IV. НАХОДКИ

Чем больше просвещения, тем меньше света.

Принц де Линь

Вторник, 6 февраля 1761 года.

Проснувшись, Николя попытался вспомнить во всех подробностях вчерашнюю сцену, невольным свидетелем которой он стал по возвращении на улицу Блан-Манто. Окутавший его легкий аромат могли издавать только духи Мари Ларден. Если бы его спасительницей была кухарка Катрина, он бы мгновенно узнал ее по разнообразным вкусным запахам, исходившим от ее платья. Но почему Мари так поступила? Несомненно, она хотела защитить его, вот только от кого? Он был уверен, что узнал голоса Декарта и жены Лардена, однако в речах их не содержалось ничего таинственного. Тем не менее услышанное позволяло сделать сразу несколько выводов. Между Декартом и Луизой Ларден существовали особые отношения. Он рассказал ей о происшествии в «Коронованном дельфине», и она возмутилась, что он посещает веселые дома. Но тогда почему он сказал про ловушку? Может, таким образом он хотел снять с себя вину?

Но, принимая во внимание довольно неуклюжую попытку защитить его от неведомого врага, подслушанный диалог приобретал для Николя особое значение. Сам факт, что кто-то — скорее всего, Мари Ларден — решил, что если участники разговора обнаружат его присутствие, то для него это плохо кончится, внушал тревогу. Придется сделать вид, что ничего не произошло, и в разговорах с членами семьи комиссара не проявлять никакого любопытства. Все они и без того достаточно быстро узнают, если уже не узнали, что он назначен Сартином главным следователем по делу об исчезновении хозяина дома.

Поглощенный размышлениями о вчерашних событиях, Николя в первый раз после возвращения из Геранда незаметно для себя стал тихонько напевать арию из «Дардануса» Рамо. Значит, жизнь брала свое. Ему захотелось поскорее встать и приступить к работе. Он не собирался делать карьеру полицейского. Но его отправили в Париж, передали в распоряжение Сартина, и все получилось само собой. Теперь эта работа и связанные с ней удачи и разочарования, сюрпризы и подвохи стали для него новым источником энергии, пробудив дремавший в нем азарт. После допроса Семакгюса у него в душе остался горький осадок, однако он твердо решил докопаться до истины. А так как для этого ему явно придется допрашивать всех членов семейства комиссара, его стал мучить вопрос, должен ли он по-прежнему жить в доме Лaрденов.

Наскоро умывшись ледяной водой, он прислушался и обнаружил, что в доме стоит гробовая тишина. Квартал Сент-Авуа всегда славился своей тишиной, но сейчас ему казалось, будто кто-то накинул на дом огромное ватное одеяло. Выглянув в окно, он тотчас понял, отчего кругом так тихо: золотистые лучи восходящего солнца озаряли укутанный снежным покровом сад. Часы, завещанные каноником, пробили половину седьмого. Когда Николя спустился, на кухне никого не было, но на краю плиты его, как обычно, ждал котелок с супом, а на столе лежал свежий хлеб. По вторникам, подхватив две огромные плетеные корзины, корпулентная кухарка с раннего утра спешила на рынок Сен-Жан. На рассвете шаланды, идущие с низовьев Сены, доставляли туда только что выловленную рыбу, и если подсуетиться, ее можно было купить еще живой. Поэтому Катрина торопилась запастись свежей рыбкой, точно зная, что ближе к полудню отличить рыбу, уснувшую сегодня, от вчерашней станет невозможно. А в живорыбных садках с морской водой перевозили только особенно деликатные породы рыб.

Он уже собирался выходить, как его неожиданно позвала Луиза Ларден. Она сидела за рабочим столом в полутемной библиотеке и что-то писала. Единственная свеча, догоревшая почти до основания, освещала ее усталое лицо, не скрытое, как обычно, под слоем пудры.

— Доброе утро, Николя. Я не смогла заснуть и решила пораньше спуститься вниз. Гийома нет по-прежнему. Вчера вечером я не слышала, как вы вернулись. Вы не помните, в котором часу вы вошли в дом?

Вопрос был задан прямо и требовал такого же прямого ответа. Подобный интерес она проявляла впервые.

— Значительно позже восьми, — солгал Николя.

Она недоверчиво посмотрела на него, и он заметил, что без прически и без грима она выглядит значительно старше. Лицо ее, с плотно сжатыми губами вместо привычной улыбки, приобрело жесткое выражение.

— Куда мог деться мой супруг? — спросила она. — Вы видели вчера Бурдо? Он мне ничего не сказал.

— Не волнуйтесь, сударыня, поиски продолжаются.

— Николя, вы не должны ничего от меня скрывать.

Вернув на лицо прежнюю улыбку, она встала. Позабыв, что на ней надето всего лишь домашнее утреннее платье, она вновь вернулась к роли обольстительницы. Глядя на нее, он неожиданно вспомнил о колдунье Цирцее, и его долго сдерживаемое воображение вырвалось на волю. Сначала, подобно сыну Сатурна Пику, он превратился в зеленого дятла, а затем, следуя по стопам спутников Улисса, в свинью. Суп, приготовленный Катриной, оказался не способным защитить его от козней коварной Цирцеи — Луизы. Предаваясь фантазиям на мифологические сюжеты, некогда прилежно выученные в коллеже, он незаметно для себя рассмеялся.

— Вам смешно? — удивилась Луиза Ларден.

Николя мигом вернулся на землю.

— Что вы, сударыня, нисколько. Простите, но мне пора идти.

— Идите, сударь, идите, никто вас не удерживает. Быть может, вы вернетесь с хорошими новостями. Но чем больше я на вас смотрю, тем больше убеждаюсь, что на вас нельзя положиться.

Он уже открыл дверь, когда она вновь позвала его…

— Простите меня, Николя, — произнесла она, протягивая ему руку, — я не хотела вас обидеть. Я места себе не нахожу от беспокойства. Ведь мы же друзья, не так ли?

— Я ваш слуга, сударыня.

Двуличие этой женщины возбуждало в нем любопытство, тем не менее он поспешил попрощаться с ней. Он никак не мог понять, какого рода чувства она ему внушала.

Снегопад прекратился, мороз усилился, день обещал быть солнечным. Прибыв в Главное полицейское управление, на лестнице Николя столкнулся с Сартином. Начальник торопился, и Николя пришлось давать отчет о первых результатах расследования прямо на ступеньках. Молодой человек надеялся заслужить похвалу, однако мечты не сбылись, и пришлось довольствоваться неудобоваримым ворчанием.

И все же Николя, собравшийся отправиться в Вожирар и на месте допросить доктора Декарта, отважился попросить разрешения взять лошадь в служебной конюшне.

В ответ Сартин, смотревшийся в новом пунцовом фраке особенно импозантно, недовольным тоном заявил, что, получив чрезвычайные полномочия, Николя должен употреблять их для пользы дела, а не утомлять мелкими просьбами начальника, уже начинающего сожалеть о том, что он ему эти полномочия дал. Так что ежели господину следователю требуется лошадь, стадо ослов или мулов, пусть он берет всех и сразу, лишь бы королевская служба не страдала из-за какого-то осла.

Уязвленный, Николя отправился искать Бурдо. Рассказав о полученном им уроке, он тотчас пожалел об этом, посчитав свой поступок за слабость. Выслушав Николя, инспектор добродушно усмехнулся и стал убеждать его не придавать значения случившемуся, ибо, в сущности, ничего не произошло, если, конечно, не считать ущерба, нанесенного самолюбию. Молодой человек покраснел, но согласился.

Бурдо напомнил ему, что у Сартина на руках сотни дел, среди которых исчезновение Лардена, несомненно, не самое важное. Услугами начальника полиции пользуются министры, и среди них могущественный министр королевского дома граф Сен-Флорантен, о котором говорят, что он держит в своем портфеле весь Париж. Король принимает Сартина у себя в апартаментах и лично отдает ему распоряжения. Разумеется, столь деликатная ситуация требует постоянного контроля. Так что резкая смена настроений Сартина вполне оправдана, как, впрочем, и неуемная страсть к парикам. А если посмотреть со стороны, то все они являются всего лишь крохотными винтиками огромной полицейской машины. Так что пусть Николя запомнит полученный урок, а дальше ноги в руки, и за дело.

Все еще огорченный, молодой человек признал выводы Бурдо справедливыми и, возблагодарив про себя небо за то, что оно послало ему товарища, не стеснявшегося говорить правду, приступил к работе. Поручив Бурдо прочесть последние донесения, он отправился в конюшню, где не нашлось ни ослов, ни мулов, и пришлось брать лошадь. Вскочив на коня, он отправился в Вожирар.

Проехав по Королевскому мосту, Николя выехал на эспланаду Инвалидов и остановился, пораженный редкостной красоты зрелищем. По небу, гонимые ветром, плыли тяжелые грозовые облака. В просветы между облаками врывались ослепительно яркие лучи солнца. И светом, и тьмой управлял невидимый балетмейстер — ветер. Повинуясь его воле, чернота неба то озарялась молниями, то вспыхивала раскаленными бликами дневного светила. Клубились тучи, черные в середине и золотистые по краям.

На фоне небесного занавеса, в самом его центре, вознесся ввысь величественный купол собора Святого Людовика. Вокруг его сверкавшей золотом крыши плясали сполохи, свиваясь в объятиях с тенями; казалось, купол поворачивается вокруг своей каменной оси. Мокрые от растаявшего снега, шиферные крыши домов, окружавших собор, сливались с грозовым небом и темными стенами собора, отчего блестящий купол словно парил на фоне туч, бежавших наперегонки с солнечными лучами. Остатки снега, скучившиеся вокруг мансард и каминных труб, время от времени падали вниз и, задевая за выступы и карнизы, повисали на стенах белыми завитками. Неисправимый мечтатель, Николя стоял и любовался буйством небесного океана, переливавшегося всеми оттенками серых, черных, белых, золотых и синих тонов. Богатство красок, щедро разлитых природой, заворожило его, сердце его забилось от счастья. Он с удивлением почувствовал, что любит Париж, подаривший ему эту красоту. И впервые понял глубинный смысл строки из Писания: «Да будет свет».

Ветер, хлестнув его по щеке, прогнал мечтательное настроение, и Николя вновь охватил глухой страх перед встречей с Декартом. Зажав в руке шляпу, чтобы она не улетела, он выпрямился и, пустив лошадь в галоп, подставил лицо ледяному ветру, упиваясь обрушившейся на него свежестью. Его волосы, ничем не сдерживаемые, развевались по ветру, подобно темной гриве его коня, и издалека могло показаться, что по эспланаде мчится кентавр, скрывший свой могучий торс под темной тканью одежд. Глухой, неровный стук копыт по снегу, доносившийся из туманного облака, окутавшего всадника, вполне позволял принять Николя за привидение. Миновав заставу Вожирар, молодой человек направился к Медонским холмам. По обеим сторонам дороги на пригорках высились мельницы, напоминавшие стеклянные караульные башни. С покрытых кружевным инеем крыльев свисали тонкие хрустальные копья. Со всех сторон его окружало царство шелковой хрупкой белизны. Опьяненный быстрой ездой, потрясенный красочным зрелищем соперничества света и тьмы, Николя почувствовал усталость и, сам того не желая, впал в дремотное состояние; мир, только что переливавшийся всеми своими красками, вновь стал унылым и бесцветным.

Потянулись виноградники; ровные ряды застывших на морозе лоз напоминали окаменевших солдат неведомой армии. Следом замаячили вросшие в землю лачуги, потом появились дома получше. Ему казалось, что от столицы его отделяет не меньше сотни лье. В местечке под названием Круа Нивер он остановился на перекрестке, соображая, в каком направлении двигаться дальше. По просьбе Лардена он однажды ездил к Декарту с письмом от комиссара. Хозяин дома встретил его на пороге и не удостоил ни словом.

После длительных усилий Николя вспомнил, в какой стороне находится нужный ему дом. Подъехав к приземистому зданию, окруженному высокой каменной оградой, утыканной поверху бутылочными стеклами, для вящей прочности залитыми раствором, он услышал громкий лай. От неожиданности конь резко шарахнулся в сторону. Будь на месте Николя менее опытный всадник, он бы непременно вылетел из седла. Успокаивая напуганное животное, бретонец потрепал коня по холке и что-то пошептал ему на ухо.

Спрыгнув на землю, Николя собрался с духом и дернул за ручку; в ответ где-то в глубине раздался звон колокольчика. Собака вновь залилась лаем. Но никто не появился. Заметив, что калитка приоткрыта, Николя вошел в сад и двинулся по обсаженной самшитом аллее. Подойдя к дому, он с удивлением обнаружил, что, хотя ставни и закрыты, дверь не заперта.

Приоткрыв дверь, он увидел небольшую внутреннюю терраску, служившую одновременно верхней площадкой каменной лестницы, спускавшейся вниз двумя равными витками. Как только он вошел, в нос ему ударил странный запах, соединивший в себе затхлые ароматы плесени, мокрого сукна, остывшего ладана и потухшей свечи; над этими флюидами доминировал сладковатый душок с кислым металлическим привкусом, источник которого Николя определить не сумел.

Подойдя к лестнице, молодой человек заглянул вниз и увидел комнату с выложенным плитками полом, двумя окнами, скрытыми тяжелыми шторами, и камином, сделанным прямо напротив лестницы. Высокий потолок пересекали почерневшие от времени балки. Стены сплошь уставлены деревянными стеллажами. Над камином висело большое распятие из черного дерева, изображавшее Христа, устремившего ввысь молитвенно сложенные руки.[6] Оно сразу привлекло внимание Николя: он вспомнил, как его опекун каноник, обнаружив у прихожанина подобное распятие, требовал от него если не свидетельство об исповеди, то, по крайней мере, уверенное и подробное изложение своих религиозных убеждений. Отведя взгляд от распятия, он, наконец, разглядел в дальнем углу комнаты Декарта. В большом фартуке, полностью защищавшем его одежду, лекарь делал кровопускание пожилой женщине. Правая рука женщины с наложенными лубками висела на широкой повязке; скорее всего, она была сломана. В металлическом тазу мрачно поблескивало пурпурное озеро, свидетельствовавшее, что пациентка потеряла уже немало крови. Об этом говорило и воскового цвета лицо женщины, безжизненно откинувшейся на спинку стула. Наклонившись к больной, Декарт смачивал ей виски уксусом. Николя кашлянул. Лекарь обернулся.

— Вы что, не видите, что я работаю? — злобно воскликнул он. — Убирайтесь.

Женщина пришла в себя и глухо застонала, отвлекая внимание врача от незваного гостя.

— Сударь, — произнес Николя, — когда вы завершите прием, я бы хотел побеседовать с вами. Проще говоря, допросить вас.

Он уже заметил, что не может сразу найти нужные слова, предпочитая топтаться, словно лошадь перед препятствием, и в очередной раз отругал себя за медлительность.

— Допросить меня? — возопил доктор. — Меня допросить? Какой-то лакей вознамерился меня допрашивать? Выйдите вон, и живо!

Николя побледнел и в несколько прыжков преодолел лестницу. Спустившись, он так резко встал перед Декартом, что тот в испуге отшатнулся, и лицо его перекосилось.

— Сударь, — произнес Николя, — я попросил бы впредь не оскорблять меня, оскорбления могут выйти вам боком. И не уйду, пока вы не выслушаете меня.

Перепуганная пациентка смотрела то на лекаря, то на неизвестно откуда взявшегося субъекта,

— Предупреждаю вас, я спущу собаку, и тогда вам точно придется уйти, — рявкнул Декарт.

Он помог пациентке подняться с кресла и, поддерживая ее за здоровую руку, проводил к двери.

— Сударыня, отправляйтесь домой. Вам требуются покой и строгая диета. Завтра я навещу вас. Но будьте готовы, мне еще не раз придется пустить вам кровь, чтобы изгнать болезнетворные частицы. До свидания.

Пока Декарт провожал больную, на площадку бесшумно ступил человек и остался стоять, наблюдая за разыгрывавшимся у него на глазах спектаклем.

— О, мой выдающийся собрат, если все пациенты станут исполнять ваши предписания, у вас скоро не останется ни одного живого больного, — наконец, не выдержав, произнес вновь прибывший.

Николя тотчас узнал голос Семакгюса.

— Ну вот, не хватало только, чтобы еще этот черт сюда явился! — воскликнул Декарт, выталкивая женщину из комнаты.

Семакгюс спустился в зал и, приветственно подмигнув Николя, направился к Декарту.

— Дорогой собрат, мне надо с вами поговорить.

— И вы туда же! Однако вы себе льстите! Собрат! Не рядитесь в чужие одежды, господин костоправ[7]! А то мое терпение лопнет, и я добьюсь, чтобы вам запретили практиковать. Только выскочка без медицинского диплома может отрицать благотворное действие кровопускания и целиком уповать на природу!

— Оставьте в покое мой диплом, он ничуть не хуже вашего. А в наш просвещенный век вы с вашим кровопусканием похожи на увядший плод устаревших учений.

— Устаревшие учения! Он оскорбляет Гиппократа и Галена! «Наставления мудреца являются источником жизни».

Семакгюс взял стул и сел на него верхом. Николя сообразил, что в такой позе ему легче сдерживать свойственную его буйному темпераменту вспыльчивость. Он давно подметил, что сидя человек медленнее поддается гневу, чем стоя.

— Наставления, которыми вы пользуетесь, становятся источником смерти. Разве вы не понимаете, что кровопускание, полезное в случае полнокровия, вредит в большинстве иных случаев? Как вы собираетесь вылечить перелом у этой несчастной женщины, если вы постоянно лишаете ее сил? Более того, вы мучаете ее голодом, в то время как ей следовало бы прописать плотную еду и бургундское вино. При правильном питании ее рука давно бы уже зажила.

— Он богохульствует, издевается над отцами медицины! — взвизгнул Декарт. — «Отвергни от себя лживость уст и лукавство языка удали от себя»[8]. Если бы в ваших более чем посредственных рассуждениях содержалась хотя бы капля ума, вы бы знали, что, согласно учению Баталли[9], «кровь в человеческом теле подобна воде в добром источнике: чем больше ее извлекаешь, тем больше ее прибывает». Чем меньше крови останется, тем больше ее прибудет. Пуская кровь, мы извлекаем вредные гуморы, едкие и кислые вещества, избавляемся от вязкости, исцеляем от лихорадки. Чем чаще нам пускают кровь, тем мы здоровее, несчастный невежда!

Между тонких губ Декарта проступила пена. В пылу полемики он схватил ланцет и принялся чертить узоры на зеркальной поверхности кровавого пруда, забултыхавшегося в железном тазу.

— Прекратим этот спор, сударь, вы взяли плохой пример. Бедняга Патен[10] семь раз требовал, чтобы ему пустили кровь, и на седьмой скончался. Прислушиваться к классикам, конечно, прекрасно, но я предпочитаю полагаться на нашего друга, королевского врача Сенака. Надеюсь, вы его знаете? Чтобы отвести избыток крови от головы, ваши классики пускают кровь из пятки. Вы невежда, невежа, мошенник, и я хочу спросить вас прямо…

Николя решил прервать диалог, подробности которого от него явно ускользали, хотя он смутно подозревал, что Семакгюс выступает в нем с позиций здравого смысла. Впрочем, он судил не беспристрастно, ибо руководствовался скорее своими симпатиями, нежели знаниями. Провокационный характер заявлений Семакгюса и его активное стремление разозлить Декарта пробуждали в Николя некоторые сомнения.

— Довольно, господа, — бросил он, — вы продолжите ваш диспут в другое время. Господин Декарт, я прибыл по поручению начальника полиции де Сартина, уполномочившего меня вести следствие по делу об исчезновении комиссара Гийома Лардена. Нам известно, что вы один из тех, кто видел комиссара накануне его исчезновения.

Декарт подошел к камину и поворошил угли; головешки затрещали и вспыхнули ярким пламенем.

— Чего только ни случается в этом мире, исполненном нечестия, — вздохнул он. — Сей юноша…

— Я жду ответа, сударь.

— Действительно, десять дней назад я обедал в доме у супругов Ларден.

Семакгюс уже открыл рот, но Николя сдержал его порыв, положив ему руку на плечо. Внутри у него все кипело.

— Значит, с тех пор вы его больше не видели?

— Я же ответил вам. «Вы — свидетели Мои, говорит Господь»[11].

— Значит, с тех пор вы больше не встречали Лардена?

— Нет, не встречал. К чему такая настойчивость?

Семакгюс все же решил выступить, однако заданный им вопрос оказался совершенно иным, чем тот, которого так боялся Николя.

— Декарт, что вы сделали с Сен-Луи?

— Ничего, ваш негр меня не интересует. Он оскверняет землю Господню.

— Мне сообщили… — начал Николя.

И снова ответ Декарта удивил его:

— Что я стрелял в него на праздник Святого Иоанна? Этот чертов негр воровал вишни у меня в саду. И получил по заслугам: я выстрелил в него крупной солью.

— Я два часа извлекал из него крупинки вашей соли! — возмущенно возопил Семакгюс. — Мой слуга ничего у вас не воровал, он просто проходил мимо вашего дома. А теперь он исчез. Что вы с ним сделали?

Николя с интересом наблюдал, какой оборот примет разгоравшаяся ссора. Когда кремень ударяется о кремень, возникает искра. Пусть себе ругаются, думал Николя, возможно, из их столкновения забьет ключ истины.

— Объясните лучше этому юноше, что вы вытворяете с самкой этого раба! — язвительно усмехнулся Декарт. — «Их лицо чернее сажи». Всем известно, в какой мерзости барахтаетесь вы с этой самкой. Ревнивый дикарь пригрозил вам, и вы его убили! А концы спрятали в воду!

Семакгюс вскочил, но Николя быстро схватил его за плечи и силой заставил сесть. Семакгюс нехотя повиновался.

— Похоже, господин златоуст, ваша набожность прекрасно уживается с клеветой. Но помните, я ни на минуту не оставлю вас в покое, пока не найду своего слугу. Кстати, считаю нужным сообщить вам, что никакой он не раб, а такой же человек, как я, как господин Ле Флош и, быть может, даже как вы, господин кровопускатель.

Декарт судорожно сжимал ланцет, ни на минуту не выпуская из рук. Все трое молчали, пока, наконец, Николя холодным и уверенным тоном, изумившим обоих лекарей, не положил конец затянувшемуся спектаклю.

— Доктор Декарт, я вас выслушал и довожу до вашего сведения, что показания ваши будут проверены. Через некоторое время вас вызовут к судье, дабы тот допросил вас по делу об исчезновении комиссара Лардена, а также задал интересующие его вопросы об исчезновении Сен-Луи. Сударь, я к вашим услугам.

Николя уходил, уводя с собой Семакгюса, а вслед им летела очередная сентенция, изреченная Декартом:

— «От всех врагов моих я сделался поношением даже у соседей моих и страшилищем для знакомых моих»[12].

Холодный воздух освежил непрошеных гостей Декарта. Обычно смуглое лицо Семакгюса сейчас напоминало красный кирпич; на виске лихорадочно билась тоненькая синяя жилка.

— Николя, я не убивал Сен-Луи. Надеюсь, вы мне верите?

— Верю. Но я также хотел бы верить и вашим рассказам о Лардене. Вы занесены в список подозреваемых, и, полагаю, понимаете, почему.

— Вы говорите так, словно Ларден уже мертв.

— Я этого не говорил.

— Почему вы помешали мне напомнить Декарту о том вечере у Полетты?

— Вы сами мне сказали: вряд ли его кто-нибудь успел опознать. Получается, ваше слово против его слова. Я жду, когда появятся свидетели, способные подтвердить ваше заявление. Но, если оставить в стороне ваши медицинские разногласия, скажите, почему он вас так ненавидит?

— Это не просто досужие споры, Николя. В основе их лежит давнее соперничество между врачами и хирургами. У меня лечатся несколько несчастных, а он считает, что я забрался на его территорию и переманиваю у него больных…

— Но вы же были друзьями?

— Знакомыми, не более того. Нас познакомил Ларден.

— Скажите, между вами и Луизой Ларден ничего нет?

Семакгюс запрокинул голову и устремил взор в ослепительно голубое небо. Поморгав, он перевел взор на напряженное лицо Николя, вздохнул, обнял молодого человека за плечи и тихо проговорил:

— Николя, мне приходится вновь напоминать вам, что вы еще очень молоды. Честно говоря, Луиза Ларден очень опасная женщина, и боюсь, вам не следует ей доверять.

— Это ответ на вопрос?

— Вот вам ответ: да, однажды я уступил ей.

— Ларден об этом знал?

— Не знаю, но нас застал Декарт.

— Это случилось давно?

— Почти год назад.

— Почему Декарт ничего не сказал?

— Потому что он находится в таком же положении. Если он начнет меня обвинять, обвинение может обернуться против него самого.

— А кто-нибудь видел Декарта с госпожой Ларден?

— Спросите Катрину, она все знает. А если знает Катрина, значит, знает и Мари, кухарка от нее ничего не скрывает.

Николя удовлетворенно улыбнулся и протянул Семакгюсу руку.

— Надеюсь, мы все еще друзья?

— Конечно, Николя. Мне как никому хочется, чтобы вы распутали это дело. И не забудьте, ради Бога, о бедняге Сен-Луи.

Отягощенный полученными сведениями и довольный вновь обретенной дружбой Семакгюса, Николя вернулся на улицу Нев-Сент-Огюстен. Он со злорадством подумал, что, пожалуй, господин де Сартин пока обойдется без доклада. Он явится к нему, когда сможет предъявить более существенные результаты своей работы. После их последней встречи он все еще держал обиду на Сартина.

Бурдо ждал его. Лицо инспектора выражало живейшее стремление поделиться своими достижениями. Среди отчетов городской стражи он нашел любопытное сообщение. В субботу 3 февраля, около шести часов утра, патруль, обходивший городские заставы, задержал некую Эмилию, торговку супом, и отвел ее в комиссариат квартала Тампль, где ее допросили. История, которую она рассказала, показалась столь невероятной, что ей не поверили, а показания записали исключительно для проформы. Старуху отпустили. Бурдо решил еще раз допросить ее. Шикарная куртизанка в юности, с возрастом Эмилия стала терять клиентуру; она опускалась все ниже и ниже, пока не оказалась на самом дне. Полиция не раз забирала ее за мелкие прегрешения, а потому найти ее труда не составляло. Бурдо прыгнул в карету, поехал за Эмилией, привез ее в Шатле, допросил и решил пока подержать ее за решеткой. Протокол допроса он протянул Николя.

«Вторник, 6 февраля 1761 года.

К нам, Пьеру Бурдо, полицейскому инспектору Шатле, была доставлена на допрос Жанна Юпен по прозвищу „старуха Эмилия“, торговка супом и штопальщица, берущая работу на дом и проживающая в меблированных комнатах на улице Фобур-дю-Тампль.

Когда ее спросили, правильно ли записаны сообщенные ею сведения, она ответила: „Увы, о Господи, как низко я пала, а все оттого, что много грешила“.

Ее спросили, правда ли, что она ходила на живодерню, что находится на Монфоконе, дабы в нарушение закона и под покровом ночи украсть кусок гнилого мяса, кое и было при ней найдено.

Она ответила, что она, действительно, отправилась на Монфокон поискать там чего-нибудь съедобного.

Ее спросили, не намеревалась ли она сварить из этого мяса суп, которым она торгует.

Она ответила, что намеревалась употребить это мясо для собственного пропитания и что так поступать заставляют ее нужда и голод.

Она готова и хочет сделать признание, при условии, что оно ей зачтется, хотя, конечно, оправдываться ей не в чем, но она, как добрая христианка, хочет облегчить свою совесть.

Она признает, что когда большим ножом отрезала кусок от туши дохлого животного, она услышала конское ржание и увидела, как к месту, где она сидела, приближаются двое мужчин. Испугавшись, она решила, что это патруль, который время от времени совершает обход в этих местах, и она в страхе спряталась, чтобы они ее не заметили. И тут она увидела, как эти двое при свете факела опорожнили две бочки, в которых, как ей показалось, находились окровавленные куски мяса, а также одежда. Еще она сказала, что слышала какой-то треск, а потом эти двое что-то подожгли.

Ее спросили, видела ли она, что эти люди подожгли.

Она ответила, что перепугалась насмерть и потеряла сознание. Очнулась она от холода и сразу бросилась бежать, не стала ничего рассматривать. Потому что к тому времени туда сбежалась большая стая бродячих собак, и она боялась, что собаки на нее набросятся. А когда она возвращалась через заставу в город, ее арестовал караул и доставил ее в участок».

Бурдо решил немедленно отправиться на Монфокон и посмотреть, что там такое выбросили. А чтобы убедиться в точности и правдивости рассказа старухи Эмилии, он предложил взять ее с собой. Если ее слова подтвердятся, значит, в ту ночь, когда исчез Ларден, где-то разыгралась кровавая драма. Под покровом ночи в столице вершится множество нехороших дел, заметил Николя, и пока нет оснований полагать, что между их поисками и темными делишками на Монфоконе имеется какая-то связь. Однако поехать с Бурдо согласился.

Щедрый по натуре своей, Николя крайне бережно относился к деньгам, врученным ему Сартином, тратил их экономно, а потому долго раздумывал, прежде чем нанять извозчика. Когда из камеры в Шатле привели старуху Эмилию, они не стали говорить ей, куда они ее повезут. Николя считал, что, промучившись неизвестностью, бедная женщина, оказавшись на месте происшествия, растеряется и расскажет им все, что, возможно, утаила на допросе. Бывшая придворная куртизанка села рядом с Бурдо, а Николя, устроившись напротив, принялся исподволь ее разглядывать. Ему еще не доводилось сталкиваться с подобным персонажем. Ничтожный осколок некогда роскошного сосуда являл собой жалкое зрелище. Одежда старухи состояла из всевозможных отрепьев, надетых друг на друга. Вероятно, увядшая красавица опасалась, что их украдут, а может, просто спасалась в них от холода. Кое-где сквозь прорехи виднелись остатки былой роскоши: кусочки дорогих тканей, пожелтевшие кружева, вышивки из стразов, золоченое и серебряное шитье. Многослойное тряпье сверху прикрывала широкая тряпка, отдаленно напоминавшая плащ; когда-то это был кусок прекрасного брабантского сукна, но сейчас он походил на свалявшееся одеяло. Слои лохмотьев, словно страницы в книге, позволяли прочесть всю историю этого обломка, оставшегося после крушения корабля человеческой жизни. Из-под бесформенного чепца, подвязанного лентой, выглядывало узкое отечное лицо, на котором, словно две мыши, беспокойно метались серые глаза, жирно подведенные иссиня-черными линиями, напомнившими Николя усы, которые в детстве подрисовывают углем. Изуродованный, никогда не закрывавшийся рот демонстрировал обломки зубов, между которыми трепетал на удивление розовый кончик языка.

Пристальный взгляд Николя заинтриговал Эмилию, и она по старой привычке одарила его таким призывным взором, что он покраснел до корней волос, А сообразив, что сей взгляд означает, пришел в ужас. Убедившись, что для завоевания расположения сыщика она избрала неверный путь, старуха Эмилия вновь приняла смиренный вид. Затем, покопавшись в бесформенном мешке из зеленого шелка, бывшем в лучшие дни дамской сумочкой, она разложила на коленях свои немногочисленные сокровища: краюху черного хлеба, сломанный веер, расшитый стеклярусом, несколько су, ножичек с костяной ручкой, латунную коробочку с помадой и осколок зеркала. Подцепив грязным пальцем немного помады, она поднесла к лицу треугольник зеркала и принялась румянить щеки. Прихорашиваясь, старуха менялась на глазах. К ней возвращались не только прежние привычки, но и тот волнующий облик женщины, милостей которой когда-то домогались герцоги и графы. Отведя назад голову, она повела глазами, желая оценить плоды своих усилий, пощипала губы и попыталась разгладить морщины на лбу. И вместо сидевшей напротив несчастной старухи Николя вдруг увидел перед собой очаровательную фигурку кокетливой девушки, той самой, которая сорок лет назад проводила вечера в обществе регента. Растроганный Николя отвел взгляд.

Как только они выехали за пределы города, Эмилия пристально уставилась в прозрачное окошко. Внезапно она съежилась, забилась в угол, и ее испуганный молящий взгляд заметался от одного сыщика к другому. Николя понял, что она узнала дорогу, и немедленно пожалел, что не задвинул кожаные шторки. И решил впредь быть более внимательным к мелочам.

Ибо, как он уже успел убедиться, именно мелочи зачастую становились решающими в раскрытии преступления. Неписаные правила ремесла с каждым днем все глубже врезались ему в память. Шаг за шагом совершенствуя свое мастерство, он привносил в процесс расследования присущие ему чувствительность, наблюдательность, богатство воображения и безошибочную интуицию. Постоянно сомневаясь и многократно проверяя все свои выводы, он привыкал доверять собственному чутью, учился у самого себя, порицал себя и одобрял. И навсегда усвоил, что только опыт в сочетании с гибкими методами ведения расследования позволяют ближе всего подойти к истине.

Карета остановилась, и ее тотчас окружили любопытные поденщики, трудившиеся на живодерне. Бурдо вступил с ними в переговоры — он хотел нанять провожатых. Выскочив из кареты и оглядевшись, Николя заметил одинокого всадника. Он остановился на ближайшем холме под ветвями раскидистого дуба, пристанища стаи ворон, и, похоже, наблюдал за ними. Присутствие непрошеного свидетеля удивило его, но он не придал этому значения и пошел помочь старухе выбраться из кареты. Ладони Эмилии вмиг стали горячими и потными; по-прежнему пребывая во власти всепоглощающего ужаса, она едва держалась на ногах.

— Господи, да не могу я… — начала она.

— Мужайтесь, сударыня, идемте. С нами вам нечего бояться. Покажите нам то место, где вы прятались.

— Тут столько снега, храбрый господин, что я ничего не узнаю.

Несмотря на безоблачное небо, за городом холод ощущался гораздо сильнее, чем в Париже. Снег скрипел под ногами. Они шли вслепую, пока, наконец, не наткнулись на бесформенные холмики, откуда торчали побеленные инеем копыта. Бурдо обратился к сопровождавшему их живодеру:

— Как долго валяются тут эти туши?

— Не меньше четырех дней. По случаю карнавала мы не работали ни в субботу, ни в воскресенье. А за это время все замерзло. Теперь придется ждать оттепели, чтобы убрать эту дохлятину.

Вытянув руку, старуха Эмилия указала на один из холмиков. Бурдо размел снег и обнаружил конскую тушу; с ноги ее срезали изрядный кусок мяса.

— Это та самая? А куда вы дели нож?

— Не помню.

Опустившись на колени, Бурдо продолжил разгребать снег. Неожиданно под снегом блеснула сталь, и он поднял с земли большой мясницкий нож.

— Это, случайно, не ваш инструмент?

Она схватила его и, словно великую драгоценность, прижала к себе.

— Да, это он, мой ножичек.

Бурдо с трудом удалось отобрать у нее находку.

— Пока я не могу отдать его вам.

Николя успокоил женщину.

— Не волнуйтесь, вам обязательно вернут ваш нож. А сейчас покажите место, где вы прятались.

Его уверенный голос успокоил свидетельницу. Не сгибая спины, она присела на корточки и прижалась к туше, устремив взор на угол ближайшего сарая.

— Значит, незнакомцы стояли там, — негромко произнес Николя, поднимая женщину и стряхивая налипший на нее снег. — Не бойтесь, мы пойдем туда вдвоем с инспектором. А вы оставайтесь здесь и ждите нас.

Пройдя несколько туазов, они наткнулись на заснеженные пригорки. Николя в задумчивости остановился и попросил Бурдо поискать какое-нибудь приспособление, чтобы разгрести снег. Он сразу понял, что под снегом скрыты отнюдь не остовы павших животных. В ожидании Николя принялся смахивать снег с одного из холмиков. Вскоре пальцы его коснулись чего-то твердого, состоящего из нескольких частей, напоминавших зубы гигантской крысы. Усилием воли он заставил себя схватить сей предмет, а потом с силой дернул его на себя. От скованной морозом земли оторвалось нечто тяжелое, и он с ужасом обнаружил, что держит в руках замерзшие останки грудной клетки человека. Когда Бурдо наконец принес метлу, Николя, бледный, яростно тер руки снегом.

Инспектор сразу понял состояние молодого человека и, не говоря ни слова, начал осторожно разметать снег. Показались человеческие останки, слегка прикрытые соломой; многие кости уже успели старательно обглодать, на иных еще сохранились жалкие клочки почерневшей от мороза плоти.

Высвободив останки из снежного плена, они размели площадку и попытались сложить части тела так, как они располагались при жизни их хозяина. Состояние извлеченного на свет скелета свидетельствовало об усердной работе крыс, хищных птиц и прочих трупоедов. Даже без глубоких познаний в анатомии нетрудно было понять, что многие кости отсутствуют. Сохранилась голова — почему-то с раздробленной челюстью. Приставив на место голову, они в общих чертах восстановили тело жертвы загадочной трагедии. Возле холмика, где Николя сделал свое первое открытие, они нашли одежду: кожаный камзол без рукавов и рваную рубашку, почерневшую, скорее всего, от пропитавшей ее крови.

Последняя находка подтверждала опасения Николя. Вскоре отыскали и тяжелую трость Лардена с резным серебряным набалдашником, украшенным таинственными узорами и злобной змеей, обвивавшей древко. Инспектор покачал головой: он тоже все понял. Затем последовали новые доказательства: штаны до колен из плотной серой шерсти, чулки, запачканные чем-то темным, и пара башмаков с отодранными пряжками. Николя присоединил эти вещи к предыдущим находкам, чтобы потом подвергнуть их тщательному осмотру. Ему пришлось снова отправить Бурдо на поиски: теперь им требовалась емкость, чтобы сложить их мрачную добычу. Инспектор вернулся со старым плетеным чемоданом, купленным у одного из живодеров, хранившим в нем рабочий фартук и инструменты. В чемодан поместили завернутые в одежду кости.

Тем временем Николя, опустившись на корточки, пристально вглядывался в мерзлую землю; казалось, он что-то искал. Неожиданно он попросил Бурдо дать ему клочок бумаги и, прижав его к земле, с помощью свинцового грифеля стал копировать отпечаток маленькой ямки, каких вокруг наблюдалось множество. В здешней почве эти углубления появились раньше, чем глина замерзла и покрылась снегом.

Объяснять свой интерес к ямкам Николя не стал. Ему пока не хотелось делиться плодами своих размышлений даже с Бурдо. Он полностью доверял инспектору, но ему хотелось придать своему положению начальника, которое волею событий ему довелось занять, больше веса и загадочности. А так как он сам пока еще блуждал в догадках и не мог толком объяснить многие из собранных ими фактов, он не слишком укорял себя за скрытность.

В ответ на вопросительный взгляд инспектора Николя лишь скептически пожал плечами. Поденщики взяли и понесли чемодан. Позабытая всеми старуха Эмилия с ужасом взирала на возвращавшихся сыщиков, а когда кортеж поравнялся с ней, шарахнулась в сторону. Николя подошел к ней, взял под руку и отвел к карете. Она заплакала, слезы размыли краску, и черные потеки вперемешку с красными настолько обезобразили ее лицо, что Николя вытащил платок и заботливыми движениями вытер бежавшие по ее щекам грязные ручьи.

Возвращались с тяжелым сердцем. Николя сидел молча, погрузившись в свои мысли. Когда проехали заставу, за окном совсем стемнело. Внезапно Николя встрепенулся и крикнул кучеру свернуть в проулок направо и потушить фонарь. Стремительно выскочив из кареты, он увидел, как по улице, где только что ехала их карета, галопом промчался всадник — тот самый, который наблюдал за ними на живодерне.

Прибыв в Шатле, Николя спустился в мертвецкую, где надежно спрятал чемодан с предполагаемыми останками комиссара. Намереваясь лично допросить старуху Эмилию, он оставил ее в Шатле, но велел поместить в камеру для привилегированных узников[13], принести ей горячий ужин и сам заплатил по счету. Зайдя в дежурную часть, он сел и составил лаконичный отчет для господина де Сартина, упомянув про визит к Декарту и поездку на Монфокон, но умолчав о беседе с Семакгюсом. В заключение он написал, что если проверка, которую он собирается произвести, даст положительные результаты, следовательно, обнаруженные им останки, скорее всего, являются останками Гийома Лардена.

 

[6]Христос с сомкнутыми руками обычно изображен на распятиях янсенистов (примеч. автора).

[7]Основанной в 1689 году корабельной службе здоровья требовались исключительно хирурги. Врачебный диплом выдавал университет, а свидетельство хирурга — школы хирургии в Рошфоре, Тулоне и Бресте. На протяжении целого столетия доктора пытались запретить хирургам заниматься любой медицинской практикой — даже накладывать повязки больным (примеч. автора).

[8]Пр. 4, 24 (примеч. пер.).

[9]Л.Баталли. итальянский врач, автор «De Curatione per sanguinis missionem», 1537 (примеч. автора)

[10]Ги Патен (1605–1672), профессор медицины в Коллеж де Франс (примеч. автора)

[11]Ис. 43, 12 (примеч. пер.).

[12]Пс., 30, 12 (примеч. пер.).

[13]Камера, узники которой могли заказывать еду в городе (примеч. автора).

Оглавление