться к ней, потому что не в одиночку же он слушал музыку и ходил в кино в течение прошедших пятнадцати лет. И ситуация подсказывала фразы типа: «Да, видел… С той женщиной, с которой я тогда встречался». — Вечер выдался сложным… — наконец закончил он.

— Сочувствую.

— Да… Не помню, говорил ли я… В общем, сегодня у меня возникли проблемы. Из-за тебя.

— Ты хочешь сказать… романтического свойства?

Он хотел было объяснить, что романтического в его отношениях с Энни не сыщешь, что скорее речь шла о совпадении темпераментов. Однако к чему?

— Ну… Может быть, в какой-то мере.

— Долгая связь?

Дункан ответил не сразу. Не потому, что не знал ответа. Пятнадцать лет, несомненно, существенный срок, поэтому вилять и отделываться отговорками типа «смотря с чем сравнивать» просто нечестно.

— Какой срок для тебя долгий?

— Ну, год.

— М-м-м… — Он наморщил лоб, изобразив усиленную работу по подсчету месяцев в уме. — Да.

— Ох, бедняжка! Бурная сцена?

— В каком-то смысле да.

— Потому и на диван попросился?

— Пожалуй.

— Но ты по-прежнему с ней?

— Нет.

— Ладно.

Ничего более о его прошлой связи Джину не интересовало. Дункан всю ночь страдал, тосковал по утраченному гнезду, спал плохо; Джина же чувствовала себя бодрой и даже веселой. Дункан пришел к заключению, что она не осознает, что для него означает разрыв с Энни, что она слишком легкомысленна и себялюбива. Лишь через некоторое время до него дошло, что, сжав срок своего партнерства с Энни в пятнадцать раз, он и не мог ожидать иной реакции. Он заявил врачу, что отделался царапиной, и удивляется, что для него не готовят операционную.

Возвращение домой лишь усугубило его ностальгию. Он хотел задержаться подольше, поставить DVD, забыть о происшедшем, представить себе, что жизнь течет по-прежнему. Однако, понимая тщетность таких потуг, он упаковал сумку и отправился восвояси. О превратностях биографии Такера Кроу Дункан не знал почти ничего, как и остальные его товарищи по сайту, хотя толков ходило немало. Однако можно было предположить, что передряг на его долю выпало немало. Сколько раз приходилось их кумиру укладывать свое барахло в дорожную сумку? Как он это выдерживал? Не в первый раз Дункан пожалел, что не имел возможности познакомиться с Такером лично. Спросить бы его, с чем он отправлялся в новую жизнь, что «при пожаре спасать в первую очередь». Почему-то казалось, что Такер непременно присоветует что-то от себя, исходя из своего опыта. «Плюнь на трусы-футболки» или «Ни в коем случае не забудь любимые фотки». Место любимой фотки на шкале ценностей Дункана отводилось плакату фильма «Доктор Но», обнаруженному им и Энни в лавке старьевщика в Гулнессе. Платил за него, насколько Дункан помнил, он сам, так что имел полное право его забрать. Плакат, однако, слишком велик, кроме того, закрывает пятно, след протечки, на стене в спальне. Оставь пятно открытым — хлопот не оберешься. Вторая кандидатура — фото Такера 18 на 12 дюймов, купленное через интернет-аукцион. Снимок 70-х годов, сделан, скорее всего, в «Боттом лайн», в Нью-Йорке. Кроу выглядит молодым, здоровым, уверенным в себе. Дункан для него и рамку заказал бы, но Энни, конечно, не потерпела бы его ни в гостиной, ни в спальне, потому снимок Кроу так и остался на стене в кабинете. Конечно же, его можно забрать безболезненно, Энни даже обрадуется удачному случаю. Да и Такер велел его не забывать… правда, лишь в воображении. Однако пикантное будет зрелище: он является к Джине с небольшой сумкой и здоровенным портретом… Хотя Джине Такер нравится… Так она утверждала. Однако Дункан не особенно доверял ее энтузиазму. Слишком уж многое ей нравится.

Уик-энд он провел, почти не расставаясь с Джиной. Они объедались, сибаритствовали, смотрели фильмы, гуляли по пляжу, обе ночи ознаменовались сексом. Все, однако, выходило как-то странно, неестественно. Дункан не мог избавиться от ощущения, что он живет не своей жизнью. Эта жизнь была куда приятнее, чем та, которую он вел раньше, но она не подходила ему, как костюм не по размеру. В понедельник утром они с Джиной вскочили на велосипеды и вместе отправились на работу, и перед первыми парами занятий Джина поцеловала его в губы и игриво похлопала по заднице, чтобы продемонстрировать ошеломленным коллегам свои новообретенные права. К полудню все в колледже знали, что они — пара.

Оглавление

Обращение к пользователям