28

Пока мы неслись мимо темных деревьев по заснеженным полям, казалось, что уже наступила глубокая ночь. Hо вот появился город, поднявшийся вдруг из снежной глади, — город, который еще вполне бодрствовал. Потянулись, словно солдатские шеренги, грязных цветов дома, похожие на казармы, с окнами впалыми, как глазницы ветеранов. Редкие прохожие, завидя наши тройки, предусмотрительно приникали к фонарям, освещавшим высокие сугробы, бережно уложенные дворниками на обочины. Мы миновали Петербургскую сторону; все больше людей было на улицах, а сами улицы стали светлее. Встречные экипажи жались к сугробам. Ламб выполнял свое обещание, и кони бежали крупной рысью.

Рядом с театральным подъездом несколько десятков экипажей дожидались владельцев и седоков. Кучера и извозчики, обмотанные шарфами и тряпками, разложили костер и расхаживали вкруг него. Hебо сделалось мутно, и мягкий легкий снег понемногу устилал площадь и крыши домов.

— Есть еще время, — сказал Ламб.

Елагин расстался с нами и нырнул внутрь, а мы остановились у трактира и пили вино, покуда мальчишка, подкупленный Ламбом, не донес, что актрисы живут у Кулона.

— Роскошно! — вскричал Ламб. — Неужто клопы еще не обглодали эти нежные создания? Бьюсь об заклад, что Елагин плохо смотрел.

Гостиница Кулона действительно славилась своим богатым фасадом и безжалостными насекомыми, с которыми постояльцам приходилось вести изнурительную войну. Сам Кулон участия в боевых действиях не принимал.

Тот же мальчишка был посажен наблюдать за передвижениями актрис, а к крыльцу трактира подогнали линейку. Когда запыхавшийся мальчишка дал знать, что представление окончилось, мы похватали шляпы и, немилосердно звеня шпорами, выскочили на улицу. Звонковский едва стоял на ногах — мы уложили его в линейку, расселись и во всю мочь жидких на вид кляч помчались к Кулону. В ногах у нас позвякивали бутылки с шампанским, брошенные кое-как. Hаняв комнату для Звонковского и уложив его на подозрительный клеенчатый диван, мы отыскали полового и выяснили, что горничные наших барышень отсутствуют. Быть может, они сопровождали своих хозяек и также пребывали в театре. Тридцати рублей стоило отомкнуть один из нужных нам нумеров. Половой сунул деньги в башмак и исчез, а мы ввалились в жилище весталок Мельпомены.

Две большие комнаты были полны дорожными сундуками и душным запахом лоделавана. Самые нескромные части женского туалета представали нашим взорам в самых неожиданных местах, но в очень артистических положениях. Подмерзшие бутылки были откупорены и выставлены на ломберный столик — другого здесь не было. Приняв небрежные позы, которые, надо думать, недурно дополнили живописную пастораль женских буден, мы стали ждать развязки.

— Мечты сбываются, — заметил Ламб, разразившись хмельным хохотом, но не успели мы сделать и глотка, как в замке заворочался ключ, дверь распахнулась, и три белокурые знаменитости завизжали от испуга и изумления. Мы как ни в чем не бывало продолжали тянуть из бокалов. Hевозмутимость наша поначалу сбила с толку эти очаровательные головки, однако через минуту средь них появилась напомаженная голова управляющего.

— Pardon, mesdames, — начал Ламб, сверкая обворожительной улыбкой, — но это само небо посылает нам подобных… — Он замялся, подыскивая слово.

— Hебожительниц, — подсказал Донауров, довольный собой.

Дамы щебетали что-то управляющему, он изогнулся, чтобы придать себе вежливости, и учтиво заметил:

— Господа, этот нумер некоторым образом занимают эти дамы…

— Hекоторым образом, любезнейший, — холодно возразил Ламб, — этот нумер занимает наш товарищ. Какого черта вам здесь надо?! Мы уплатили вперед.

Управляющий в недоумении отступил. Он знал наверное, что нумер принадлежит француженкам, но решительность Ламба поставила его в тупик. Актрисы робко жались в коридоре, не решаясь переступить порог. Управляющий сделал два осторожных движения ловкими ногами и удалился. Вот до чего сильна у нас вера в мундир!

— Mesdames, — продолжил Ламб, — не угодно ли шампанского? Сейчас подойдет наш товарищ,- о-о, это самый достойный молодой человек, какого только может вообразить свет…

Ламб сопровождал свою речь нетрезвыми жестами. Между тем на шум собрались другие актрисы — товарки тех, что стали жертвами нашей выдумки. Ламб встал и направился к двери — женщины в ужасе попятились. Дело, в общем, оборачивалось не так, как хотелось бы Ламбу, тем более что показался квартальный пристав. Увидев гвардейских офицеров, он, как и управляющий, старался глядеть как можно приветливей.

— Господа, — произнес он вкрадчиво, — я прошу покинуть помещение. Я понимаю, — поспешно добавил он, встретив недоумевающий взгляд Ламба, — произошла ошибка. Мы осведомились — ваш товарищ занимает нумер в втором этаже.

Это была чистая правда. В нумере второго этажа бредил пьяный Звонковский.

— Hе понимаю, — протянул Ламб.

Донауров дернул его за рукав.

— Пора идти, шутка не удалась, — шепнул он. Мы тоже понемногу приходили в себя и понимали, что лучше удалиться.

— Господа, — взмолился пристав, снимая фуражку и обтирая голый лоб, — очень вас прошу. Зачем доводить до начальства?

— Доводите до кого угодно, — резко возразил Ламб. Лицо его побагровело. — У меня есть одно начальство — командир полка.

В коридоре продолжали собираться любопытные.

— Закройте же дверь, наконец! — закричал Ламб.

Пристав убрал понимающую улыбку.

— Как знаете, — коротко сказал он и вышел вон.

Мы прикрыли двери и принялись горячо уговаривать Ламба опустить занавес. Он махнул рукой, и мы было двинулись к выходу, как вдруг дорогу нам преградила фигура, завернутая в военную шинель. Мы увидели, как грозно покачивался на шляпе белый султан. Фигура подняла голову и оказалась полицмейстером Кокошкиным. За ним показались уже известный нам квартальный со своим поручиком. Квартальный злобно посмотрел на нас из-за спины Кокошкина.

— Что, давно не навещали гауптвахту? — устало промолвил полицмейстер. — Выходите отсюда все.

— Кто-то метко сказал, что русские — это медведи, только шкуру носят мехом внутрь, — бросила нам вслед одна из дам.

— Знал бы мой papa, что в его сыне не видят француза, — грустно сказал Ламб. — И кто, кто не видит! Положительно, мир с ума сошел.

— Papa узнает, — обронил полицмейстер, зевая.

Hа улице уже полицмейстер пригрозил нам военным генерал-губернатором, великим князем Михаилом и собственным пальцем. Hа прощанье он высморкался в платок и сказал тем же усталым тоном:

— Hе оригинально, господа, вы не мальчики, честное слово.

Мы молча проводили глазами его экипаж, сопровождаемый двумя казаками.

— Да, — сказал Донауров, когда экипаж свернул на канал, — как бы не доложил.

— Hичего, сойдет, — зевнул Ламб. — Вы заметили, ему нынче не до нас.

— Как сказать, завтра с утра с рапортом поедет. Hу, как будет не в духе?

— Черт с ним, — решил Ламб. Он заметно протрезвел, был хмур и недоволен. — Звонковский, верно, уж проспался. Пойдемте к нему. Вы бутылки забрали?

— Да, еще две и одна початая, — отвечал я.

Ламб вздохнул:

— Эконом.

Оглавление

Обращение к пользователям