Глава 7. Киев. Педагогический институт. Апрель 1938 г.

— Костик, а Костик!

— Чего тебе?

— Вот представляешь, закончишь ты институт, придешь в какую-нибудь школу, а детки тебя возьмут и спросят: «Константин Иванович, а что такое любовь?»

— Тьфу на тебя, Жорка! У меня завтра семинар по политэкономии, а ты мне про любовь. И вообще, любовь — это мещанство!

— Ой, и дурак ты, Костик! «Я помню чудное мгновенье…» Разве это мещанство? Послушай: «…гений чистой красоты!» Как сказано! Какое же это мещанство? Это Пушкин!

— Слушай, Жорка, у меня тут «призрак бродит по Европе», а ты мне Пушкиным мозги засоряешь! Наша эпоха, эпоха классовой борьбы, отличается тем, что она упростила классовые противоречия, общество все более и более раскалывается на два враждебных лагеря, на два больших, стоящих друг против друга класса — буржуазию и пролетариат… — забубнил Костик, не обращая больше внимания на Жорку.

А тот, закинув руки за голову, продолжал мечтательным голосом:

— Нет, правда, Костик, ну какое же это мещанство? Вот всему нас учат в институте: тут тебе физика и математика, язык и литература, история и география… Жаль, что биохимию закрыли, а то бы мы еще и эту науку изучали. — Он вздохнул. — А вот как любить друг друга — никто не учит! Взяли бы и открыли факультет всеобщей любви! А, Костик? Пошел бы учиться на такой факультет?

Костик резко сел на кровати, и та обиженно скрипнула.

— Жора, у меня завтра семинар, ты это понимаешь? Или мне в профком пожаловаться? Кстати, учение о всеобщей любви проповедовал товарищ Христос. Тебе рассказать, что из этого получилось? Распяли его, понял? Не отрубили голову, а распяли, чтобы дольше мучился. Возлюби ближнего… Вот его и возлюбили! А если еще будешь приставать, расскажу в профкоме, что ты в общежитии агитацией за христианство занимаешься!

— Ты что, офонарел? — Жора воспринял угрозу вполне серьезно.

В небольшой комнатушке жили пятеро студентов. Получить койку в общежитии считалось удачей. Места распределял деканат совместно с профкомом, и при первой же жалобе можно было запросто вылететь на улицу, а там ищи угол, и не за символическую плату, а за вполне серьезные деньги, которых и так не очень-то.

— Какое, к черту, христианство? Я же говорю о любви человеческой, а не божественной! Вот ты, например, Люську свою любишь?

— Жорка, хватит! Надоело! Ты знаешь, что такое семинар и пара по политэкономии? А потом минус стипендия? Может, ты меня кормить из любви будешь? А хочется потрепаться, поступай в НСО[10] и изучай свою любовь хоть в теории, хоть на практике. А Люську вообще не трогай, если не хочешь в морду получить! Я же Марички твоей не касаюсь? И заткнись наконец!

Костик отвернулся к стенке, уставился в книгу и снова забубнил:

— «Открытие Америки и морского пути вокруг Африки создало для поднимающейся буржуазии новое поле деятельности. Ост-индский и китайский рынки…»

— Ох, и скучно с вами. Уйду я от вас…

— Скатертью дорога! «…и тем самым вызвали в распадавшемся феодальном обществе быстрое развитие революционного элемента…»

В комнате повисла тишина, нарушаемая только монотонным бормотанием Кости, который упорно продолжал зубрить главу о всемирном рынке и открытии Америки.

— И себе, что ли, почитать? — задумчиво произнес Жора и, протянув руку, взял с полки первую попавшуюся книгу. Однако раскрыть ее он не успел, так как в комнату влетел Аркадий, взъерошенный, в пальто нараспашку, с шапкой в руке.

— Мужики, Родзиховского взяли!

— Что значит взяли? За что взяли?

Жорка, подпрыгнув на кровати, вскочил на ноги. Резко сел Костик, отложив в сторону «Манифест коммунистической партии». Родзиховский был председателем профкома уже третий год. Он слыл принципиальным комсомольцем, поэтому имел много недоброжелателей, да и не мудрено: распределяя комнаты в общежитии и другие блага, которые студенты получали через профком, все равно кого-нибудь да обидишь! Но за честность и неподкупность его уважали все — и студенты, и преподаватели.

— Может, ошибка? Ты откуда узнал?

— Да какая ошибка! Прямо у меня на глазах! Зашли двое, меня вон из кабинета, а дальше — гу-гу-гу… Потом смотрю, декан бежит, а за ним ректор, и все туда, в профком. Обыск там был, а после этого Славке заломили руки и в машину…

— Вот тебе и факультет всеобщей любви…

— Чего? — не понял Аркадий.

— Да так… — Костик бросил выразительный взгляд на Георгия.

Жорка наклонил лобастую голову.

— К декану надо идти, — сказал он.

— Зачем? — удивился Костик.

— А ты веришь, что Родзиховский враг народа?

— А почем ты знаешь, что он враг народа? Может, его за воровство взяли? — резонно заметил Костик. — Он же постоянно вокруг денег крутился! Один раз не вытерпел и попался! Жрать-то хочется каждый день!

Родзиховский был сиротой, помощи ему ждать было неоткуда, жил на стипендию и тем, что разгружал вагоны, экономил каждую копейку — об этом все знали. Вообще-то, многие студенты так жили: за четыре года ни разу не поменяли ни обувки, ни одежки.

— Как у тебя язык повернулся? Чтоб Родзиховский чужую копейку в карман положил? Ты хоть сам-то веришь в то, что несешь? К декану идти надо! А может, и к ректору. Не верю я, что Славка виноват!

— Согласен! Я участвую.

— А я нет. — Костик положил руку на тоненькую книжечку манифеста. — Во-первых, наши органы не ошибаются. Во-вторых, если бы кто знал, сколько трудов мне стоило, чтобы поступить в институт и три года в нем проучиться! А каково моим в селе, ты знаешь? Если меня из института вышибут, как я домой вернусь? Вся семья эти три года горбатилась, чтобы я институт закончил, понял ты? Разве я имею право все на кон ставить? Органы разберутся! Виноват — значит, ответит, не виноват — значит, отпустят! А мы-то здесь при чем? Все, не мешайте, у меня завтра семинар по политэкономии!

— Эх ты, соглашенец…

Костик ничего не ответил.

— Идем?

Общежитие находилось далековато от института, на Воздухофлотском проспекте, а институт — аж на перекрестке бульвара Тараса Шевченко и улицы Ивана Франко. Добираться туда было не меньше часа. Оба учились во вторую смену, и, когда прикинули время, получилось, что если выедут прямо сейчас, то успеют до начала занятий побывать у декана.

Как назло, того не оказалось на месте. Парни подумали и решили зайти к заведующему кафедрой Жавжарову. Невысокий, с заметной лысиной, Алексей Александрович что-то быстро писал. Недовольный тем, что его оторвали от дела, он не очень-то приветливо пробурчал:

— Ну-с, студенты, зачем пожаловали?

— Здрасте, Алексей Александрович! Мы насчет Родзиховского, — начал Жорка.

— Насчет Славки, ага…

— Какой же он враг народа, Алексей Александрович? Он же законный парень!

— Копейки чужой никогда не взял…

— Замолчите сейчас же! — рявкнул Жанжаров. — И уже тише, почти шепотом: — Сопляки… — Завкафедрой подошел к двери и выглянул в коридор. — Вот что, ребятки, это не вашего ума дело, понятно? Кому будет польза, если вы завтра окажетесь там же, где и Родзиховский? Виноват Родзиховский или нет, вопрос уже решен: если арестован — значит, виноват, зарубите это себе на носу. Наши органы не ошибаются. Кто думает иначе, сам оказывается там. Ясно? Идите и учитесь, пока есть такая возможность! Родителей бы пожалели… Правдоискатели…

— Но Славка же…

— Марш в аудиторию!!!

Когда за студентами закрылась дверь, Жанжаров вернулся за стол, обхватил голову руками и закрыл глаза. «Господи, — думал он, — что же это… Чему я учу студентов? Все дерьмо… И я дерьмо… А если и не дерьмо, так превратят в дерьмо. Очень даже просто! Нет, пусть учатся! Родзиховского, конечно, жалко, толковый был студент… А почему, собственно, был? Разберутся, выпустят… А сам-то ты веришь в это? Кого-нибудь выпускали? Хорошо, если и вправду проворовался, а если за контрреволюцию? Или шпионаж? А что, фамилия подходящая… Тогда все… Тогда десять лет без права переписки, а дальше уже не жизнь…»

* * *

Родзиховского втащили в камеру и с размаху бросили на пол. У него даже не было сил застонать. Кто-то из сердобольных сокамерников подошел к нему и приподнял голову. Родзиховский что-то прошептал, тяжело разлепляя пересохшие губы.

— Ты чего, парень?

Родзиховский повторил чуть громче и очень четко, почти по слогам:

— Я все равно ее люблю…

— Эй, кого любишь? Нашел время… Эй! Слышь, ты… Мужики, а он вроде того… Помер…

Кто же знал, что у председателя профкома Славика Родзиховского было слабое сердце?

— Эй, охрана! Тут человек помер! Откройте! — закричал сердобольный и принялся стучать в двери.

В дверях откинулась кормушка.

— Чего орешь? В морду захотел?

— Так человек тут помер… После допроса…

— Тут человеков нет! Тут враги народа, понял, гнида? А враги народа подыхают, поэтому заткнитесь и ждите.

Кормушка с лязгом захлопнулась. Сердобольный тяжело вздохнул. Про кого этот хлопец говорил перед смертью? Кого любил? И последний привет незнамо кому передать…

 

[10]Научное студенческое объединение.

Оглавление

Обращение к пользователям