Глава 8

В тусклых лучах солнца, освещавших стены палатки и окрасивших в бордовый цвет одежды охотников, всегда отечное лицо капитана дю Амеля покраснело ярче обычного. Блестя от пота, оно было похоже на ломоть мяса, с одной стороны прикрытый широкими полями шляпы и кудрями парика, а с другой подпираемый тесным воротничком униформы. Когда он энергично отдавал свои приказы, его глаза булавками впивались в окружающее пространство, а остро загнутые усы придавали лицу уверенный вид.

– Зверя, – говорил он, ткнув пальцем в карту, разложенную на подставке, – видели на берегу Жулианж, Ля Вашересс и Ля Круа-Вийар. Он появился три раза за три дня, а ведь не прошло еще и недели после того, как он объявился в Сент-Шели. Значит, получается, мы должны в первую очередь проверить местность рядом с Мазетским лесом, а также между Уйерским и Божаракским лесами. Ваши люди, господа, и мои солдаты начнут наступление и возьмут его в окружение, а затем выйдут отсюда и отсюда. – Он снова показал на карте и продолжил: – Обратите внимание на те участки, где они со вчерашнего дня находятся в состоянии готовности.

Снаружи палатки началось оживленное движение, суматоха и крики. Приказы, отдаваемые солдатам, звучали вперемежку с репликами, более или менее недовольными или же более или менее беззаботными и не столь необходимыми командами, чтобы слушаться тех, от кого они исходили. Шорох одежды, взлохмаченные на ветру волосы, топот сапог по грязной земле, конское ржание, щелканье затворов и прочих металлических деталей вооружения… И повсюду звучал говор, и крики, и смех, и лай собак, как резкий, так и приглушенный.

Эта какофония явно действовала на нервы обитателям палатки, в которой находилось командование, но если граф де Моранжьяс и его сосед интендант Лаффонт одинаково неодобрительно хмурились, то офицеры просто всматривались вдаль и упорно не замечали всю эту суматоху, чтобы не рассердить их и не получить дисциплинарное взыскание.

Грегуар слушал разговоры и наблюдал за этой группой, которая с нетерпением ждала, когда же они пойдут бить монстра. Он прислонился к стене палатки, нагревшейся в лучах солнца, и наблюдал за обсуждением плана предстоящей операции. Жан-Франсуа де Моранжьяс стоял у другой стены палатки и тоже смотрел на офицеров. На его угловатом лице застыло похожее выражение, немного насмешливое и в то же время довольное, чего он не хотел слишком открыто демонстрировать. Шевалье и Мани прискакали навстречу охотникам под предводительством Тома д’Апше, дед которого, несмотря на внушительную по масштабам операцию, не изъявил желания присоединиться к самой грандиозной охоте, когда-либо организуемой во Французском королевстве и остался в Сент-Шели, в своем замке.

Перед тем как отодвинуть портьеру, закрывающую вход в палатку, молодой маркиз проехал, наверное, пол-лье, подходя то к одному человеку, то к другому, чтобы обменяться мнением по поводу прогноза относительно этого мероприятия, а также рассказывая о своих впечатлениях тем, кого действительно интересовала эта затея.

Однако ее здесь нет.

«Ее здесь нет», – эти же слова читались и на довольном лице Жана-Франсуа, у которого он, кстати, ничего и не спрашивал. «Еще нет», – добавлял он мысленно.

– Каждый получит карту, – говорил тем временем капитан дю Амель, – где будет отмечен наш маршрут. Мы выступим в семь часов. Благодарю вас.

– Вы это сможете, капитан, – проговорил раскрасневшийся на ветру де Моранжьяс, одетый в охотничий жакет. – Вы сможете, и дай Бог, чтобы сегодня вечером вы нас благодарили, потому что моим людям есть чем заняться, вместо того чтобы снова выходить на охоту в эти горы.

– Я знаю, граф, – заверил его дю Амель.

– Послушайте, как они шумят! А кто эти люди, что стоят с таким злобным видом? Судя по всему, это не охотники из здешних мест.

Крепко сложенный офицер, занявший место на склоне чуть выше дю Амеля, ответил ему, окинув взглядом толпу:

– Охотники на волков, мсье граф. Они собрались со всей округи, а то и из еще более отдаленных мест. Услышав о награде, эти волкодавы прямо-таки прибежали сюда.

– Охотники на волков… Но ведь мы охотимся на Зверя, а эти типы, по-моему, просто драные шавки…

– Если этих шавок будет много, возможно, нам удастся убить Зверя, – сказал капитан.

– Что ж, хватит разговоров, – прервал его граф. – Я надеюсь, что в этот раз мы его поймаем.

Капитан щелкнул каблуками, как бы подтверждая, что в этом не стоит даже сомневаться.

В тот же момент послышался возглас, затем раздались громкие крики, и показалось, будто весь предыдущий галдеж был всего лишь потрескиванием фитиля бомбы, готовой вот-вот взорваться. Все вздрогнули, невольно выругались сквозь зубы и кинулись вон из палатки.

Грегуар ринулся в толпу одним из первых. Тома бросился вслед за ним. Шевалье локтями стал прокладывать себе путь в сторону другой толпы, состоящей в основном из солдат и крестьян, а также нескольких десятков тех, кого Моранжьяс презрительно назвал «шавками», а капитан – «охотниками на волков». Толпа зрителей выстроилась в круг и, отбивая ритм под каждый удар дерущихся, так вопила после каждого удачного выпада, что возбужденные псы рвались с поводков и их невозможно было удержать за ошейник. В центре этого круга с какими-то оборванцами дрался Мани.

– Боже мой… – прошептал Грегуар, ошеломленный увиденным.

Тома, стоявший позади него, коротко выругался, но его слова потонули в криках и шуме.

Первое, что им удалось увидеть сквозь толпу, был человек, прорвавшийся вперед, в центр круга, и упавший на спину прямо в грязь. Он так и остался лежать, вытянув ноги, и только пару раз успел взмахнуть руками. Мани криво усмехнулся и показал свои руки, в которых ничего не было. В его волосах была заметна крошечная капелька грязи, в то время как двое его соперников, с трудом стоявших на ногах, были испачканы грязью с головы до ног. Из разбитого носа одного из бойцов струйкой текла кровь, теряясь в спутанной темной бороде и окрашивая в красный цвет его зубы, так что со стороны казалось, будто он хотел кого-то укусить.

Подбадривающие крики, раздававшиеся над толпой, скорее были адресованы «дикарю», чем его двум соперникам, одного из которых называли Психом, а другого – Блондином. Вслушиваясь несколько минут в возгласы толпы, Грегуар понял, что Блондином был мужчина, извалявшийся в грязи намного больше, чем его товарищ.

Толпа весело гоготала, и вскоре крики слились в единый пульсирующий неистовый шум. Блондин резко дернулся вперед, в атаку, но поскользнулся босыми ногами на грязи и замахал поднятыми руками, чтобы удержать равновесие. В этот миг индеец сделал едва заметное движение, как будто просто поманил соперника, а на самом деле, чуть-чуть переместив центр тяжести, он выбросил вперед ногу и ударил неуверенно стоявшего на ногах Блондина, который тут же осел на землю. В то же время Псих подался вперед и, размахнувшись, ударил сразу обеими руками, сжатыми в кулак, но попал в пустоту, туда, где Мани находился секунду назад. От силы, с которой он намеревался нанести удар, Псих по инерции продолжал вертеться на одной ноге, пока не упал. Мани, казалось, даже не шелохнулся.

Толпа разразилась смехом, зрители улюлюкали и свистели. Затем раздались аплодисменты. Блондин и Псих тяжело поднялись – третий боец до сих пор лежал неподвижно – и одновременно сняли с пояса странное оружие, которое напоминало железные когти, насаженные на деревянную рукоятку. Им на помощь в круг вышли еще трое «охотников на волков». Они были одеты в короткие штаны, длинные жилеты из звериных шкур и рубашки из грубого льна. Среди них была женщина, одежда которой ничем не отличалась от той, в которую были облачены мужчины. Все трое сжимали в руках железные когти, которые, казалось, были обычным оружием для «охотников».

– Боже мой, чего же мы ждем, – быстро проговорил Тома, обращаясь к шевалье. – Надо же помочь ему… – И он подался было вперед, но шевалье придержал его за руку:

– Постой. Не беспокойся. Мани знает свое дело.

С этими словам Грегуар на собственном примере показал, как следует относиться к происходящему: на его расслабленном лице в приподнятых уголках губ застыло выражение простого интереса к необычному поединку, не более. Он повернулся к крестьянину, стоявшему рядом с ним и изо всех сил пытавшемуся сдержать свою собаку, и спросил, что же стало причиной заварушки.

– Я думаю, что дикарь слишком засмотрелся на Болтушку! – ответил вместо хозяина собаки его сосед.

Ухмыльнувшись, он указал на виновницу, пристроившуюся в первом ряду зрителей на противоположной стороне круга. Грегуар узнал немую девушку, которую они встретили во время ночной грозы в день своего приезда в Сент-Шели и которую защитили от солдат, переодетых в крестьянок… Болтушка… А в нескольких шагах от нее, в самой гуще толпы, он увидел ее отца, утверждавшего, что он лечил солдатских лошадей, но ему ничего не заплатили. Он был единственный из всей толпы, кто не кричал, подбадривая дерущихся. Мужчина пристально смотрел своими черными глазами на Грегуара. Его взгляд, направленный на шевалье из-под старого, потерявшего форму капюшона, казался многозначительным.

Мани мягко прошелся по кругу, словцо кот, и снова выбросил ногу высоко вперед, так что первый из тех, кто решился атаковать его, не успел и глазом моргнуть, как кувыркнулся и всем телом шлепнулся в изрытую землю Неловко опершись на руку, незадачливый боец попытался подняться, но снова упал и более не двигался, выпустив из рук обитую железом палку, которая так и осталась лежать сбоку от него.

Тем временем крестьянин рассказал Грегуару о том, что здесь произошло, оценивая случившееся, естественно, со своей точки зрения.

– Ваш слуга, дикарь, сидел на корточках неподалеку от лошадей: своей, молодого маркиза и вашей, мсье. Он просто смотрел на то, что происходит вокруг… Казалось, будто его глаза замечали все, но в то же время не видели ничего. Скорее всего, он, конечно, видел все, в том числе и Болтушку, которая крутилась среди «ополченцев» (так крестьянин назвал банду в кожаных куртках и жилетах, вооруженную железными крюками). Она строила им глазки, а также хитро поглядывала в сторону дикаря. Эта девка не умеет говорить, однако и не испытывает в этом особой необходимости. Дикарь все так же сидел на месте и ждал неизвестно чего. А эти двое, по прозвищу Блондин и Псих, подошли к нему и сказали, чтобы он не смотрел так на их женщин, а затем начали оскорблять его. Они говорили что-то о женщинах из его страны, которую называли «твои острова», и особенно о его матери.

Из рассказа словоохотливого крестьянина Грегуар узнал, что Мани ничего им не ответил. Он просто поднялся с земли и обвел взглядом этих людей. Болтушка же отвела в сторону подстрекателей, не переставая стрелять глазами в сторону Мани и издавать гортанные звуки. Блондин и Псих оставили его в покое, снова присоединившись к толпе «ополченцев», где Болтушка тоже некоторое время крутилась, пока ее, не церемонясь, не вытеснила оттуда одна из женщин банды «охотников на волков». Так и появился первый признак конфликта. Затем Болтушка попыталась отвлечь внимание Психа, который вновь прицепился к Мани, но тот довольно грубо оттолкнул ее, и девушка упала на спину. Ее юбка задралась до самых бедер, что вызвало бурю насмешек со стороны «ополченцев», многие из которых, впрочем, поспешили ей на помощь. Мани тоже направился в ее сторону, вероятно, чтобы помочь немой девушке, упавшей прямо в грязь, и, таким образом, все одновременно кинулись к ней. Так рассказывал крестьянин, стараясь не упустить ни малейшей подробности, чтобы объяснить, почему Блондин и Псих, а также еще один из их компании вмиг оказались на земле, как и эта немая, но только у них, в отличие от Болтушки, в грязи была не только спина, но и все лицо.

Пока мужчины, испачканные грязью, неподвижно лежали на земле, а потом с трудом поднимались, харкая землей и кровью, на Мани бросилась женщина.

Грегуар не слышал, о чем говорили индейцу эти задиры по поводу женщин «его островов», но он догадывался, что галантность здесь явно не в чести и что теперь могиканин не видел большой разницы между этой разъяренной гарпией, сжимающей в руках железный крюк, и ее дружками, которые пытались расправиться с ним.

От первого удара Мани увернулся. Но она продолжала размахивать крюком, и тогда индеец обошел ее, сделав шаг назад, затем развернул корпус и одновременно с этим движением выбросил руку, так что его кулак пришелся нападавшей прямо в солнечное сплетение. Это произошло мгновенно, как раз в тот момент, когда женщин вновь размахнулась крюком, пустив его на этот раз сверху вниз. И она действительно ударила, но в пустоту; к тому же в ее ударе не было силы. Резко выдохнув, она зарычала и снова пошла вперед нетвердой походкой. Мани нанес такой же удар в то же место. Вскрикнув, женщина согнулась пополам и рухнула.

Блондин, Псих и двое других, превозмогая боль и пошатываясь от слабости, в который раз попытались приблизиться к Мани, у которого, в отличие от них, были лишь запачканы ноги, и то не выше икр. Из толпы неожиданно вышли еще с полдюжины «ополченцев», вооруженных острыми крючьями и обитыми железом палками. Крики, издаваемые сотнями глоток, резко стихли – так на какое-то мгновение стихает грозовой ветер перед первой молнией и громом.

Однако грянул не гром, а выстрел. Грегуар вздрогнул, как вздрогнули остальные зрители и новые бойцы, выбежавшие на арену. Единственным человеком, который даже не шелохнулся, был Мани, скосивший глаза в ту сторону, откуда послышался выстрел. Даже не повернув головы, он просто замер в ожидании. Снова начался шум, усиленный лаем собак и эхом от выстрела, раскатившимся по горным склонам.

Все взгляды были прикованы к Жану-Франсуа де Моранжьясу, который держал пистолет в поднятой вверх единственной руке. От горячего, только что выстрелившего ствола, рассеиваясь, поднимался дым.

– Вы что, развлекаться сюда пришли? – крикнул он, обращаясь к толпе.

А граф, его отец, стоявший позади него, добавил:

– Если это так, то проваливайте туда, откуда пришли! А если не разойдетесь, то люди капитана вам помогут!

На выжженной солнцем поляне воцарилось гнетущее молчание и стали слышны только неясные шорохи. Собакам потребовалось чуть больше времени, чем людям и коням, чтобы успокоиться. «Ополченцы» оттащили к своей компании тех, кто лежал на земле без движения, и сгрудились вокруг них. Они не желали уходить прочь, а потому не стали продолжать выяснять отношения с «дикарем», подстрекая других людей. Казалось, они тут же забыли о случившемся и, смешавшись с толпой, стали смеяться и дурачиться как ни в чем не бывало.

Когда дым от выстрела улетучился, Жан-Франсуа де Моранжьяс ловко перезарядил свой пистолет одной рукой, почти не глядя на него. Он пристально смотрел на Грегуара, Тома и Мани, который спокойно присоединился к шевалье и молодому маркизу, пройдя через толпу, боязливо расступившуюся перед ним. Внимательный взгляд графа остановился на Грегуаре.

– Отличный бой, – приблизившись к нему, сказал Жан-Франсуа. – Ваш слуга замечательно умеет драться. Должен признать, что его манера ведения боя дьявольски эффективна. Если бы не задача, стоящая перед нами, я бы не стал вмешиваться, и ваш слуга, я уверен, вышел бы победителем.

– Это не слуга, – ответил Грегуар. – Это Мани. Он свободный человек и добровольно сопровождает меня. Но в одном вы правы: он здорово проучил этих наглых задир.

Шевалье посмотрел на оружие, с которым ловко управлялся Жан-Франсуа.

– Хорошее оружие, не правда ли? – улыбнулся граф. – Усовершенствованная модель «шарльвилля» Королевской мануфактуры, которую оружейник специально изготовил для меня. Обратите внимание на развернутый замок под стволом.

Он явно гордился своим оружием, которое вполне этого заслуживало, и стал объяснять действие замка и принцип стрельбы. Жан-Франсуа подробно рассказал, что порох взрывается от искры, исходящей от кремня, как только она попадает на полку замка, а его крышка отталкивается держателем кремня, «петушиным клювом».

На самом деле ни Грегуар, ни тем более Тома и остальные никогда не видели такого оружия, оснащенного развернутым замком, который, как разъяснил его владелец, обеспечивает лучшую сохранность пороха и защищает глаза стрелка при выстреле. Шевалье не часто видел пули такого калибра и формы, как та, которую Жан-Франсуа извлек из сумочки, висящей у него на плече, и с удовольствием продемонстрировал окружающим, прежде чем зарядить ее в пистолет, предварительно набив его порохом из бумажного патрона.

– Вы боитесь оборотней? – спросил Грегуар.

– Не особо, но мне больше нравится пользоваться серебряными пулями, да и к пистолету они подходят лучше. Я люблю ставить подпись под каждым своим выстрелом, в душе я охотник. Правда, эта страсть уже принесла мне много неприятностей.

– Но скажите, что с вами случилось?

– А вам обо мне еще не рассказывали?

Жан-Франсуа посмотрел на него лукаво, даже с некоторой хитрецой, но при этом сохранил на лице суровое выражение, и потому понять причину его веселья было трудно.

– А должны были рассказать? – спросил Грегуар.

И Тома д’Апше вдруг почувствовал вину, понимая, что ему следовало заранее объяснить шевалье, но он, как всегда, вечно все забывает, и в этом заключается его главное несчастье.

– Ну зачем же говорить о неприятностях? – сквозь зубы выдохнул Жан-Франсуа. И, закрепив положение «петушиного клюва» своего усовершенствованного «шарльвилля», он поднял глаза на Грегуара. – Чтобы рассчитывать на серьезную добычу, мне, как охотнику, понадобится еще одна серебряная пуля, и я уже записал ее в свои расходы. И что бы там ни говорили священники, наши или прочие, я являюсь живым доказательством того, что гангрена молитвами не лечится.

– В лесах Новой Франции я видел мужчину, который дрался с медведем гризли. И его… как вас…

– Не как меня, – перебил его молодой граф. – Я сражался со львом.

– Со львом? – прошептал Тома.

– Два года в Королевских морских силах. Вы не были в Африке, шевалье?

– Еще нет. Я мечтаю туда отправиться, и граф де Буффон не возражает. В течение шести месяцев я убеждаю короля профинансировать мое плавание…

– А вместо этого он отправляет вас в Жеводан? Боже праведный, вы, наверное, находитесь в опале! Эта страна такая скучная по сравнению с Кафрерией!

– Наша страна скучная? Вы находите? То есть ваше сердце осталось в Африке?

Жан-Франсуа вспыхнул и, не удержавшись, улыбнулся. Правда, на этот раз его улыбка наверняка была настоящей.

– Нет, Фронсак. В Африке осталась только моя рука. А что касается моего сердца, то оно никогда не покидало Жеводана и здесь останется до самой моей смерти.

Грегуар кивнул.

– Я понимаю вас, – со всей серьезностью произнес он. – Видите ли, после лесов Америки я все равно не могу назвать наши лысые горы скучными. Я бы сказал, что они… более спокойные, что ли… Если, конечно, можно так выразиться.

Он постепенно повышал голос и не заметил, как в конце концов перешел на крик, чем привлек внимание людей, находящихся от них в двадцати шагах.

– Спокойные… – задумчиво повторил Жан-Франсуа де Моранжьяс, качая головой.

Вертя в руках пистолет, он широким шагом направился в сторону нового скопления людей, и Грегуар поспешил присоединиться к нему, а Тома д’Апше и Мани, не сговариваясь, последовали за ними, оставаясь на некотором расстоянии от графа и шевалье.

На этот раз это была не драка. Болтушка, хрипя и закатив глаза, билась в судорогах на руках своего отца, который пытался приподнять ее. Окруженный толпой зевак, которые и пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему, а лишь вытаращили глаза, в которых читались слова «дьявол», «одержимая», «ведьма», он растерянно смотрел по сторонам.

Лицо мужчины исказилось от ужаса, когда толпа расступилась, пропуская вперед человека с пистолетом з руке и шевалье, который что-то доставал из своей сумки. На грязном, измученном, заросшем всклокоченной бородой лице мужчины отразилось отчаяние.

– Она больна! – прохрипел он. – Она не одержима! Больна, вы слышите?

– Он прав: эта девушка больна. Расступитесь, – приказал Грегуар.

Ему беспрекословно подчинились.

Вручив свою картонную папку и сумку Тома, Грегуар молча склонился над девушкой, дергающейся в объятиях отца. Болтушка извивалась и стонала, как те бойцы-задиры, которых проучил Мани. К ее искаженному судорогой лицу прилипли спутанные волосы, и на нем страшно выделялись белки закатившихся глаз и широко растянутый рот, издающий невыносимые хрипы, стоны и рычание.

– Шастель, – сказал Грегуар. – Я вспомнил твое имя. Мы с тобой уже встречались.

– Я помню, шевалье, – пробормотал мужчина. – И хотя вы мне не говорили, как вас зовут, я все равно знаю ваше имя. Это она, моя дочь, во всем виновата… И так всегда. Я знаю, все дело в ней. Она дурная, но она такая, какая есть. Я хотел, чтобы она попросила у вас прощения. У вас, и у всех этих благородных людей, и у мсье маркиза. Я хотел… Но когда я стал ей это объяснять, у нее случился приступ… Это болезнь, она больна!

Пока мужчина, волнуясь, объяснял, что произошло с его дочерью, Грегуар убрал волосы с лица девушки, маленькой шерстяной тряпочкой, которую достал из рукава, вытер грязь и пену на ее губах и подбородке и сказал:

– Все в порядке, успокойтесь.

Он протянул руку к мужчине, и не успел тот понять, что именно от него хотят, вытащил у того из-за пояса нож с деревянной рукояткой. На какое-то мгновение Шастель застыл в изумлении.

– Она не… – пробормотал он.

– Я знаю, – ответил Грегуар и втиснул рукоятку ножа между зубами девушки. – Следите, чтобы ваша дочь не проглотила язык, а то она задохнется.

Он поднялся. После того как шевалье проделал эту простую операцию, Болтушка еще несколько раз судорожно дернулась, а затем успокоилась: ее конвульсии прекратились. В глазах девушки снова появился блеск.

Шастель взял ее на руки, словно маленького ребенка, очень заботливо и осторожно. Поднявшись, он понес дочь прочь от толпы. Одна ее рука безжизненно висела, болтаясь из стороны в сторону, но потом, когда они проходили через лагерь, мимо солдат, крестьян и «ополченцев», а также рекрутов, которые пришли сюда охотиться на Зверя, девушка подняла руку и положила отцу на плечо. Люди расступались, давая проход Шастелю, несущему на руках несчастную дочь, а некоторые просто наблюдали за ними издали.

Тома отдал Грегуару его сумку и папку с рисунками.

Жан-Франсуа де Моранжьяс, одетый во все черное, прижимая к груди пистолет, пробормотал:

– Шевалье, конечно, помимо всего прочего, является капитаном. Натуралистом, художником, философом… и врачом.

– И врачом, – подтвердил Грегуар.

– Говорят, сегодняшний день принесет нам много новых впечатлений.

– Да, говорят.

Жан-Франсуа отошел к палатке. Трое мужчин: Грегуар, Тома и Мани – проводили его взглядом, пока он не скрылся за натянутой тканью, где остальные члены командования, окруженные драгунами в зеленой униформе, заканчивали обсуждение.

– Ну что ж, – вздохнул Грегуар, – не присоединиться ли нам к доблестным охотникам?

– Ты мне должен один луидор, шевалье, – напомнил Тома, желая разрядить обстановку. – Она так и не приехала.

– Луидор? Мы спорили на один луидор?

– И это меня очень огорчает, – добавил молодой человек.

– Ты выиграл, Тома д’Апше. И ты вовсе не огорчен. Скорее ты успокоился. Я не знаю, почему тебя это успокаивает…

Грегуар порылся в кармане, достал монету и бросил ее Тома. Но Мани чуть подался вперед и одним движением руки поймал монету в полете. Одним щелчком он вернул ее Грегуару и кивком головы указал на всадника, приближающегося к пустоши, на которой был разбит лагерь.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не всадник, а всадница.

Марианна, отбросив капюшон на плечи и подвязав волосы простой лентой, в платье из янтарного бархата с гранатовой отделкой, осадила коня, потянув за поводья. Окинув взглядом толпу, девушка увидела их, ударила шпорами и поскакала через луг, сопровождаемая многочисленными взглядами. Она сидела на коне по-мужски, в гусарском седле, покрытом попоной из бараньей шкуры, а ее небрежно поднятые юбки открывали коричневые ботинки на ногах. Накрест через правое плечо у нее висело охотничье ружье в кожаном чехле, ствол которого, подвешенный на ремнях, стучал по ее бедру.

Лицо Грегуара де Фронсака невольно расплылось в улыбке, как только он увидел Марианну, приближавшуюся к нему. Когда она остановилась в нескольких шагах, придерживая поводья своего коня, которого беспокоили собаки, на ее лице появилась ответная улыбка.

Оглавление