Глава 14. Предсказание сбылось

Цареубийство было назначено на конец марта. Еще в декабре 1880 года народовольцы арендовали на углу Невского и Малой Садовой присмотренный Перовской дом и стали делать очередной подкоп к центру улицы для закладки мины. Готовились к покушению основательно, но заканчивать работу пришлось в спешке: 27 февраля 1881 года полиции совершенно случайно удалось арестовать Андрея Желябова и Александра Михайлова.

В штаб-квартире народовольцев возникла паника. Перовская исподлобья всматривалась в товарищей. Кажется, стойко держался только Кибальчич. Может, потому, что в нем было очень мало человеческого – все какое-то механистическое. А остальные… Еще минута, и эти люди откажутся от своего плана и скроются в подполье на долгое время. На годы отложат то, что должно совершиться вот-вот!

– Товарищи, – яростно проговорила она, – что случилось? Да, выбыл еще один из наших смелых борцов за народную волю. Но мы привыкли к потерям, и ими нас не испугаешь. Я становлюсь на место Желябова. Потому что мне известны планы Андрея, мы их вместе вырабатывали. Итак, за дело! Исаев, ты сегодня ночью заложишь мину на Садовой. Николай Иванович, – она обратилась к Рысакову, – вы с Фигнер, Кибальчичем и со мной принимаетесь готовить снаряды. Метальщики станут нашим запасным полком, если сорвется взрыв. Завтра, 1 марта, а не через месяц, как хотели, мы совершим то, что должны совершить во имя блага народа. За работу, товарищи! За дело!

– Н-да, – устраиваясь за рабочим столом, произнес Кибальчич, – я рад, что Софья Львовна не растерялась. Обидно было бы упустить такой случай. А снаряды мои, сами завтра увидите, – прелесть!

Несколько минут он молча резал жесть и сворачивал ее для устройства коробки, потом сказал Рысакову угрюмо:

– А заметили вы, Николай Евгеньевич, что наши женщины жестче мужчин. Поглядите-ка, как Перовская, как Гельфман работают. Вы посмотрите в их глаза. В них такая воля, что жутко становится.

Открылась дверь, и на пороге появился задержавшийся где-то Гриневицкий. Лицо его было бледно – конечно, он знал об аресте Желябова, – но спокойно.

– Вы опоздали, Котик, – мягко упрекнула Перовская, и выражение, только что напугавшее даже «механистического» Кибальчича, исчезло из ее взгляда.

– Прощался с невестой, – объяснил Гриневицкий. – Она умоляла бежать, уехать… Я отказался. Я стал бы презирать себя, если бы покинул дело, которому посвятил себя и за которое готов отдать жизнь.

– Не исключено, что вам это придется сделать завтра, – холодно промолвил Кибальчич. – Акция назначена.

– Бедная девушка, – ехидно протянула Перовская, у которой при упоминании о невесте испортилось настроение. – А что будет, если вы завтра погибнете, Котик? Неужели вы и ваша Софья решили непременно принести в жертву революции свою непорочность? Но революция – не богиня Веста, ей нужны не унылые девственники, а жертвы с жаркой кровью, которой обагрится ее алтарь.

Гриневицкого передернуло. По натуре своей он был врагом всяческой позы, ненавидел громкие слова, а эта «жрица революции» внушала ему отвращение, особенно когда заводилась и начинала вещать, кликушествовать… Особенно чудовищным показалось ему то, что ее любовник, Желябов, находится сейчас в тюрьме, наверняка не минует казни или пожизненной каторги, а она все смотрит на него, Котика, с этим боевым огнем в своих бесцветных глазках, цепляется к его невесте. Черт бы подрал эту Перовскую! Неужели она надеется, что последнюю ночь перед покушением ей удастся провести в объятиях одного из смертников? «Скажите, кто меж вами купит ценою жизни ночь мою?» – вдруг вспомнил Пушкина начитанный Котик. Тоже мне Клеопатра-террористка!

– Отстаньте от меня, товарищ, – грубо, как никогда не позволял себе, произнес Гриневицкий. – Мы с моей невестой дали друг другу все возможные доказательства своей любви. И даже если завтра мне суждено быть разорванным на куски бомбой собственного производства, она останется моей женой.

Перовская промолчала, и остальные невольно прикусили языки, глядя в ее окаменевшее лицо.

Эта неведомая ей Софья… А император-то дождался смерти жены, императрицы Марии Александровны, и женился на княгине Юрьевской! Ходят слухи, будто он теперь намерен короновать ее! Сбылась ее мечта!

А ее, Софьи Перовской, мечта несбыточна? Ей не дано будет изведать последнего счастья – исполнения своего самого заветного желания хотя бы перед смертью? Ужас собственного женского одиночества вдруг вырос перед Перовской и глумливо заглянул ей в лицо янтарными глазами. Ни-ког-да!

Перовская с усилием проглотила комок в горле. Несколько секунд она в упор смотрела на Гриневицкого, который стоял перед ней с вызывающим видом, потом пожала плечами и вернулась к работе.

В янтарных глазах Котика мелькнула растерянность. Впрочем, через секунду и он принял привычно-невозмутимый вид.

Интересно, понял ли он уже тогда, что своей откровенностью обрек себя на кровавую казнь?

В воскресенье, 1 марта, император по обыкновению отправился в Манеж: командовать разводом гвардейского караула. Перед тем как выехать, Александр принял министра внутренних дел Лорис-Меликова и подписал проект, закладывавший основы конституционного строя в России. Предполагалось, что в обширную комиссию, которая должна подготовить ряд законопроектов, будут включены наряду с сановниками выборные лица от губерний, где существовало земство. Рассмотренные комиссией законопроекты должны были быть внесены в Государственный совет, а в состав Госсовета предполагалось ввести – с правом совещательного голоса – нескольких представителей от общественных учреждений, «обнаруживших особые познания, опытность и выдающиеся способности».

Отчего-то именно в этот день княгиня Юрьевская, жена императора Александра Второго, настаивала на отмене поездки в Манеж. Он пообещал не задерживаться. Проведет развод, навестит в Михайловском дворце свою любимую кузину Екатерину Михайловну, тезку жены, и вернется не позднее трех часов, чтобы повезти жену кататься.

И все же княгиню Юрьевскую продолжали мучить дурные предчувствия.

Судя по всему, мучили они не только ее: именно в этот день государева охрана настояла на изменении маршрута поездки – и подкоп с миной в очередной раз оказался бесполезным.

Поскольку недавно изобретенные бомбы Кибальчича еще мало исследовали, метальщиков решили употребить лишь в виде резерва, на случай неудачи взрыва на Садовой, – и только в крайнем случае отдельно.

Когда Перовская узнала, что царь направился другой дорогой, она поняла, что этот крайний случай наступил, и уже по собственной инициативе, как опытный полководец, по глазомеру переменила перед лицом неприятеля фронт, выбрала новую позицию и быстро заняла ее своим резервом – метальщиками.

Николай Рысаков и Тимофей Михайлов (однофамилец арестованного) стояли почти напротив друг друга на Екатерининском канале.

Карета была уже видна, когда Михайлов вдруг повернулся и ушел. Испугался? Пожалел свою жизнь? Или пожалел ни в чем не повинных людей, которых зацепит взрывом? Мальчика, тащившего по снегу корзину? Незнакомого офицера? Кучера императорской кареты? Солдат охраны?

Солдат охраны… Может, Михайлов вспомнил, как вместе с Халтуриным и Желябовым ходил на похороны «финляндцев», убитых взрывом в Зимнем дворце? Царь плакал около их могилы и говорил, что стоит словно на поле боя, опять под Плевной… А Желябов тогда пробурчал: «Жаль, мало положили!»

Им всегда будет мало! А ведь рассказывают, будто германский император Вильгельм велел своим гвардейцам служить так, как служили «финляндцы», что стояли в карауле Зимнего. Немец и тот понимает! Эти же… Внезапно Михайлов вспомнил, как Перовская говорила: русские-де мужики потому крестятся на кресты и купола, что сделаны они из золота. Ничего они не понимают!

Михайлов ушел восвояси.

А между тем императорская карета приближалась. Кучер на крутом повороте задержал лошадей – было скользко на снеговом раскате.

Вторым метальщиком стоял тихвинкий мещанин Рысаков. Девятнадцатилетний молодой человек с грубым лицом, толстоносый, толстогубый, с детскими доверчивыми глазами. Он верил в Желябова и Первоскую, как в детстве не верил даже в Бога. Был убежден, что вот бросит он бомбу, убьет царя – и сейчас же, сразу возникнет таинственная, заманчивая революция, и он станет богат и славен. Тогда «получу пятьсот рублей и открою мелочную лавку в Тихвине».

У Рысакова не было никаких колебаний и сомнений. Он бросил бомбу!

Карету тряхнуло, занесло… Кони бились в крови. Мальчик, тащивший свою корзину, лежал мертвый.

Император выбрался из кареты невредимый, только оглушенный.

Со всех сторон сбегался народ. Офицеры охраны успели схватить преступника, пытавшегося убежать. Начальник государевой охраны Дворжицкий умолял императора как можно скорее уехать. Кучер, который всегда возил царя, Фрол Сергеев, кричал:

– Дозволь увезу тебя, батюшка! Поехали!

Но Александр хотел узнать о самочувствии раненых, увидеть террориста, которого собиралась растерзать толпа.

Кто-то выкрикнул с тревогой:

– Вы не ранены, ваше величество?

– Слава Богу, нет, – спокойно ответил Александр.

Никто не обратил внимания, что какая-то женщина, стоявшая чуть поодаль, вдруг махнула белым платком. В это мгновение человек, на которого прежде никто не обращал внимания, расхохотался, как безумный:

– Не слишком ли рано вы благодарите Бога?

Он бросил в сторону императора белый, обернутый в бумагу пакет. И вновь ударил ужасный взрыв.

Это был Игнатий Гриневицкий. Именно ему поручила Софья Перовская осуществить седьмое покушение, которое, согласно предсказанию, должно было стать роковым для императора. И заодно этим свершилась ее месть – о ней она мечтала еще с прошлого вечера…

Ведь это она махнула белым платком, подавая сигнал…

Толпа в панике разбежалась во все стороны, и на несколько мгновений все стихло.

– Помогите… помогите, – простонал император.

Какой-то прохожий по фамилии Новиков и юнкер Павловского училища Грузевич-Нечай первыми подбежали к нему.

– Мне холодно… холодно, – прошептал Александр Николаевич.

Два матроса восьмого флотского экипажа подхватили государя под разбитые ноги и понесли к саням Дворжицкого. Они были с винтовками и в волнении и страхе не догадались оставить ружья, и те мешали им нести раненого.

Из Михайловского дворца, где были слышны взрывы, почувствовав недоброе, прибежал любимый брат императора, великий князь Михаил Николаевич.

Государь полулежал в узких санях Дворжицкого.

– Саша, – спроизнес Михаил Николаевич, плача, – ты меня слышишь?

Не сразу раздался тихий голос.

– Слышу…

– Как ты себя чувствуешь?

После долгого молчания государь сказал слабо, но настойчиво:

– Скорее… скорее… во дворец…

Кто-то из окруживших сани офицеров или прохожих предложил:

– Не лучше ли перенести в ближайший дом и сделать перевязку?

Император услышал эти слова и громче, настойчивее, не открывая глаз, проговорил:

– Во дворец… Там умереть…

Когда сани въехали на высокий подъезд дворца и были раскрыты настежь двери, чтобы внести раненого, любимый пес Александра Николаевича, сопровождавший его и на войну, сеттер Милорд, как всегда, бросился навстречу хозяину с радостным визгом, но вдруг почувствовал беду и упал на ступени лестницы. Паралич охватил его задние лапы.

Государя внесли в рабочий кабинет и положили на узкую походную койку. Он был еще жив.

Екатерина ожидала его, одетая, в шляпе, как и договаривались. Кто-то вбежал, крикнул, что государю дурно. Она схватила лекарства, которыми Александр обычно пользовался, и спустилась в кабинет императора. В эту минуту и привезли умирающего.

Она даже не покачнулась, не вскрикнула. С невероятным самообладанием, которое было вызвано не чем иным, как смертельным потрясением, Екатерина принялась ухаживать за мужем. Помогала хирургу перевязывать его раздробленные ноги, останавливать кровь, льющуюся по изуродованному лицу. Растирала виски эфиром, давала дышать кислород.

Дети императора, наследник не могли решиться приблизиться к этому страшному, обезображенному человеку. Но место жены подле мужа. Она и находилась рядом с ним до последней минуты, до его последнего вздоха. Закрыла ему глаза в половине четвертого. В это время они как раз должны были гулять в Летнем саду…

Было три часа двадцать пять минут. Государь, промучившись около часа, тихо скончался.

Дворцовый комендант послал скорохода приказать приспустить императорский штандарт.

Через семь часов в Третьем отделении, в окружении врачей, пытавшихся спасти ему жизнь, умер, не приходя в сознание, Игнатий Гриневицкий.

В тот же день его тело предъявили для опознания арестованному Желябову. Сначала тот отказался отвечать, однако вскоре сообразил, что именно сейчас судьба дает ему шанс превратить свою неминуемую смерть в эффектное, историческое событие. Одно – жалкая участь какого-то арестованного народовольца, который будет медленно гнить в ссылке, и совсем другое – громкая слава цареубийцы!

Вернувшись в камеру, Желябов немедленно потребовал чернил и бумаги и написал письмо прокурору судебной палаты:

«Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы; если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра Второго и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения».

В гробу император лежал в мундире Преображенского полка. Но, вопреки обычаю, у него не было ни короны на голове, ни знаков отличия на груди. Однажды он сказал Екатерине:

– Когда я появлюсь перед Всевышним, не хочу иметь вида цирковой обезьяны. Не время тогда будет разыгрывать величественные комедии!

Поэтому все предметы, олицетворяющие для него земную суету, удалили. Но это чуть ли не единственная его воля, которая была выполнена…

В ночь после его смерти цесаревич Александр – нет, уже император Александр Третий! – понял, что у него не хватит решимости обнародовать подготовленный отцом манифест. Это означало неизбежное удаление Лорис-Меликова с его поста.

Впрочем, для покойного императора и его вдовы все это не имело никакого значения.

На панихиде Екатерина была едва жива. Ее поддерживали под руки сестра и Рылеев. Она опустилась на колени у гроба. Лицо умершего покрыли газом, который нельзя было поднимать. Однако Екатерина сорвала газ и принялась покрывать лицо мужа долгими поцелуями. Насилу ее увели.

Ночью она снова пришла к гробу. За это время она срезала свои чудесные волосы, которые были ее гордостью, сплела из них венок и вложила в руки императора. Это был последний дар человеку, который любил ее больше всего на свете.

Воистину – больше всего на свете и до последнего дыхания!

Оглавление

Обращение к пользователям