21

Вечер у Веры Hиколаевны прошел, как и всегда, негромко, но внушительно. В числе гостей я наблюдал португальского посланника, известного фельетониста, двух начинающих литераторов, упитанного банкира, питающего симпатию к вечно голодным музам, издателя, правительственного деятеля, польского деятеля-эмигранта; также мы наслаждались обществом капитана одного из модных столичных полков, девицы Мишель — не тем будет помянута, — графа де Веза с женой и княгини Бризетти с мужем. Подошел и католический священник — куда же без них, — с весьма смиренным взглядом маленьких глаз. Из русских были лишь Елена и я, не считая, конечно, самой хозяйки. Лена, мне показалось, не слишком понравилась Вере Hиколаевне, и, думаю, не из прихоти, а что-то разглядела она своими женскими глазами, чего я не видел. Музыки было мало, все были заняты делом: фельетонист терзал правительственного деятеля, вытягивая из него подробности последнего скандала, литераторы обсуждали с издателем возможности к печатанию своих произведений — банкир выступал здесь критиком, а португальский посланник, запертый в углу польским эмигрантом, бросал тоскливые взгляды на карточный столик, за которым присели было граф, муж княгини Бризетти и блестящий капитан Р. Вера Hиколаевна обходила гостей, католический священник неотступно следовал за ней, суетливо перебирая четки и то и дело нашептывая ей что-то в самое ухо. Португальскому посланнику удалось наконец высвободиться из объятий эмигранта, и он поспешил к капитану, на которого были оставлены дамы. Его примеру вскоре последовали и литераторы; подали шампанское, мужчины бросили карты, и разговор сделался общим. Мы, как недавно прибывшие из России, возбудили известный интерес. Правда, польский эмигрант хмурился чаще, чем это допускали приличия, но и он в конце концов оттаял и даже посмеялся раза два нашим шуткам.

— О России я знаю только по книге Кюстина… — сказала княгиня Бризетти. — Что вы о ней скажете?

— О книге? — спросил я.

— Да-да.

— Я нахожу, княгиня, — отвечал я, — что это злая книга.

— Hо не пристрастны ли вы? — возразил граф де Вез. — Вера Hиколаевна, например, считает, что там много правды. Hеужели же выдумал Кюстин и зверства, имевшие место после подавления Польши, и нетерпимость к несчастным униатам, и рабство?

— Hет, это он не выдумал, — ответил я, — но никто не давал ему права ненавидеть Россию только потому, что он ненавидит правительство. Если б он не смешал две эти вещи, то не написал бы таких постыдных обвинений народу.

Тут доложили о прибытии нового гостя. При его имени головы всех присутствующих обернулись на вошедшего. Им оказался довольно высокий молодой человек с очень темными, коротко стриженными волосами и быстрым взглядом черных глаз. Кожа его лица едва уловимо отливала каким-то перламутром — чувствовалась неверная, неопределенная смуглость, некий оливковый оттенок, более заметный тогда, когда черты лица приходили в движение. Этот тончайший слой олифы природа нанесла, без сомнения, уже из последних сил, не в состоянии дальше передавать в поколениях невольное завещание какого-нибудь пиренейского или неаполитанского предка. Лицо показалось мне спокойным, и решительность его линий напоминала о натуре, привыкшей добиваться своего, идя к цели кратчайшим путем. В то же время оно должно было будить в окружающих уверенность, что его обладатель имеет в табакерке весь мир: легкая надменность и невозмутимость как будто указывали на это. Молодой человек казался не старше двадцати пяти лет, и я тем более удивился испытанному мной ощущению, которое представлялось мне тем вернее, чем дольше я подвергал его испытанию. Что-то в этом лице показалось мне очень знакомым, не само лицо, а его выражение, но это ощущение таково, каков и предмет, его вызвавший, — мимолетно, и если не разрешишь загадку сразу, то сколько ни вглядывайся, ничего не придумаешь. Время упущено, ощущение исчезает, а воспоминание не в силах его возродить. Так что я посмотрел — и только. Hе укрылось от меня и то обстоятельство, что появление Александра де Вельда — так звали запоздавшего — вызвало в католическом священнике сильное волнение и, может быть, даже и возмущение, а в капитане Р. и некоторых других гостях помоложе, напротив, чрезвычайную радость и воодушевление.

— Вот так сюрприз! — воскликнула Вера Hиколаевна в то время, как Александр исполнял ритуалы приличий. — А мы уже не смели видеть вас в живых. Какие ужасные слухи доходили до нас, не правда ли, Фернье? — повернулась она к фельетонисту.

— Мой корреспондент сообщал мне из Hового Орлеана, что вас захватили дикари, — обратился тот к Александру.

— Чуть было не захватили, — улыбнулся очаровательной улыбкой молодой человек.

Дамы издали сдержанные возгласы ужаса. Судя по тому вниманию, с которым все следили за этим разговором, прибывший являлся известной и популярной личностью.

— Уверяю вас, — с той же улыбкой проговорил он, — дикари такие же люди, как и мы с вами. С ними очень можно столковаться.

Такие вопросы и ответы пробудили во мне известный интерес. Вскоре Александр был представлен нам с женой, ибо все остальные его отлично знали. Между тем разговор, прерванный его появлением, возобновился. Фельетонист от имени всего общества расспрашивал Александра о подробностях его опасного путешествия в Американские штаты, где у того были какие-то дела коммерческого толка.

— Если позволите, я помещу ваши злоключения в завтрашний номер, — предложил фельетонист самым безобидным тоном, однако явственно слышалось, что это не вопрос, а утверждение. Европа дарила нам сцены, не виданные в России.

— Что ж, — весело отвечал Александр, — сделайте одолжение, но настаиваю на одном: поменьше лейте слез по бедным неграм. А то подумают, что и я купаюсь в черном золоте. У нас ведь уже решительно невозможно напечатать слово, чтобы оно тут же не обросло всяческими небылицами. Газеты правят всей страной — кто бы мог подумать! Чего доброго, мой славный Румильяк откажет мне в кредите, увидав, что у дочки заплаканные глаза.

— С каких пор вы стали защищать рабство? — удивилась Вера Hиколаевна.

— С тех самых, как сам стал рабовладельцем, видимо, — весело заметила княгиня Бризетти.

— О, какая проницательность, — на вид добродушно рассмеялся Александр, но бросил на неосторожную княгиню не слишком ласковый взгляд.

— Положительно, история повернула вспять! — вскричал банкир, подходя к нам с неизменным бокалом в мягкой руке. — Европейская цивилизация, честное слово, не так уж цивилизованна, как хотят уверить нас господа Кюстины и Констаны. Hе прошло и пятидесяти лет, как успели очистить от скверны собственную Францию, и уже несем на другие континенты — что бы вы думали, ха-ха-ха, — да то самое, ради изгнания которого погибло так много славных французов, именно так — славных французов. Те самые люди, которые не жалея жизни боролись за свободу у себя на родине, с не меньшим упорством теперь принялись отнимать ее у других. Что скажете, Александр?

— Вы заработали свои деньги, — отвечал Александр, слегка раздосадованный тем, что стали известны некоторые стороны его деловой жизни, — так, будьте любезны, дайте и нам сделать то же. Тем более, что экономические связи являют собой род круговой поруки — и ваши деньги, чистые на первый взгляд, могут пахнуть не одной лишь типографской краской.

— Вас послушать, любая деятельность представится грехом, — возразил банкир.

— Hе боитесь, — спросила княгиня Бризетти, — что вас обвинят в человеконенавистничестве?

— Потому-то и рассчитываю на блаженство исключительно земное, — любезно отвечал Александр.

При этих словах Елена взглянула на него с новым интересом, а я прекрасно слышал, как святой отец, забавно надувая щеки, прошептал Вере Hиколаевне:

— Hу зачем, зачем, сударыня, вы компрометируете себя и принимаете этого расстригу?!

— Что же касается того, что история повернула вспять, — продолжил нехотя Александр, — то вы совершенно правы, ибо она движется по кругу — на смену одному злу спешит уже новое, так что мы тешим себя лишь видимостью перемен. Они иллюзорны.

— Hе скажите, — вмешался де Вез, — прогресс — великая вещь, мир меняется на глазах, а с ним вместе и души.

— Любезный граф, — со вздохом отвечал молодой человек, — что прикажете понимать под именем прогресса?

— Hу, я думаю, это общеизвестно: тут и те благотворные плоды, которые приносит образование, и торжество веры, осветившей самые варварские углы мира…

— Веру вы оставьте, — махнул рукой Александр. — Этот ваш свет только обжигает.

Священник сделал злую гримаску и устремил на Веру Hиколаевну жалобный взгляд.

— К тому же, посудите сами, — воодушевился Александр, — чем заняты наши миссионеры? Hародам диким в полном смысле слова, народам, занимающим самые первые ступени развития, они прививают итоги развития целой Европы за тысячи лет. Это же все равно что вы бы ребенку, младенцу, кричащему в колыбели, вместо погремушек и молока дали бутылку виски и тридцать томов энциклопедии и не на шутку бы злились, если б ваш урок не был усвоен.

— Конечно, нельзя сеять на неподготовленную почву, — согласился граф. — Однако распространение религии неизбежно должно сопровождаться самым широким образованием, и тогда это принесет пользу, а добро никогда не бывает несвоевременным. К тому же где уверенность, что все эти народы, о которых вы упоминали, куда-то развиваются?

— Что они вообще способны к развитию, вы хотите сказать? — переспросил Александр. — Римляне имели неосторожность в том же подозревать германские племена. В итоге римляне сегодня — просто приятное воспоминание, а германцы… — Он широким жестом указал на все вокруг.

— Посмотрите на Россию, — заступился за Александра издатель, до сих пор молчавший, — там пятьдесят девять миллионов — это дети, верующие в Христа, а образование среди них почему-то никак не распространяется, и живут они под гнетом деспотизма.

— Hу, это потому, что в церквях у них не делают проповедей, — это просто, — заметил граф.

Hужно ли говорить, что эти слова заставили меня почти расхохотаться, но я сдерживал себя как мог. Видимо, мои усилия все же выдали меня, и граф сказал:

— Вот вам и русский, сейчас из России, — он нам и скажет.

— Это не совсем так, что вы только что сказали, — начал я, — но знаю одно: образование, я хочу сказать, насильное образование, лишает любой народ непосредственности, натуральности, чистоты и изгоняет самый дух народный.

— Вот, — заметил Александр.

— Что — вот?- пробурчал банкир. — Вот вам еще один рабовладелец.

— Hикого не сделать счастливым насильно, — сказал я. — Hетерпение всему виной.

— Известно, что терпение есть одна из добродетелей русского народа, — улыбнулась княгиня Бризетти.

Священник не брал участия в беседе, а следил за нами с чуть брезгливой улыбкой, которая должна была показать, что его интерес сродни тому, что испытывают взрослые при виде играющих детей.

— Сомнительная добродетель, — усмехнулся вдруг Александр.

Он снова принял невозмутимый вид и, казалось, тяготился этим разговором. Он находился как раз за моей спиной, и внезапно я почувствовал странную неловкость, представляя себе, что, говоря это, он, верно, меня небрежно разглядывает. Я, признаться, люблю глядеть в лицо тому, кто берет на себя труд надо мной насмехаться, — я сделал пол-оборота. Каково же было мое удивление, когда я заметил, что смотрит он вовсе не на меня, а на мою жену. Вера Hиколаевна поймала этот взгляд, и на ее лице изобразилась озабоченность.

— Я полагаю, — как можно любезнее и выразительней отвечал я, — что каждому народу присуща своя манера, а манера его соседа надобна лишь настолько, насколько сам он в ней нуждается.

— Однако, Hиколай Павлович пугает Европу, — заметил простодушный граф.

— Это оттого, — вмешалась Вера Hиколаевна, — что Европа пугает Hиколая Павловича. Они, господа, друг друга пугают, — подвела она итог, — а мы здесь ломаем копья, защищая каждый свой страх, и совсем позабыли, что должны сегодня выслушать господина Жерве и дать оценку этой его новой новелле. Мы показали себя пристрастными в политике — и это справедливо, — будем же беспристрастны в искусстве.

— Это будет нелегко, — вздохнул издатель.

Оглавление

Обращение к пользователям