3

Любовь выходила из меня толчками, как выходит кровь из артерии, перебитой кубачинским клинком. Hеправильный круг моей жизни был близок к тому, чтобы замкнуться. Я сидел в дядиной библиотеке в бесконечном одиночестве и гладил глазами известные письма, смысл которых сделался мне ясен, и теребил свои воспоминания. Изредка в этот сон наяву бесцеремонно вторгалось озабоченное кудахтанье Hиколеньки Лихачева или старческое кряхтенье иссохшего Федора. Дом стал зарастать — второй этаж стоял заколоченный, а в укромных уголках появилась паутина, которую я не велел трогать. Моль водила по всем моим покоям задушевные хороводы, а мысли, невзначай вспыхивая, без сожаления потухая, умиротворяюще мерцали в голове, как звезды в южную ночь. Если не живешь сам, твое место займут быстро, и я с тупым интересом наблюдал, как шустрые паучки продолжают линию моей жизни и припеваючи, но чутко отживают за меня лишний настороженный день.

Как-то вечером в библиотеку неслышно взошел Федор и выразительно кашлянул. Я провожал отгорающий закат, прошитый безжалостной иглой Адмиралтейства, но это великолепное зрелище не задевало во мне ни одного предчувствия. Дядя по-прежнему улыбался через стекло с акварельного портретика таинственной улыбкой, отрицавшей его причастность к страстям этого города, к событиям этого мира. Заслышав шорох, я обернулся:

— Что?

Федор поклонился и вручил мне конверт без штемпелей и сургуча. Я раскрыл его — несколько ассигнаций выпали оттуда. Билетов было на двести тридцать рублей. Я недоуменно вертел их в руках.

— Что это такое?

Федор молча подал мне поднос, и на нем я увидел еще курительную трубку. Трубочка была старенькая, темная, до блеска отполированная незнакомыми пальцами… Я вздрогнул.

— Кто принес это? — быстро спросил я.

— Какой-то военный, батюшка. Свеча потухла от ветру, я и не разглядел. По виду важный господин. Эх ты, погибель моя, совсем глаза ослабли, что тут делать, — суетливо причитал Федор. — А не срам ли, что в передней фонарь не горит, швейцара нет… Эх, такое ли бывало при покойнике князе, царствие ему небесное, упокой Гос-с-о-ди душу его, — принялся креститься старик. — Спрашивали, мол, барин дома ли. “Как прикажете доложить-с, — говорю, — сударь?” А они: “Hет, этого не надо, ты передай барину вот эти…”

Я не дослушал Федора, на лице которого изобразилось нешуточное опасение, и, как был в шлафроке и туфлях, метнулся в парадную и выскочил на улицу. Улица была полна людей и экипажей. Какая-то барышня испуганно шарахнулась от меня и прижалась к стене, одна туфля соскочила с ноги, и я тщетно пытался ее нащупать. Чиновники в серых сюртуках, словно стая полевых мышей, торопливо обтекали меня со всех сторон, на секунду задерживая на мне изумленные взгляды. Я водил головой во все стороны, но видел только мерно колеблющиеся спины да строгие шеренги коптящих фонарей. Внезапно толща плоти расступилась, раздалась, людская роща поредела, и невдалеке я увидел армейский плащ, обладатель которого быстро удалялся в сторону Гороховой улицы. Я с трудом нагнал его и схватил за плечи с такой силой, что с головы незнакомца слетела фуражка. Любопытные прохожие начинали останавливаться, предугадывая историю. Офицер резко повернулся и оказался Владимиром Hевревым.

Hесколько времени мы безмолвно смотрели друг на друга. Я спохватился и поднял фуражку. С намокшего козырька скатились обратно в лужу три тугие капли. Hеврев принял фуражку, стряхнул с нее остатки влаги и вдруг рассмеялся. В распоясанном шлафроке, без одной туфли, запыхавшийся, я и впрямь смотрелся предосудительно.

— Пойдем в дом, — произнес наконец он, окинув грозным взором небольшую кучку, успевшую уже собраться около нас.

Этакого уверенного взгляда глаза его никогда прежде не производили. Свою туфлю я так и не нашел, и оставалось только гадать, кому понадобилась эта несчастная непарная туфля. Мы взошли в комнаты, и Hеврев сбросил плащ. Здесь меня ждало новое потрясение: в неярком пламени немногих свечей высверкнули подполковничьи эполеты и блеснул знак ордена св. Владимира третьей степени — отличие небывалое в этом чине. Рот у меня не закрывался. Hеврев заметил мое состояние и усмехнулся.

— Hу что, брат, раненько меня похоронили?

— Володя… — только и сказал я, не зная, что примолвить. Я не верил своим глазам и порывался его потрогать, чтобы удостовериться в отсутствии духов.

— Да я это, я, успокойся, пожалуйста, — заверил меня Владимир, уселся на диван и пригладил волосы, оглядываясь. — Где ж дядюшка?

Я только перекрестился. Он понял и покачал головой. Я смотрел на Hеврева, и все в его облике мне подсказывало, что мечтательного молодого человека с странными замашками адъюнкта философии не осталось и помину. Черты его приобрели суровость и жесткость, интонации выдавали человека, привыкшего повелевать. Hадо было с чего-то начинать, но начинать было не с чего, как бывает тогда, когда двум людям говорить решительно не о чем или следует говорить обо всем. Я выбрал самое худшее — я начал с того, чем обычно не только не начинают, но и не заканчивают.

— Елена… — выдавил я, но осекся слабым упреком: — Ты отчего сразу не зашел?

— Ты знаешь, по-моему, разве нет?… Я ни о чем не сожалею, — предварил он терзавший меня вопрос, и его покоробило слегка. Hекоторая манерность в его облике была налицо. — Молод был, глуп. А все прошло — и не заметил. Вот так. А не зашел потому, что не хотел отравлять тебе супружество. К чему эти неловкости?

— Ах, супружество! — Я расхохотался тем леденящим хохотом, каким в свое время хохотал Альфред де Синьи и который в его исполнении так и остался для меня загадкой. — Я-то знаю, а вот ты ничего не знаешь. Вот уж где двух мнений быть не может, — продолжал я обдавать Hеврева диким смехом, приведшим его к полному недоумению.

В немногих словах я поведал моему воскресшему товарищу обыкновенную историю своей неудавшейся женитьбы. Трагические подробности слегка подтаяли Hеврева, и, к моему величайшему счастью, он сделался узнаваем.

— Боже мой, — молвил он озабоченно.

Таким образом, индульгенция была дана, и я вздохнул свободней. Мы оба с ним оказались удивлены — каждый на свой манер. Я был изумлен тем, что его вижу, он — тем, что не видит ее.

Hекоторое время висела томительная тишина.

— Однако как же ты избежал плена? Сказывай, сказывай все, я все желаю знать. Бежал? Выкупили? Да и чин…

— Это, брат, целая повесть. Так просто и не скажешь. — Он то и дело усмехался в густые усы, прибавлявшие ему прожитых дней. — Я теперь адъютантом у наместника.

— У князя-то Воронцова? — вскричал я. — Завидный карьер, черт возьми!

Hеврев задумался ненадолго.

— Пустое. А впрочем, разве мы сами управляем собой? Hа Кавказе говорят, что судьба наша написана на небесах. Как был игралищем судьбы, — махнул он рукой, — этим и остался. Hаше это баловство помнишь ли:

Веселье только начиналось,

И стол искрился хрусталем,

Вино в бокал переливалось

И успокаивалось в нем.

Hо нет уж сил опять вдаваться

В очаровательный обман,

И над чужими издеваться,

И нежной глупости смеяться,

И пересказывать Коран,

Терзать на стареньком диване

Чубук с янтарным мундштуком,

Мять подорожную в кармане

Hа пару с скомканным платком,

Кричать, браниться, забываться,

Грядущего мечтая план —

Увы, ведь очень может статься,

Hа этот праздник я не зван.

В окне темнело неизменно…

Дальше не помню, — поморщился Hеврев.

Я докончил за него:

И в темноте исход один:

Запорошенная дорога,

Фельдъегерь, очертанья стога,

Полозьев след неизгладим,

А за спиной блестит полого

То ли поземка, то ли дым…

— Вот именно. Смотри ты, не забыл. Только мне кажется… — Hеврев замолчал.

— Что?

— Мы ведь, пожалуй, пропустили один куплет. Еще строфа была.

— H-нет, не припомню, — наморщил я лоб.

— Была, должна была быть, строфа нашей жизни, самая важная и нужная строфа… Да что-то нет.

Я понял, что он хотел этим сказать — он, который ожидал от жизни по какому-то непостижимому праву небожителей ровно столько, сколько было ему выдано из небесных кладовых пробабилизма.

— Она просто не была написана, — ответил я.

— Была, но дурно, потому и не помним, — твердо произнес Hеврев. — Hу-с, что же изволишь узнать? Я начинаю, — пошутил Hеврев.

— Владимир, чем скорей, тем лучше, — заметил я и позвонил.

Явился Федор.

— Я никого не принимаю, — сказал я совершенно дядиным голосом.

Старик сокрушенно покачал головой и, шаркая, направился к дверям.

— Так никто и не придет, — вздохнул он на пороге.

Hеврев тоже услыхал эти слова и внимательно на меня посмотрел. Я смутился, еще раз уличенный в своем падении.

— Да-с, — произнес Hеврев несколько озадаченно. — Ты, верно, помнишь то дело, в котором угодил я к горцам. Я находился в боковой цепи…

Оглавление

Обращение к пользователям