1.09.1984

ВСЕ ПРОЙДЕТ

Лучше быть жертвой, чем палачом.

А.П.Чехов

– Нет, не могу больше, мочи нет нести этот груз. Я и прежде страдал от такого состояния, но не понимал, от чего оно происходит.

– А сейчас?

– Сейчас страдаю вдвойне. Оказывается, все, что происходит со мной, вокруг меня,- объективная реальность. Теперь я уяснил, что это так и должно быть.

– Все приносит и уносит время!

– Вот именно! Объективная реальность – она и наводит на меня грусть, печаль и тоску. Она же надвинула мне на душу столь тяжелый камень, что нести его с каждым разом все труднее.

– Не только ты в таком положении, Ник.

– Погоди, Саломка, не уходи. Немного поговорим.

– Мне надо идти.

– Ну, пожалуйста.

– От этого легче не будет.

– Словно земля уходит из-под ног. Сердце вздрагивает, как в самолете от резких перепадов, и тошнит, как после тяжкой тряски.

– Рановато тебе допускать такие чувства, Ник. Ты еще молодой. Все лучшее у тебя впереди, поверь мне.

– Как и худшее. Хм! Держу пари, ты меня обманываешь, так же, как в свое время обманывали и тебя.

Саломе закурила. Она сидела в пальто и готова была встать и уйти, как только ее отпустит Ник.

Впрочем, удерживал ее не только Ник. Ей давно надо было идти, а ноги не повиновались.

– До чего же мы, люди, привыкли друг другу врать,- продолжал Ник. – Даже в благих делах без врак порой не обходимся.

Саломе глубокими затяжками выкуривала “свою жизнь”, наполняя легкие ее “ароматом”. Теплый, белый, светлый дым ложился на душу холодом, болью, черным смогом и тревогой от еще вроде незнакомого, непонятного утомления.

– Займись делом, Ник,- посоветовала Саломе, потушив сигарету о стеклянную пепельницу, с такой тяжестью, вздохом и болью, что Нику стало еще мрачнее.

– Черт его знает,- подумал он,- прямо какое-то темное царство.

– Займись делом, и все пройдет,- повторила Саломе, приподнимаясь со стула. Нехотя, неторопливо направилась к двери, словно чувствовала и с трепетным интересом ждала от Ника чего-то смутно угадываемого и таинственного. Силилась незаметно вытянуть из него слова, которых он никогда ей не говорил, но которые ей виделись за его душой.

Сильная рука Ника остановила ее движение.

– Подожди, я никак не решусь, пойми.

Сердце Ника снова вздрогнуло и затрепетало.

– Ты о чем,-будто не догадываясь, осведомилась Саломе.

Они взглянули друг другу в лицо.

– Ты чего смотришь?

– Разве ты не тоже самое делаешь?

Ника вновь настигла печаль.

Частые и крупные поражения, случавшиеся в его жизни, приучили его примиряться не только со своей невезучестью, но и со своими страхами и опасениями, он даже начинал замечать в себе порою то радостное любопытство, которое испытывал, еще когда только ставил себя в положение побежденного, побитого, потерпевшего.

Он разжал руки и неторопливо вернулся к окну. Его подтолкнула туда не собственная нерешительность, а игра Саломе, которую она столь искусно вела. Большой жизненный опыт в таких ситуациях был, конечно, на ее стороне, и она этим пользовалась. В глубине души даже наслаждалась, бравировала таким своим превосходством.

Он же никак не мог разобраться – то ли она его не понимала, то ли понимала и душила свою жертву, доводила до последнего вдоха, пыталась приоткрыть наконец занавес между их отношениями, разрушить альтернативность, неопределенность, неконкретность, абстрактность и шуточность контактирования с еще одним представителем того пола, к которому относилась явно недружелюбно.

У Ника не было выхода, он должен был ей сказать, иначе несказанное могло разнести его изнутри.

– Я думал о тебе все время отсутствия,- решился он негромким голосом приступить.

Саломе перевела дыхание и сделала вид, что это для нее новость.

– Неужели ты не видишь, не чувствуешь ничего? – налетел на нее Ник в раздражении.

– А ты сам? Тоже ничего не чувствуешь и не понимаешь,- так же нервно отозвалась Саломе.

– Так в чем же дело?

– А в чем?

Пауза вновь разъединила их.

Ник отвернулся от ее взгляда, вперился в темные воды реки, протекавшей по самому центру города, и в незатопленные островки в ее русле.

– Я не могу больше так, – жалобно простонал Ник и, не в силах произнести более ничего, торопливо вышел из комнаты.

Долго молча стоял за дверью, пытался унять подступавшие к глазам слезы.

На душе было тяжко, но все же тепло. Он долго толком не мог понять – счастливые ли это минуты ненастья или ненастные мгновения счастья?

– Что это ты задумал, Ник? – строя выражение ни в чем не повинной и не понимающей, что между ними происходит, вышла вслед за ним Саломе.- Ведь я тебе и вправду в мамки гожусь,- проговорилась она, явно опережая события.-Право, ты и вправду сошел с ума! И как такое могло прийти тебе в голову.

Но кому на свете удавалось заглушить чувства, которые сейчас испытывал Ник, назидательным изумлением.

Попытка Саломе кончилась неудачей, Ник легко ее отпарировал.

– Все, Саломка, я приехал!

– Ты можешь погубить нашу дружбу и наши светлые и чистые чувства и отношения,- предостерегла его Саломе.

– Я не в силах снести то, что происходит со мной по твоей и не по твоей вине.

– О своих чувствах не говорят, запомни это. Их молча несут в себе,- со вздохом произнесла Саломе.- Но ты слишком молод и многого не понимаешь.

– Значит, все, что было с нами все это время, – фикция?

– А что было?

– Как? Ничего?

– Ничего.

Это был удар наповал. Все эти последние годы он отчетливо чувствовал, как их чувства тонко, нежно и незаметно ласкались и забавлялись друг другом.

И чувство этого чувства доставляло ему блаженство, испытываемое впервые. Он чувствовал и то, как эти чувства медленно и постепенно наполняли чашу его чувств до самых краев.

Никакое физическое или биологическое блаженство не могло и близко подойти или сравниться с этим блаженством. Он понимал, и что процесс наполнения чаши чувств далеко не бесконечен, что настанет когда-нибудь день или миг, когда эта чаша переполнится и произойдет то, чего он еще не мог предполагать, но что тогда его не волновало. События разворачивались с постепенным втягиванием в сферу чувственных отношений, и он отвечал себе тогда: ”Что будет – то будет”.

– Понятно, я противен тебе, и все казавшееся мне чувством ко мне было чем-то вроде жалости, но в таком случае прибереги ее для себя, она понадобится тебе на будущее,- произнес Ник наступательно, и словно камень упал у него с души.

Счет был явно не в его пользу, он проигрывал ей и тем самым выигрывал у нее. Ему всегда удавались партии проигрышные, он чувствовал в них себя, как рыба в воде, и это ему доставляло удовольствие.

– Я к тебе довольно хорошо отношусь, и очень ценю,- утвердительно произнесла Саломе.

– Весьма признателен и благодарен!

– Ты забываешься!

Ника словно облили холодной водой.

– Ладно, извини, сочти, что я не говорил ничего. В конце концов это представить куда легче, чем то, что ничего не было. “Все, что было со мной, было не со мной. Все, что было – то не было, но может быть, будет…”

– Мне надо идти, Ник! Уймись. Поверь, все пройдет,- вновь прибегла Саломе к большому жизненному опыту, который давал ей постоянное преимущество перед Ником.

– Конечно, если учесть, что проходит и жизнь.

Больше Ник ничего не слышал.

Не в силах долее отговариваться, Саломе исчезла за дверью. В тот день она ушла с работы на два часа раньше обычного. Рабочий день кончался в шесть вечера.

– Все логично,- подумал Ник,- практика и опыт моего прошлого повторяются.

– Не пытайся помочь себе, балбес, не то будет хуже. И вправду говорят умные люди – неси крест свой и веруй. И все-таки, что бы ни случилось, я не изменю своих чувств к тебе,- злорадствовал Ник,- буду относиться, как прежде, и все. И воспринимать тебя тоже буду так, как никто, никого, никогда.

В конце концов мои чувства к тебе принадлежат и мне самому. И последнее даже больше.

Сегодня я понял, что ты никогда не будешь моей. Мои чувства к тебе будут долгими, живыми дотоле, пока я буду жить, ибо не может иметь конца то, что не имело начала. Я благодарен судьбе за то, что она не дала мне твоей любви и тебя, да и не только тебя. Недодала еще очень многого, очень многим обделила, еще большим наградила. Благодарен от чистого сердца за все. А в обиде только за то, что дала мне – Жизнь.

Это было очередным, одним из многих бывших поражений Ника, и назревающим звеном будущих.

– Жить среди природы куда легче, чем среди людей,-думал он.

Люди могут ранить больней, чем природа. Телесные муки он считал куда более сносными, чем муки душевные.

Вспоминались ему слова, слышанные им однажды в ответ на свои жалобы: “Нет, не найдут покоя неугомонные души, всюду теснота. Все ищет совершенства, не подозревая, что совершенство – завершение, а завершение, возможно,- исход другого начала, но увы уже не земного”.

Так что, мучайся, Ник, пока жив, плати за жизнь муками. Мучайся сам, но не мучай других,-успокаивал Ника его внутренний голос.

– Не ищи для своей души покоя на этом свете, Ник.

– А я его и не ищу! Просто мне больно и свою рану я пытаюсь залечить.

– Ну, давай,- согласился его внутренний голос,- только помни, что, успокаивая, ты все больше будешь теребить и раздражать ее.

– Ну, так убей же, зачем тебе так меня мучить.

– Каждый сам себе лучший слуга!

– Понятно, ты пользуешься моей слабостью. Но, должно быть, придет время, когда я решусь и на это.

– Всему свое время!

– Кажется, мы пришли к чему-то общему и давай покончим сегодня на этом.

– Воля твоя!

Пурпурно красный закат завис над горизонтом, словно сопротивляясь времени, тянувшем его за собой в бездну круговорота и движений.

– Плохо, когда в человеке нет веры, но хуже, когда это неверие в себя превращается в уверенность вечной своей побежденности,- думал Ник,- жизнь-насилие, и злорадство, и живодерство.

Один другого, другой третьего, и пошло. Я не прав, возможно. Но кто меня опровергнет? А если и опровергнет, то не поймет. А кто не поймет меня, тот не поймет в жизни ровным счетом ничего или почти ничего.

Что такое жизнь? Испытание, наказание или награда?

Оглавление