ГЛАВА 14

КАРТЫ РАСКРЫТЫ

Мы проехали Кенсингтон, быстро неслись по Вестерн-авеню. Видя, как ловко ехала Конни, я понял, что она не раз уже проделала этот путь.

Я помалкивал, но все время держался начеку, только изредка бросал то или иное замечание с безразличным видом, но не мог не восхищаться, видя, как местные полицейские делали свое дело.

Пока мы ехали по Найтсбриджу за нами ехала открытая двухместная машина с двумя молодыми людьми в спортивных костюмах. Затем сзади оказался фургон цветочника. Он отстал при въезде на Вестерн-авеню, а через две мили из боковой улицы выехала машина, в которой сидели девушка и молодой человек спортивного вида. Они следовали за нами одну милю, а потом мы ехали уже без сопровождения. Полиция, я полагаю, поддерживает связь по радио и может нас перехватить в любом нужном им месте.

Я беспокоился, не получится ли какой-либо неувязки со связью, долго ехать без сопровождения не следовало. Вдруг Конни резко свернет в сторону, на боковую дорогу? Машины, идущие впереди, ничего не могли бы сделать. Должен вам признаться, что предстоящий разговор тет-а-тет с Сигеллой меня не радует совершенно, потому что, я не сомневаюсь, объяснение начнется немедленно. А когда наступит этот момент, я хочу, чтобы все мои друзья были у меня под рукой, иначе я не имею ни малейшего желания соваться туда.

Приблизительно за девять миль до Хай Уиком мы подъехали к дороге, которая пересекала основное шоссе и проходила по холму. Конни внимательно осмотрелась и, никого не заметив, свернула на эту дорогу, а затем, дальше на извилистую аллею, в конце которой находился скрытый деревянный дом.

В окрестности никого не было видно. Похоже, что мои опасения оправдались. Полицейская машина была слишком далеко впереди. Делать нечего, да и сожалеть об этом не было смысла.

Слева от дома я заметил огромное плоское пространство, которое отлично могло стать площадкой для взлета. Видимо, я не ошибся, так как со всех сторон были устроены навесы, где могли быть расположены устройства для освещения взлетной полосы во время ночных полетов.

Без сомнения, Сигелла отлично организовал дело, и если бы я был гангстером, то действовал бы с ним вместе, так как ума у него достаточно.

Конни въехала на машине в гараж, который находился позади дома. Там стояли еще три машины. Мы пешком обошли дом и подошли к главному входу, дверь которого кто-то предусмотрительно открыл.

Мы вошли. В вестибюле перед нами с веселым, довольным лицом стоял Сигелла. В одной руке он держал стакан, в другой бутылку, и как только мы показались в дверях, он налил хорошую порцию.

— Скажи, пожалуйста, Лемми, — сказал он, — ты не злопамятен, а? Скажем, мы оба хотели надуть друг друга, и теперь мы квиты.

— Это меня устраивает, — ответил я, проглотив виски, — что было, то прошло, и мы начинаем с нуля. Но меня страшно удручает то, что я оставил полицейским сорок тысяч долларов, которые они, конечно, прикарманят, если их не затребует казначейство.

Он рассмеялся.

— Ты напрасно думаешь о таких вещах. Через восемь дней мы отхватим по миллиону каждый, тогда уже, безусловно, можно начать большое дело.

Он прошел вперед, а мы с Конни следуем за ним до помещения, похожего на салон. Я держу свой портфельчик с бумагами под мышкой, но пока он у меня ничего не спрашивает. Тогда я просто кинул его на одно из кресел.

Конни села, приготовила себе питье. Сигелла подошел к окну и стал смотреть на луну. Я заметил, что большинство окон защищено специальными ставнями, запирающимися изнутри.

Я закурил сигарету.

— Как поживает Миранда?

— Очень хорошо, — ответил он. — Заметь себе, я не стану уверять, будто она в восторге от положения вещей, и она нам доставила немало хлопот, но теперь все в порядке. Два или три дня еще немного умерят ее, и это пойдет ей на пользу.

Я рассмеялся.

— Я думаю, она не плакала и не согласилась разжалобить старого ван Зелдена? Заставить написать ее письмо — тщетная мечта.

— Ты прав, Лемми, — ответил он, беря сигарету из большого ящика. — Она нас совершенно измучила. Но это не имеет значения, наоборот, я люблю таких. Во всяком случае, когда мы перевезем ее в другую страну, я чувствую, что мы будем говорить с ней на одном языке.

Он направился ко мне, обдавая меня дымом своей сигареты.

— А что бы ты сказал, Лемми, насчет того, чтобы обменяться с ней парой слов? — проговорил он. — Проводи его наверх, Констанция, пусть Миранда приведет себя в порядок.

— О’кей, — ответила Конни, — но меня тошнит при виде этой милой женщины, и от того, что ты выносишь ее капризы, вместо того, чтобы угостить ее хорошей оплеухой, когда она слишком широко разевает свой рот. Я отлично знаю, что хотела бы с ней сделать. Я сделала бы с ней то же самое, что я сделала с Лотти Фрич там, на Найтсбридж.

— У тебя еще будет для этого время, — ответил он.

Конни встала, я последовал за ней.

Мы поднялись на два этажа выше и оказались в коридоре. У окна, прислонившись к стене, стоял какой-то тип. Он курил сигарету. Конни взяла у него ключ, открыла дверь, и мы вошли.

Комната была красива и хорошо меблирована. Миранда смотрела в окно, которое было забрано решеткой. Руки ее были связаны за спиной веревкой.

Она выглядела неплохо, только немного побледнела, и так посмотрела на меня, как будто я был лужей пролитого пива.

— Ну вот и она, Лемми, — сказала Констанция, — вот она наша наследница. Ей хотелось познакомиться с гангстерами, и она их узнала… Вот так!

Она протянула мне ключ.

— Запри дверь, когда уйдешь, Лемми, хорошо? Я пойду приведу себя в порядок, а если тебе захочется немного пошутить с ней, можешь не стесняться. Она ничего не может сделать, ей остается только быть разумной, вот и все.

Она бросила на меня один из тех взглядов, которые так много говорят, и ушла.

Я подождал, пока звуки ее шагов замерли вдали, достал портсигар и предложил Миранде сигарету.

Она кивком согласилась. Я сунул ей сигарету в рот и дал прикурить.

— Что ж, Лемми, — сказала она, — я этого и искала, и у меня нет оснований для жалоб, но вы меня предали. Я не знаю почему, но никогда не могла себе представить, что вы можете быть замешаны в подобные истории…

Я посмотрел на нее и понял, что она, вероятно, уже выплакала все свои сомнения.

— Все ваши дружеские отношения и любезности были просто ширмой, как я это теперь понимаю, — продолжала она. — Вы заставляли меня верить вам для того, чтобы, в конечном счете, привести сюда, и теперь, я предполагаю, вы заставите заплатить за мою голову?

— Почему бы и нет, — ответил я. — Ведь вы знали, что я гангстер, не так ли? А потом, чего же вы ждали другого?

— Не знаю. Я, без сомнения, поступила, как дура, и, вероятно, закономерно, что когда ведешь себя, как дура, то это так и заканчивается.

— Совершенно точно, Миранда. Но почему вы хотите, чтобы было по-другому? Люди, которые играют с огнем, кончают тем, что обжигаются и, что гораздо хуже, заставляют гореть и других!

— Это значит!…

— Это ничего не значит. — Я вытащил лезвие безопасной бритвы и перерезал веревки, которыми были связаны ее руки.

— Теперь попробуйте сохранить ваше хладнокровие и помолчите. Сейчас не время забрасывать меня вопросами. Делайте то, что вам говорят, и быть может, появится ничтожный шанс на спасение, потому что, судя по обороту, который принимают тут дела, при малейшей оплошности мы оба получим право на носилки в местный морг. Только не воображайте, что отсюда будет легко выбраться. Даже если ваш старик десять раз заплатит назначенный за вас выкуп, он все равно больше не увидит свое сокровище Миранду по той причине, что Сигелла решил покончить с вами, как только получит выкуп и с вами закончат развлекаться все члены шайки, которым вы понравились. Это, между прочим, не очень приятно, потому что все эти люди хорошим манерам учились не в Оксфорде.

Она растерянно смотрела на меня, и, должен сказать, что видел ее в таком состоянии в первый раз.

— Что вы хотите сказать, Лемми Кошен?

Я, между прочим, покончил с веревкой, и она начала растирать свои распухшие руки.

— Я не могу понять, Лемми…

— В этом нет необходимости. Все, что от вас требуется, это молчать и слушать, прежде чем я потеряю терпение и стану трясти вас за уши. Я вынужден был явиться сюда только для того, чтобы узнать, где вы находитесь. И если бы не это, я бы ни за какие деньги и близко не подошел к этому дому смертников. Теперь слушайте внимательно.

Мне нравится жизнь, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы продолжать жить. Но один неверный шаг — и мы с вами будем готовы для скромного гроба.

Потом я рассказал ей, что я из Федеральной полиции, и в настоящий момент английские полицейские уже окружили дом и ждут от меня сигнала. Они знают, что малейшая наша оплошность приведет нас к гибели.

И тут она начала плакать. Именно этот фокус и выкидывают девчонки, когда момент для этого совсем неподходящий.

Она успокоилась быстро и так смотрела на меня, как будто я был падающей башней в Пизе, а потом кинулась ко мне.

— Только не это, сестренка, — сказал я. — Не смешите меня. Если я нахожусь здесь, то только потому, что в этом состоит моя работа, и мне за нее заплатят. А я страшно зол, что мне приходится заниматься такой полоумной, как вы.

Тогда она замолчала и стала вытирать глаза носовым платком, размером с почтовую марку. Я ломал себе голову над тем, что же сейчас делать, потому что совершенно не знал, с чего мне начинать.

Следовало бы узнать, удалось ли Херрику и его людям обнаружить этот дом? Местность здесь такая, что приблизиться незаметно почти невозможно. Сигелла, наверное, расставил везде своих людей сторожить, да и ночь была так светла, что вряд ли можно было приблизиться к дому, оставаясь незамеченным.

Миранда кончила всхлипывать. Я вынул свой пистолет и положил под матрац ее постели. Мы разговаривали с ней так тихо, что карауливший в коридоре не смог бы нас услышать, какие бы огромные уши у него ни были. Но все-таки я подошел к двери и поинтересовался, что он делает. Он любовался окрестностями, стоя у окна, и поэтому я решил, что он тут выполняет две задачи: караулит Миранду и одновременно наблюдает за окрестностями.

— Теперь, — сказал я Миранде, — хорошенько вбейте себе в голову следующее: под матрацем у вас револьвер, и он единственный, что есть у меня. Не пользуйтесь им зря, а только в исключительном случае, стреляйте только наверняка, иначе будет плохо.

Я сейчас спущусь к Сигелле и скажу, что вы согласились быть благоразумной и делать все, что вам скажут. После этого я постараюсь устроить так, чтобы выйти под каким-нибудь предлогом из дома, чтобы встретить полицейских, которые должны быть где-то поблизости. Если же сразу после моего ухода услышите выстрелы, значит со мной все кончено, хватайте револьвер и воспользуйтесь им, чтобы проложить себе дорогу из дома. Когда выйдите, идите по тропинке до холма, за которым большая дорога, и там вы, безусловно, встретите кого-нибудь. Там должна быть полиция.

— Хорошо, Лемми. Я знаю, что все, что могла бы я сейчас сказать, ничего не значит, но я нахожу вас замечательным и докажу это, если когда-нибудь у меня будет возможность…

— Согласен, — сказал я, — совершенно согласен. И, если хотите, можете уговорить старого ван Зелдена поставить мне один или два монумента в стиле колонны в честь Нельсона где-нибудь в районе 42-й стрит.

Сказав это, я вышел.

Закрыв дверь, я сделал вид, что запираю ее. Я снял со своей связки ключ, не от комнаты Миранды, прошел по коридору и отдал его типу, который сторожит у окна.

Я подумал, что где-то видел уже этого типа и стал вспоминать где.

Потом я спустился в салон. Сигелла сидел за столом, курил и листал какие-то документы. Конни сидела в углу и просматривала журнал мод.

Сигелла поднял голову.

— Ну, как поживает девочка, Лемми? Она, наконец, одумалась и стала благоразумной?

— Все идет отлично, — улыбнулся я. — Она немного нервничает, вот и все. И ты бы тоже нервничал, если бы был на ее месте, не сомневаюсь в этом. Я говорил с ней, она меня выслушала, будь спокоен. Она уверила меня, что будет выполнять все распоряжения. Я убедил ее, что делать это необходимо, если только она хочет увидеть свой родной городок.

Он покачал головой.

— Что бы она ни делала, она никогда больше не увидит свой городок.

Он снова улыбнулся, и я уверяю вас, что дорого дал бы за то, чтобы бейсбольным ударом стереть его улыбку.

— Когда получим выкуп и притаимся где-нибудь в уголке, я снесусь с одним типом в Аргентине, которого хорошо знаю и который за небольшую плату избавит нас от Миранды. И это будет самым лучшим концом нашего дела. Когда старик ее так и не дождется, ему можно будет сказать, что она отправилась в Буэнос-Айрес. Мы не могли запретить ей этого. Можно будет устроить, будто она отравилась по собственному желанию. И если он будет настаивать и интересоваться, что могло с ней произойти, это будет уже его дело.

Я взял из коробки сигарету и закурил.

— Ты считаешь, что это действительно необходимо? А что мешает нам бросить девочку после того, как деньги будут получены? Если ее нигде не увидят, это приведет к неприятностям.

— Не говори таких вещей, Лемми! Ты воображаешь, что я позволю ей пойти и рассказать о нас во всех углах планеты? Она знает нас, она знает про наши дела, и если ты думаешь, что я буду рисковать тем, что меня поджарят из-за крошки, которую я увез и которая может меня узнать, ты серьезно заблуждаешься на мой счет. Будет лучше отправить ее в Аргентину, чем убить, потому что я думаю, что по истечении восьми дней она будет очень довольна, если ей удастся пустить себе пулю в лоб. Тип, к которому мы ее отправим, не имеет себе равных в искусстве уговорить девочку покончить жизнь самоубийством.

Я встал.

— Очень хорошо, здесь командуешь ты. Но я хочу немного подышать воздухом, это пойдет мне на пользу. В камерах Брикстона стоит затхлость, так как они не проветриваются и еще менее вентилируются, чем в двух других тюрьмах страны, которые я знаю.

— Отправляйся, — сказал Сигелла. — Иди погуляй, Лемми, но будь осторожен, и не слишком далеко уходи. У меня тут расставлены люди в кустарнике и перелеске. Они наблюдают за окрестностями. Сейчас будут зажжены огни, чтобы самолет мог приземлиться. Примерно через час мы сядем в самолет и тогда — прощай, Англия.

Я вышел, прошел через вестибюль, открыл входную дверь и оказался на улице.

Ночь была замечательная, все видно, как днем. Я обошел вокруг дома и ничего не увидел, кроме того что в двух-трех местах стояли караульные. Потом направился по аллее, по которой мы с Конни приехали, в сторону большой дороги.

Дорога больше похожа на широкую тропинку, окаймленную густым лесом с одной стороны, а с другой — огорожена изгородью. Там, вероятно, должны взлетать и садиться самолеты.

Прошу поверить, что Сигелла этот угол выбрал очень хорошо. Место было так же пустынно, как Сахара. Я не совсем еще уверен, что ему не удастся выполнить намеченный план. Я обвел взглядом окрестности. Оттуда, где я стою, отлично видно большую дорогу. Но там ни одной машины, ни одного полицейского, вообще ничего. Я начинаю думать, что дело повернулось для меня очень неприятно. Возможно, нарушилась радиосвязь. Такое я наблюдал раньше и у нас. Херрик и полицейские отправились, наверное, в другое место.

Неожиданно на дороге из Хай Уиком показалась идущая в моем направлении на бешеной скорости автомашина. Сначала я подумал, что это головная машина отряда полиции. Я ошибся. Приблизившись к повороту, машина свернула и помчалась в направлении холма, не снижая скорости. А водитель машины, видимо, совершенно обезумел, потому что гонит машину, как сумасшедший.

Я стоял у дерева, как прикованный, и смотрел на дорогу. Машина теперь направляется прямо на меня. Она немного сбавила скорость, поднимаясь на холм. Я вижу, что это большая спортивная машина и что ведет ее Йонни Малас.

Кепочка надвинута на глаза, голова перевязана, и кровь стекает по щеке.

Я прыгнул на дорогу и поднял руку. Он остановился, и я подошел к нему.

— Что такое с тобой, Йонни? Ты так возбужден! Что случилось? Он дышал с трудом, и нужно было быть слепым, чтобы не видеть, что его здорово задело.

— Подойди-ка поближе, Лемми. Мне надо кое-что тебе сказать. Я нагнулся к окну, он быстро высунул руку, поймал меня за воротник; я заметил у него в другой руке револьвер. Он был похож на всех дьяволов ада, а по затылку его стекала струйка крови. Он, видимо, получил пулю в голову.

— Наконец-то я держу тебя, проклятый подонок, продажный агент! Сейчас ты сдохнешь, вот увидишь!

— Послушай, Йонни, — сказал я, — что с тобой делается, Боже мой? Ты немного чокнутый или что?

— Так вот как ты свел счеты с Боско, проклятое отродье легавых! Я не настолько недоразвит, как ты думал, и когда ты вышел из своих апартаментов на Джермин-стрит, я остался там и видел, как легавые уводили от тебя Боско. Я убрал этого проходимца и дерьмо, когда полицейские сажали его в машину. Я убрал его, а сейчас покончу с тобой, дерьмо!

— Не строй из себя дурака, Йонни! Внимание, вот они!

Он сделал то, что я и ожидал. На секунду повернул голову, и я нанес ему сильнейший удар, схватив другой рукой револьвер. Он пытался сопротивляться, но у него не хватило больше сил, и мне не стоило труда вырвать у него оружие.

Как болван, я считал себя хозяином положения, и немного отошел от машины, но он вдруг нажал на педаль газа, и машина тронулась.

Я прицелился в заднее колесо и выстрелил. Йонни, у которого в машине был другой револьвер, повернулся и послал в меня две или три пули.

Я поймал одну на бегу в плечо, около нерва, и завопил, потому что боль была адская. Револьвер выпал, и пока я его подбирал, Йонни уже наполовину съехал с холма.

Я выстрелил еще четыре раза, надеясь, что задел его, черт возьми! Потом стал бежать за ним, потому что сказал себе, карты выложены на стол, и игра идет в открытую. И если Йонни удастся доехать до дома с такой приятной новостью, они быстро ликвидируют Миранду. Мой единственный шанс, на который я ставлю, что я все же влепил хоть одну пулю в этого парня, что с ней он едет уже черт знает как и что до дома ему доехать не удастся.

И когда я достиг вершины холма, я увидел, что так приблизительно оно и получилось. Я видел машину, которая ехала очень медленно, делая ужасные зигзаги. Йонни лежал на руле, и ему было явно не по себе.

Я бежал изо всех сил, потому что знал, что мне необходимо вернуться в дом, но он, видимо, догадался о моем намерении, потому что сделал усилие и нажал на акселератор.

Машина рванулась вперед, и в тот момент, когда я поравнялся с ней, Йонни взял вправо, прямо на входную площадку, въехал по ступеням, влетел в широко открытую дверь и ударился о стену.

Я подумал, что у меня, может быть, есть маленький шанс, и мчался, как спринтер. Я влетел в вестибюль как раз в тот момент, когда Сигелла, Конни и еще несколько человек вышли из салона.

Йонни лежал на руле, и ему удалось немного выпрямиться. Лицо его было покрыто кровью, и я вижу то место на нем, куда попала моя пуля.

Он указал на меня пальцем.

— Нас накрыли, — сказал он, задыхаясь, — этот подонок… полиция… полиция…

Оглавление

Обращение к пользователям