Склянка свидания влюбленных разбита камнем, брошенным этим голубым чертогом, вино их надежд пролито во прах несчастия. Зухра попадает в чужую страну и восходит на престол

В тот самый момент, когда Бахрам сражался с проклятым врагом, периликая Зухра проснулась и стала оглядываться по сторонам, но не увидела и следа своего властелина. Ей стало страшно, от одиночества начали мерещиться всякие ужасы, она быстро вскочила в седло. Наконец, она увидела вдали всадника, похожего на Бахрама, и поскакала к нему. Догнав его, она, разгневанная тем, что он так вероломно покинул ее, нахмурилась и вскричала:

— Не думала я, что так быстро надоем тебе! Скажи мне, где это слыхано, чтобы подобную мне девушку бросали так вероломно в безлюдной пустыне и убегали?

Всадник, услышав конский топот, повернулся, Зухра взглянула на него и увидела чужого человека, которого ни разу в жизни не встречала. Она тотчас повернулась и в отчаянии поскакала назад к роднику. тем несчастный Бахрам подъехал к роднику, увидел издали того всадника, которого Зухра приняла за него, и, не задумываясь, помчался следом за ним, словно молния.

Зухра, которой изменило счастье, отдохнула немного под деревом, потом вернулась к роднику, но нигде не нашла Бахрама, и тогда злая судьба настигла ее. Она стала метаться у родника, словно безумная, рыдая и призывая любимого, ответа не было. От страха она растерялась и потеряла сам обладание и направилась по пути, который был очень далек от ее цели. Из глаз ее лились потоки слез, из груди вырывались стоны, от которых раскалывалось небо. Она скакала по губительной и страшной пустыне с тоской и унынием, несчастная, пока, наконец, владычица неба не скрылась за завесой запада и ночь не набросила темный покров на горизонты, так что кругом стало темно и мрачно. Зухра пугалась собственной тени, каждая травка казалась ей драконом. Ведь эта луна со стройным станом, пред которым лепестки розы становились бледнее водяных лилий от зависти, покинула ложе счастья и покоя, бросила родных, рассталась со служанками и невольницами и без пищи и сна, без подруг и товарок, без спутника и проводника ехала по темной и полной ужасов пустыне. Из глаз ее лились кровавые слезы из-за разлуки с любимым, а печень ее готова была лопнуть. Нить любви с тысячами страданий была обвита вокруг ее шеи, от ее горьких стонов разрывалось сердце неба, а пламя страсти охватило ее с головы до пят, словно купину Мусы. То она оплакивала Бахрама, то проливала слезы-жемчужины над своим одиночеством.

Семь дней и семь ночей Зухра ехала по дорогам, которые были темны и запутанны, как ее локоны. На рассвете восьмого дня, когда насильник-утро перерезало горло ночи над золотым тазом, она оказалась у стен какого-то города с высокими домами. Как только она увидела город, птица страха, которая взлетела с ее сердца, вновь села на свое место. Остановившись в тени деревьев, Зухра смыла с лица дорожную пыль, переоделась мужчиной и поехала дальше. Когда она подъехала к городским воротам, то повстречалась с шахзаде, который выехал в сопровождении своей свиты на охоту за сильными зверями степей. Из-под лука ее черных бровей в его сердце вонзилась стрелой ресница, он был сражен мечом и одним словом, охотник превратился в добычу. Шахзаде и думать забыл об охоте, остановился, оцепенев, словно безумец. Наконец он спросил Зухру:

— Из какой страны луноликих держишь ты путь, о красавец? Ведь самому Юсуфу из Ханаана ямочка на твоем подбородке покажется бездонным колодцем, а египетский Азиз станет рабом твоей черной родинки. Куда ты скачешь, одинокий, словно солнце? Ведь цветущая весна пред твоим прекрасным лицом подобна завядшей траве.

Разумница Зухра не проронила в ответ ни слова, не впустила его в шатер своей тайны, ибо

Затаив свои тревоги, спрячь сомненья и мечты,

Если нужно будет, мигом их раскрыть сумеешь ты.

Но когда открыта тайна, ни отшельник, ни злодей

Скрыть того, что стало явным, не сумеет от людей



Шахзаде, который потерял голову от красоты Зухры, не отставал от нее. Зухра, видя, что она, словно Харут, упала в бездну бедствий, поневоле развязала язык, заговорила ласково и любезно.

— О царь нашего времени, — сказала она, — я чужестранец, еду по своему делу. Я погнался на охоте за добычей, заблудился и отъехал далеко от родных краев, так что потерял своих спутников. А теперь я ищу дорогу назад.

— Все же, — настаивал шахзаде, — озари своим благословенным приходом келью страждущего и отведай с нами того, что есть под рукой.

Зухра, догадавшись, что сердце юного шахзаде стало ее пленником, что ее мускусно-черные локоны арканом обвились вокруг него, поняла, что легко от него не избавится и что уберечь свою невинность и честь Бахрама она сможет лишь с помощью божественного покровительства. И вот она, руководствуясь благоразумием и здравым рассудком, уступила просьбам шахзаде, поскольку

Мудрая птица, в силок угодив, сумеет набраться терпенья

[134].



Шахзаде обрадовался этому всей душой, и они поехали в его дворец. По обычаю гостеприимных шахов он велел принести вина и яств и вместе с несколькими близкими друзьями уселся с Зухрой пировать вдали от людских глаз.

— Как звать тебя? — спросил он Зухру. — Ведь перед твоей пленительной красотой и стройным станом все красавицы Чина и Чигила замажут от стыда свои лица глиной.

Зухра же заиграла на своей лютне новую мелодию и ответила:

— Меня, глупого чужестранца, нарекли Хирадмандом, подобно тому как негра в свое время назвали Кафуром [135].

Когда трапеза была окончена и настала пора отдыха, мнимый Хирадманд согласился на просьбы хозяина отдохнуть него. Шахзаде сам отвел его в покои, потом позвал к себе няню, которая была доверенной всех его тайн, и раскрыл перед ней свою новую тайну. Он рассказал, как встретил Хирадманда, пленился его красотой и влюбился в него.

— Хотя этот гость и в мужском платье, — закончил он, — но движения и повадки у него не мужские, верно, это женщина. Если бы ты смогла привести ее на мое ложе и утолить жажду моего сердца свиданием с ней!

— О шахзаде, — отвечала няня, — ведь на свете много юношей, щеки которых еще не украсились пушком, ибо они только что ступили на путь совершеннолетия. Потому-то они и походкой напоминают женщин. А бывает и так, что юноша проведет много времени в обществе женщин и невольно начнет им подражать поведением или походкой. Мне кажется, что это и есть юноша, а не девушка. Неразумно так сразу пытаться овладеть им, не разузнав все как следует. Ведь если дело повернется вопреки твоим ожиданиям и твое желание не исполнится, то тебе придется раскаяться и устыдиться, так как в скором времени об этом узнают все люди и над тобой будут потешаться те, кто любит позлословить. К тому же этот юноша побывает еще во многих странах и всем расскажет о тебе и будет жаловаться другим падишахам, так что в течение многих веков о тебе будут повествовать все рассказчики и историки правителям и падишахам, да еще приукрашивая и привирая. Было бы разумнее тебе воздержаться и не спешить. Если это даже женщина — все равно, оставь ее в покое, так как не подобает великим мужам обижать путешественников и странников.

— О няня, — возразил шахзаде, — хотя все жемчужины-наставления, которые ты просверлила острием своего языка, и достойны похвалы, но тем не менее — как мне быть? Сердце мое пленено ее густыми кудрями, а мое терпение и разум похищены ее взорами

— Если ты не можешь совладать со своим сердцем, — сказала няня, — и не в силах удержаться, то тебе надо сначала разобраться во всем и докопаться до истины, а потом уже заикаться о своем желании, чтобы не пришлось потом краснеть от стыда.

Шахзаде послушался мудрых советов няни, вышел из гарема и завел с Хирадмандом беседу о красавицах. Он показал ему периликую красотку, резвившуюся в неге, и предложил провести с ней ночь.

— О шах, равный Фаридуну! — ответил Хирадманд. — Меня ждут великие и важные дела на чужбине, и не подобает мне нарушать свое целомудрие скверной прелюбодеяния.

Когда шахзаде не добился своей цели таким путем, он решил подвергнуть гостя другому испытанию: велел слугам принести купальные принадлежности, а потом сказал Хирадманду:

— Во дворце есть прелестный водоем с прохладной водой. От ветерка вода там искрится и переливается пузырьками, словно льющиеся волной локоны красавицы. Сейчас как раз полдень, летний зной в разгаре, неплохо бы нам искупаться и поплавать.

— Купание, бесспорно, освежает тело и очищает душу, — ответил Хирадманд, — но я несколько дней и ночей скакал по знойной пустыне и меня бросает то в жар, то в холод, а в таком состоянии купаться вредно. Прими мои извинения и уволь меня от этого!

Тут Зухра поднялась, собираясь проститься, но шахзаде стал просить ее остаться еще на несколько дней. Он так упрашивал, что Зухра догадалась о его намерениях и решила схитрить.

Из благоразумия она приложила руку к глазам в знак согласия и сказала:

— Те милости, которые мне оказал падишах, так обязали меня, что птица моего сердца в ожидании разлуки расправляет крылья с большой неохотой. Если бы не мой долг, я бы навеки пал у твоего порога в знак своей рабской покорности.

Шахзаде сверх меры обрадовался этим словам и решил вместе с Хирадмандом отправиться на охоту, надеясь испытать красавицу в охоте на львов и тем разоблачить ее.

Когда охотник-утро полонило горизонты сетью света, а владыка звезд выскочил в небесные степи, охотясь за небесным Львом, Зухра отправилась в степь, подкупила охотников и попросила их убить несколько львов. Когда те исполнили, что она велела, она отрезала животным уши и хвосты, спрятала их, а охотникам велела пойти к шахзаде и объявить, что еще до восхода солнца в шахские угодья ворвался какой-то юноша и поубивал львов, прежде чем охотник увидели его, и что такой доблести они-де еще ни в ком не видели.

Шахзаде, услышав, как та серна поражает львов, совсем потерял рассудок и, словно испуганная газель, убежал в бескрайнюю степь изумления. Тут как раз появился Хирадманд и бросил перед шахзаде уши и хвосты львов. Все присутствующие убедившись, что такое хрупкое создание сразило лютых львов, громко закричали от удивления и погрузились в бездну изумления. А шахзаде, потрясенный и подавленный, тут же побежал к няне и рассказал ей о случившемся. Няня стала успокаивать его:

— О средоточие благородства! О источник радости во всем мире! Не раздирай своего царского облика ногтями печали, испытай ее вином: вот тогда воистину проявится ее природа, и ты узнаешь, рис это или же мак.

Для нас пробным камнем да будет вино, пусть принесут вина!

Высоких и низких разделит оно, — пусть принесут вина!



Шахзаде послушался ее совета, вышел из ее каморки, поцеловал руку Хирадманду и стал расхваливать его.

— Ты проявил героизм в этом трудном деле, — говорил он, — и теперь даже само небо должно целовать тебе ноги А мне следует устроить по этому случаю пир, увидев который, сам Джамшид изумился бы. На пиру мы выпьем вина, зажигающего в душах людей пламя радости и веселия.

— Я — смиренный скиталец на чужбине, — отвечал Хирадманд, — я отдал поводья своей воли в руки твоего величества, и ты можешь направлять меня куда пожелаешь. Однако днем, когда палит солнце и парит зной, не следует приступать к такому делу. Пить вино днем — все равно что зажигать днем светильник, а ведь разумные мужи этого не одобряют. Если же устроить этот веселый пир ночью, когда луна светит и озаряет своими лучами весь мир, то мы хорошо повеселимся.

Шахзаде от этих слов опьянел, хоть и не выпил вина, и велел друзьям и слугам приготовить все, что необходимо для пира.

Когда виночерпий небес наполнил луну до краев светом, словно чашу вином, и она пустилась в круг по небесному своду, шахзаде поднял кубок за арку бровей той луны на небе красоты и кравчий пустил по кругу чашу. Хирадманд, чтобы не выдать себя, принимал у кравчия чашу с ясным взглядом, а потом, похитив своим томным взором разум у пирующих, выливал вино на землю и вновь прикасался губами к кубку, делая вид, что осушает его единым духом.

Наконец, когда чаша ночи от звуков шахских литавр наклонилась и вино пролилось из нее в подол наступающею дня, предвещая разлуку пирующим, разбойник-сон похитил разум из головы шахзаде и его надимов, и они уснули вповалку, так что изголовьем для одного был зад другого. Так они и валялись в забытьи.

Прозорливая Зухра не стала даром терять время, собрала в карман все жемчуга и каменья с венца шахзаде, начертила ножом крест на его лице, связала за спиной руки кравчего, надимов и сотрапезников царевича, отрезала им всем носы и сложила в руки шахзаде, сама же вышла из дворца, села на быстрого как ветер коня и пустилась вскачь быстрее вихря.

Когда дева-утро вместе с утренним ветерком открыла золотые глаза, проснувшись от ночного опьянения, шахзаде и его злополучные друзья пришли в себя от хмеля и убедились, что счастье повернулось к ним спиной. Сколько они ни таращили глаза друг на друга, так и не увидали своих носов, и от позора и стыда их прошиб пот и пришлось им носить на лице черные повязки. Но молва об этом случае быстро распространилась по свету, и шахзаде от стыда затворился в отдаленных покоях, разослав во все стороны людей с приказом непременно найти этого насильника и доставить его во дворец, чтобы примерно наказать.

А та быстролетная луна, которая неслась, словно аромат розы по ветру, за один день покинула владения шахзаде и прибыла к границам другого правителя. Там она поселилась в доме одной торговки цветами и почувствовала себя в безопасности. Цветочница, увидев ее прекрасное, как весна, лицо. восхитилась пленительной розой красоты, и ее глаза изумления перестали видеть.

Пораженная, она спросила:

— Из какого ты сада, такой прекрасный и пленительный кипарис?

Прекраснее луны твой бледный лик!

Подобной розы не взрастит цветник

[136].



— Какого неба ты луна? — говорила цветочница. — Гурия ты или пери, или райский отрок? Еще никто в мире не видел подобной тебе красавицы!

— О любезная мать! — отвечала ей Зухра. — Я — юный чужестранец, зовут меня Хирадманд. Я еду из Бенгалии, вот и заехал в ваш город. Мой отец — купец. Мне захотелось постранствовать по свету, и я решил отправиться по торговым делам, взял с собой товары своей страны и отправился с пустой надеждой на прибыль в вашу страну. Но я был в пути впервые, и у меня не было опыта в торговых делах. По утрам, когда барабаны били, созывая в путь, я все еще нежился в объятиях сна, а потом с трудом догонял караван. И вот однажды я заблудился. Сколько ни бродил я по пустыне в поисках своего каравана, так и не нашел его — и потерял весь свой товар, а на долю мне достались лишь скитания по чужбине и горести. Если ты позволишь мне поселиться у тебя, пока я не найду своих спутников, то я всю жизнь буду нести бремя благодарности.

С этими словами Зухра положила ей в руку деньги. Цветочница была очень довольна и от радости зарделась, как червонное золото. Она ответила, расплывшись в улыбке, словно распустившийся бутон:

— Если ты всю жизнь будешь сидеть у меня на голове — хоть посреди глаза, как зрачок, — то и тогда ты будешь гостем, желанным, словно аромат розы и свет очей.

Пусть мой глаз станет твоим гнездом.

[137]



Зухра поселилась в доме цветочницы, приобрела некоторые товары и открыла лавку, надеясь получить какие-либо вести о Бахраме. Целыми днями она смотрела на дорогу, надеясь на приятные вести, и проводила жизнь в томительном ожидании. По ночам она возносила молитвы к чертогу того, кто исцеляет истерзанные сердца, и молила его оберегать любимого от набегов судьбы.

Вскоре слава о красоте Хирадманда распространилась по улицам города, и все жители прониклись любовью и уважением к нему. А дочь падишаха той страны по имени Парипайкар, вызывавшая красотой зависть гурий и пери и превосходившая лучезарной красой двухнедельную луну, прослышала о красоте Хирадманда и втайне опьянела от напитка любви к нему. Спустя несколько дней после того, как в ней закипело вино любви, она потихоньку, благодаря помощи цветочницы, сумела взглянуть на Хирадманда и попала в плен к его тугим локонам, словно птица в силок охотника Она готова была отдать за него жизнь, стать его рабыней в ее глазах постоянно стоял его образ.

Однажды падишах сел на серебристо-белого коня и поехал в степь поохотиться. То он стрелой поражал и валил на землю газелей и окрашивал их кровью траву, словно украшал лужайки багряными цветами, то его пятнистые гепарды и гончие терзали своими когтями грациозных серн и хитрых лисиц, то его королевские зоркие соколы когтили журавлей, клевали насмерть голубок, венценосных удодов, вяхирей и других птиц, которые летали по воздуху. Тут-то и появился издали Хирадманд верхом на быстром как ураган коне, обликом подобный шаху. В память о своем Бахраме Зухра-Хирадманд пришила стрелой ногу онагра к его голове, наподобие того как красавицы посылают из лука бровей стрелы ресниц в глаза влюбленных. Потом она остановилась перед свитой шаха, словно луна перед звездами. Шахские стрелки, увидев незнакомого лучника с бровями, изогнутыми как лук, погрузились в долину изумления на глубину ста полетов стрелы, плененные его меткостью. Падишаху также понравилась ловкость юноши, и он стал пленником его черных локонов. Невзирая на свой сан падишаха, он склонился низко перед красотой юноши и ради его прекрасных, как у газели, глаз перестал проливать кровь степных газелей. Не дожидаясь возвращения во дворец, он решил уединиться с красавцем и стал расспрашивать своих приближенных о юноше. Один из его слуг поцеловал перед ним землю и показал ему истину во всей ее красе. Падишахом овладело нетерпение, и он приказал немедля привести к нему незнакомого юношу. Хирадманд, будучи чужестранцем, не счел возможным уклониться от встречи, повиновался повелению падишаха, облачился в царские одеяния и направился к властелину. Войдя в покои, Хирадманд озарил их лучами красоты, вызывая зависть самого солнца. Опьяненный страстью, падишах не смог вымолвить ни слова, словно язык не поворачивался у него во рту, а про себя произнес:

Вернулся тот, кто долго был в пути.

Раскрой глаза на гостя погляди!



А Парипайкар, которая жаждала, как мотылек, виться вокруг его лица, прослышала о прибытии Хирадманда во дворец, выглянула из окошечка и стала любоваться тем луноликим, не подозревая о падишахе, а потом начала громко читать стихи:

Щель, сквозь которую вижу тебя, так узка,

Ты так прекрасен. Давно уж садовнику снится

Щелка пошире, на пире свиданья с тобой:

Все заслоняют колеблющиеся ресницы.



Падишах взглянул на дочь и убедился, что чувство стыда в ней погасло, словно светильник в гареме, что склянка чести разбита о камень позора. Он тут же отпустил Хирадманда, позвал своих советников и приближенных и рассказал им о виденном, ничего не утаив. Советники после долгого раздумья обратились к падишаху:

— Разум подсказывает нам, что нужно посадить куст жасмина и кипарис на берегу одного ручья, покуда не разгорится этот тлеющий огонек страсти в сердце царевны. Ведь любовь не может сносить бремени терпения, а страсть не умеет ждать. Красота же этого юноши служит убедительным доказательством его знатного происхождения. Как бы там ни было, промедление может только навлечь беду. Чем скорее будет осуществлено это благословенное дело, тем это будет разумнее.

Падишах одобрил везиров и советников, велел известить Хирадманда о выпавшем ему счастье и удаче, о том, что звезда его счастья скоро достигнет апогея, и приказал ему готовиться к свадьбе. Но Хирадманд отверг его милости и вежливо отказался, чем поверг падишаха в крайнее изумление. Падишах поручил доверенному человеку выяснить причины этого отказа, отклонения такой чести и счастья, полагая, что Хирадманд не соглашается из-за низкого происхождения.

Доверенный шаха поспешил к Хирадманду и стал выспрашивать, почему он отверг такую неожиданную удачу, о которой не смеют мечтать даже самые могущественные земные владыки. Хирадманд долго думал, потом заговорил:

— Всем известно, — сказал он, — что по законам неба породниться с царской семьей может только тот, кому покровительствует всевышний и сопутствует счастье. И все же я отказываюсь от такой высокой чести, ибо мне, скромному бедняку, предстоят очень важные дела, которые не позволяют мне жениться и велят странствовать по дальним странам одному. Другой причины у меня нет. И самое трудное то, что никому из смертных я не могу раскрыть своей тайны Уже давно я страдаю, мои горести перешли всякую меру родник моих надежд засорен, и в нетерпении я закрыл сердцу путь к радости и веселию, словно бьющийся в воде утопленник. Я поклялся, пока не обрету ключей к моей цели, не искать доли в земных радостях и избегать мирских удовольствий.

Мудрый посланец падишаха, выслушав слова Хирадманда, вернулся к падишаху и доложил о том, что слышал. Падишах согласился с этим и приказал, чтобы погасить полыхавшее в сердце дочери пламя, немедля помолвить ее с Хирадмандом, а затем отложить свадьбу на целый год, и не порицать жениха за промедление, и не удивляться этому странному событию, а стараться развеселить и развлечь его.

Расторопные слуги и служанки приготовили все необходимое для празднества, начался свадебный пир, в доме желания соединили жемчужину с яхонтом и сочетали жасминовый куст с сосной.

Хирадманд, восседая с Парипайкар на престоле счастья, удивлялся проделкам игрока-неба и думал: «Боже праведный! Что это за чудо ты совершил? Что за удивительные изображения начертала судьба-художник в мастерской мира? Зухра стала мужем, а Парипайкар — женой?»

Парипайкар от счастья расцвела, словно распустившийся бутон розы, упиваясь вином речей Хирадманда, а Зухра с ужасом ждала назначенного срока и того дня, когда покров спадет с тайны и она будет опозорена, и трепетала, словно осиновый лист. Пламя горестного ожидания Зухра разжигала страхом, а сердце свое испепеляла огнем скорби, словно семена руты.

 

[134]Хафиз, Диван, стр. 144.

[135]Одного из правителей Египта, негра, нарекли «Кафуром», что в переводе означает «камфара». В персидской поэзии камфара — символ белизны; «Хирадманд» по-персидски «разумный, мудрый». Герой хочет сказать, что так же как не был белым тот негр, так и он, носящий имя «мудрец», отнюдь не умен.

[136]Хафиз, Диван, стр. 36.

[137]Саади, Куллиййат (Бустан), стр. 223.

Оглавление