Часть третья. ВРЕМЯ ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗД

Извечна истина простая: Свободен — значит, одинок.

Александр Городницкий

Глава 1. 2228 год от В. И. 19–20-й день месяца Лебедя. Северо-восточный край Пантаны. Таяна. Высокий Замок
1

Костерок весело потрескивал, искры снопами взлетали вверх, словно возомнив себя падучими звездами, на которые столь щедр месяц Лебедя. Ветки столетних елей тянулись к огню — в промозглой даже летом болотистой земле тепло было на вес золота. Над костерком висел видавший виды котелок, в котором варилась какая-то дичина. Сидевший у огня немолодой уже человек, по виду бывший вояка, не таился. Брать у такого нечего, связываться для куражу — себе дороже. Таких бирюков лучше обходить стороной. И обходили. Не зная, что едва не столкнулись с первым, что бы там ни мнил о себе Примеро, магом Тарры.

Уанн никогда не кичился своим мастерством, не пытался завести учеников или слуг, не стремился к власти, золоту или признанию. Верный единожды данной клятве, он хранил доверенную ему землю, хранил вопреки ее глупости, неблагодарности, доверчивости ее обитателей.

Прихотливая судьба выткала для Иоганна-Валлентайна ре Гроссберштейна особый узор. Младший сын одного из захолустнейших дарнийских баронов, он в юности объявил себя либером и подался в Мунт — обучаться воинскому делу. Бойцом Валлентайн стал неплохим, но что до ученой премудрости и изящного обхождения — уж извините. Особых высот Валлентайн не достиг, да он к ним и не стремился: походная жизнь, приграничные стычки, простые развлечения его вполне удовлетворяли.

Годам к пятидесяти — если святой Эрасти помог бы дожить до такого возраста — он намеревался скопить достаточно денег и жениться. Далее мысли либера не простирались. Пока гонявший сколоченную мелким дворянчиком из местных банду имперский отряд не наткнулся у истоков Адены на какие-то руины. Там и заночевали.

Вояки спокойно уснули, часовые поплевывали в огонь да таращились в темноту, а самого Валлентайна словно что-то потащило в развалины. Там он сразу же наткнулся на потайной ход, ведший в пещеру, где лежал новехонький, изукрашенный дорогими камнями меч с клеймом известного мастера на клинке. Кто и зачем его туда принес, осталось загадкой, но будущий Уанн понял, что клинок этот предназначен ему, и только ему. Забрав драгоценную добычу, он выбрался наружу и обнаружил, что наступила поздняя осень, а его товарищей и след простыл.

Другой на месте Валлентайна просто сошел бы с ума, но ветеран решил, что на это нет времени. Надо было выбираться из ловушки, пока снег не завалил перевалы, однако ноги понесли его в сторону от людских троп. Никогда не забывавший дороги, по которой он однажды пришел, Валлентайн заблудился и вышел к пещерам, в которых обитал едва ли не последний гоблин Лисьих гор. О гоблинах будущий маг имел весьма смутное представление и решил, что имеет дело с обычным уродом, благо сосед казался малость придурковатым.

К пришельцу страшила тем не менее отнеслась радушно, и Валлентайн, опять-таки не зная почему, решил задержаться до весны. Днем он не покладая рук трудился, обустраивая свой неприхотливый быт, а по ночам ему снились странные сны.

Среди зимы к его обиталищу вышли трое разбойников, вконец оголодавших и утративших сходство с людьми. Странно, но ветеран не хотел их убивать, хоть и понимал, что другого выхода нет. В живых останутся или эти трое, или он. Валлентайн вышел им навстречу с мечом в руке, все еще думая, что не хочет забирать чужие жизни. И поднявшийся снежный вихрь погнал разбойников от пещер. Старый воин так и не узнал, как и где оборвался их земной путь, да он и не думал о них. Потрясенный тем, что по своей воле вызвал смерч, ветеран вспомнил, что многое из того, что он делал этой осенью, раньше было ему не под силу, а за этим пришло понимание того, что теперь он — хранитель меча. И хранитель стал постигать магию. Сам. Без посторонней помощи, если не считать, конечно, найденного оружия, по всему — наделенного собственной волей и памятью.

С гор бывший либер спустился уже Уанном. Имя ему дал сосед-гоблин, чей неповоротливый язык не мог произнести «Иоганн-Валлентайн». Маг-самоучка твердо знал, для чего живет. Его долг — отдать меч в нужное время в нужные руки, и еще он должен искать то, что грозит самому существованию Тарры…

Поджарый немолодой человек снял с огня котелок и попробовал свое варево. Получилось вполне сносно. Путник стряхнул первую ложку в огонь, почтив неизвестного ему духа, и принялся есть.

Это была последняя спокойная ночь. Мирные земли северной Таяны тонули в невидимом простым смертным неопрятном тумане, а это значило, что впереди творится сильнейшая волшба. Или же хранится нечто, обладающее силой не меньшей, чем доставшийся Уанну меч. Меч этот, к слову сказать, менялся; он и теперь выглядел как первосортное оружие, но откованное позапрошлым летом известным умельцем, перебравшимся из Эр-Атэва в Арцию. Как выглядел клинок на самом деле, Уанн не знал, полагая, что оружие откроет свой истинный облик лишь тому, кому оно предназначено.

2

«…ибо пришли мы из праха и в прах возвращаемся. И юдоль земная — лишь пристанище временное, и всем предначертано покинуть ее. И нет греха тяжеле, нежели скорбеть по ушедшим, ибо все случается по воле Триединого — и рождение, и смерть…» — Илана почти не слышала ведущего похоронную службу епископа Тиверия: легат Архипастыря деликатно отказался напутствовать в иную жизнь погибших принцев. Его не уговаривали — толстенький брат Парамон был не из тех, кого воспринимают всерьез, а сильных мира сего следует провожать в последний путь подобающим образом.

Собор Святого Эрасти, крупнейший из храмов Гелани, был переполнен — погибших любили, особенно Стефана. Многие плакали. По мере удаления от алтаря лиловый траур знати сменялся зелеными и серыми накидками таянцев и белыми плащами эландцев, деливших с «Золотыми» и «Серебряными» ответственность за жизнь уцелевших.

Илана вошла в храм как во сне и собралась пройти на свое обычное место, к первой из мраморных, вызолоченных сверху колонн, но Шандер Гардани вывел девушку вперед, туда, где в ином храме[59] было бы Возвышение. Король ничего не выражающими глазами следил за осанистым басовитым Тиверием, рядом застыла Герика — королева казалась не более живой, чем лежащий в открытом гробу Стефан. По правую руку Марко, чуть сбоку, держался Рене, согласно законам Таяны и Арции становящийся отныне наследником Марко. Эландец, казалось, глубоко задумался, и мысли его бродили в мирах, далеких от царствия Спасителя, о котором распинался Тиверий.

— В конце концов, все не так уж плохо. — Чужой негромкий голос заставил Ланку вздрогнуть. По этикету она не могла оглядываться, но ей мучительно захотелось узнать, кто из нобилей посмел нарушить церемонию. Впрочем, раньше Илане и самой частенько доводилось перешептываться под храмовыми сводами. Видимо, и неизвестные собеседники больше думали о живых, чем о мертвых.

— Вряд ли Аррой останется здесь. — Второй голос, чуть хрипловатый, выражал сдержанное сомнение. — Ему наши горы не нужны.

— Жаль, Завет Воля[60] не позволяет царствовать женщине. — Первый, обладатель бархатного баритона, казался расстроенным.

— Но королева еще может родить…

— Если успеет. Вам не кажется, что Ямборы умирают слишком быстро? Да и потом… Ребенок тарскийской девчонки должен не только родиться, но и вырасти. Марко немолод, я не хочу, чтобы мной правили Гардани.

— По-вашему, лучше эландцы?

— Лучше. Но, любезный друг, давайте помолчим, на нас уже начинают поглядывать…

Илана все же оглянулась, но говоривших так и не распознала. Странная беседа направила мысли девушки в непривычную сторону. Принцесса, разумеется, знала правила престолонаследия, но они казались ей чем-то неимоверно далеким и ненужным. Женщина не может занимать трон Волингов, к тому же она не была даже старшим ребенком. Не была, но осталась единственным; и все равно не имела права на корону.

Если мужская линия пресекается, наследником становится ближайший родич мужского пола или же его потомство, а таковым являлся Рене — не только брат покойной королевы, не только праправнук одного из знаменитейших таянских властителей Зенона Долгого, но и Волинг. Волинг до мозга костей! Если бы она могла сказать то же самое про себя.

Когда Ямборы заставили с собой считаться, умники из Академии раскопали неопровержимые доказательства их происхождения от самого Воля, но Илана предпочла бы, чтоб сначала появились доказательства этого родства, а потом — горное золото, за которое можно купить все, что угодно. В том числе и предков. Быть Волингом — значит иметь неоспоримые права повелевать, зато тарскийка Герика может наследовать отцу, потому что Годои не Волинги и древний запрет их не касался…

3

«…ибо пришли мы из праха и в прах возвращаемся. И юдоль земная — лишь пристанище временное, и всем предначертано покинуть ее. И нет греха тяжеле, нежели скорбеть по ушедшим, ибо все случается по воле Триединого — и рождение, и смерть…» — Рене с трудом сдерживал неистовое желание вколотить эти лживые и неумные слова в жирную глотку епископа Гжижецкого.

Как можно верить, что Триединый всеблаг и всемогущ, если он допускает, что самое лучшее, самое чистое гибнет, а подлость и смерть торжествуют?! Да, они проиграли хитрому и искушенному в интриге врагу, но признать, что такова «воля Триединого», что полуживая Герика, Шандер, он сам, все пришедшие в храм таянцы, оплакивая Стефана, свершают тяжелейший грех?! В такое адмирал поверить не мог. А если бы поверил, то остаток своей жизни бросил на то, чтобы сокрушить Церковь, вынуждающую пресмыкаться перед силой, запрещающей любить. Ибо что есть запрет на скорбь по потерянным навеки дорогим, как не запрет любви?!

Ароматный дым тянулся вверх, исчезая в открытом над алтарем купольном окне. Жаркая духота храма, ворочающаяся толпа, раз за разом прижимаемые к губам ладони, настырный голос Тиверия… Вот уж ничтожество. Если такого назначить кардиналом, он переживет всех, потому что таких самовлюбленных, напыщенных кабанов не убивают. Они не опасны. К счастью, Феликс — друг и воин. Он не оставит Таяну без поддержки, новый кардинал должен стать верным соратником, тем более что Архипастырь и сам ходит сейчас по лезвию бритвы. Как и его покойный предшественник. Жаль, они так и не увиделись с Филиппом, хотя и хотели этого. Филипп умел выбирать соратников — Феликс, Парамон…

Не случайно сюда был прислан именно он; легату и в голову не пришло рассказать о том, что случилось в Кантиске на самом деле. Глядя в глаза королю и королеве, брат Парамон поведал лишь о скоропостижной смерти Филиппа и о том, что преемник уже известен, но его имя до решения конклава хранится в тайне. Новый же кардинал может быть назначен лишь с благословения Архипастыря, так что таянским епископам придется задержаться в Кантиске. Вряд ли кто-то из присутствовавших на приеме нобилей догадался, что имя Архипастыря — не Амброзий, а Феликс. И хорошо.

Рене вдохнул запах траурных курений, живо напоминавший ему узкие белые улочки Эр-Атэва, где торгуют лучшими благовониями, и черные хищные корабли атэвских корсаров, подстерегавшие зазевавшиеся чужие суда. Скольких атэвов отправил на дно Счастливчик Рене! Сколько раз проскакивал между двух рифов, выходил победителем в схватках со шквалами и стаями кэргор… Адмирал видел смерть и убивал сам, но до этого проклятого лета не испытывал ненависти. Враг для него был в одной цене со стихией — если нельзя обойти, надо победить, но ненавидеть скалы, туман или ветер глупо. Теперь Рене ненавидел. Потому что любил. Потому что не смог защитить.

Он никогда не забудет их с Шандером возвращение в Высокий Замок. Растерянное лицо обычно такого невозмутимого Лукиана, пустые глаза Герики, отчаянные крики Преданного, с большим трудом водворенного в зверинец, затоптанные и переломанные кусты роз у Полуденных ворот… Беспощадная память, как песок воду, вбирала в себя то, что должно было превратиться в неизбывную, постоянную пытку. В боль, которую придется тащить на горбу и скрывать до конца своих дней, Проклятый ведает, сколько их, этих дней, еще осталось…

Рене положил руку на черную цепь, сам не зная, кого призывает в свидетели своей клятвы. На принцессу Таяны Анну-Илану эландец не смотрел, он о ней просто забыл, забыл сразу же, как увидел, что девушку провели на причитающееся ей отныне место. Какая-то часть сознания эландца заставляла его делать все, что нужно, тем более что Марко, сразу став очень старым, просто не понимал, о чем его спрашивают. Всем занимались они с Шани. Гардани держался молодцом, но темные круги вокруг запавших глаз говорили больше слез и заломленных рук. Счастье еще, что жила на Лисьей улице маленькая колдунья, а у колонны в голос рыдала, не слыша лезущей в уши лжи, Белка. Шандер был из тех, кто живет ради других; останься он совсем один…

Сзади что-то глухо ударилось об пол, раздался приглушенный шум — кому-то стало плохо. Раньше в храмах сидели, но святая Циала сочла, что в Доме Триединого должно стоять. С тех пор, особенно в жару, из храмов постоянно кого-нибудь выносили. Вот и теперь… Рене непроизвольно пожал плечами: вряд ли Триединый столь мелочен, чтобы заставлять больных людей часами простаивать в духоте. Он, Счастливчик Рене, хвала Великим Братьям, здоров, но даже ему тяжеловато выдержать службу от и до. Стефан, кстати, вряд ли согласился бы с тем, что из-за него мучаются люди. Главное же, чего хотел племянник, это защитить Герику и спасти Таяну, и Рене дал слово, нет, не Триединому и не покойному принцу — вопреки тому, что говорили клирики, эландец был убежден, что умирают раз и навсегда. Он дал слово самому себе. Отныне Таяна и Герика — его забота и его долг.

4

«…ибо пришли мы из праха и в прах возвращаемся. И юдоль земная — лишь пристанище временное, и всем предначертано покинуть ее. И нет греха тяжеле, нежели скорбеть по ушедшим, ибо все случается по воле Творца — и рождение, и смерть…» — слова звучат громко, невыносимо громко.

Черный доломан Шандера теперь оторочен лиловым. Так повелось исстари. Цвет таянской сирени, цвет нежных весенних цветов был и цветом королевского траура. Толстый епископ с умело скорбным выражением вел вперед похоронную службу, но Гардани на клирика не смотрел. Настороженный взгляд графа шарил по храму — прийти проститься с наследником был вправе любой житель королевства, а в королевстве в последнее время развелось слишком много убийц. Шандер уговорил Рене надеть под колет легкую кольчугу, хоть герцог и сказал, что сейчас его вряд ли будут убивать. Граф не обольщался — Аррой согласился лишь из нежелания спорить. Конечно, кольчугу по нынешним временам вряд ли можно считать надежной защитой, но это все же лучше, чем ничего. Тем более что король так и не дал разрешения покончить с Михаем.

Пока сердце тарскийца бьется, в Высоком Замке никто не может чувствовать себя в безопасности — уж в этом-то Шани был уверен. Но Марко, казалось совсем утративший волю к жизни, с неожиданной твердостью запретил даже приближаться к Речной башне, служившей тарскийскому господарю то ли тюрьмой, то ли лазаретом. Ни Ланка, ни Лукиан, бурно поддержавшие капитана «Серебряных», не смогли переубедить короля. Может быть, он прислушается к словам Рене? После службы эландец будет говорить с Марко. А если откажут и ему, то «Серебряным» придется беречь Марко, Илану, Герику и особенно Рене в десять глаз. Хотя худшее уже случилось…

К вечеру Стефана и Зенона снесут в нижний храм, где и оставят до дня зимнего солнцеворота, ибо лишь в этот день земные оболочки таянских Волингов предают сначала огню, а затем — земле. Почти полгода Стефко будет лежать в своем доме, а затем… Затем Истинные похороны, и высокий курган на берегу Рысьвы, который потом увенчает церковь. Так надо. Хотя кому? Стефану? Триединому, позволившему его убить? Или же тем, кто остался?

Шандер с трудом заставлял себя смотреть на истаявшее лицо короля, притихшую Илану, задумавшегося Арроя… Он должен сохранить их, пусть даже ценой собственной жизни. Если король будет упорствовать, то завтра Шандер Гардани убьет Годоя. Своими руками. И будь что будет! Даже если его казнят, он умрет с уверенностью, что его смерть стала последней.

Глава 2. 2228 год от В. И. 20–21-й день месяца Лебедя. Арция. Кантиска, резиденция Архипастыря. Таяна. Высокий Замок
1

Радостный звон колоколов возвещал — наступил вечер Праздника. В этот день святая Циала некогда приняла посох Архипастыря. Долгое время событие сие ничем не выделялось на фоне других, так или иначе чтимых Церковью, но потом был учрежден циалианский орден, и вечер 21-го дня месяца Лебедя постепенно превратился в одно из самых чтимых и пышных празднеств, особенно любимое в Кантиске.

Архипастырь Феликс собрался с духом и дозволил облачить себя в зеленое, расшитое серебром и отборным морским жемчугом одеяние. Он и раньше-то, когда у него была одна рука, терпеть не мог, чтобы ему помогали. После исцеления выносить хлопоты и суету прислужников стало вовсе тошно, но куда больше претило Архипастырю неизбежное личное участие в торжествах. Архипастырь знал, какова была на самом деле Циала, и не имел ни малейшего желания возносить хвалы лживой, властолюбивой предательнице. Увы, вставший во главе Церкви не может опровергать то, на чем стоит. Если хочет выжить и помочь эландцу Аррою и эльфу Рамиэрлю в их борьбе.

Прислужники, сделав свое дело, незаметно убрались — почуяли, что его святейшество не в духе, и не желали лишний раз попадаться на глаза. Оставалось водрузить себе на голову тяжелый ритуальный убор. Золото, бесценная белая эмаль, алмазы, изумруды и странные камни, именуемые звездчатыми богомольниками, — неведомый мастер пустил в ход лучшее из драгоценного, создав вещь, достойную чела главы Церкви, но выросшего в суровом баронском замке Феликса кричащая роскошь раздражала. Он, разумеется, наденет все, что полагается, но позже. Архипастырь велел мальчику-служке подержать убор и посох и приказал позвать Габора Добори.

Новоиспеченный командор Церковной гвардии явился тотчас же — ждал за дверью. Архипастырь небрежным жестом отпустил всех. Разумеется, у стен имелись уши и глаза, о чем бывший секретарь Филиппа был прекрасно осведомлен и чем намеревался воспользоваться. «Тайный» разговор между Феликсом и его доверенным лицом должен был посеять смуту в рядах сторонников казненного Амброзия, каковых, как предполагали Феликс и Добори, в Кантиске осталось предостаточно. Архипастырь уже указал Добори на кресло, когда истошный захлебывающийся крик заставил Архипастыря и командора выскочить в приемную.

Там, на малахитовом полу, в конвульсиях бился тот самый служка, которому Архипастырь поручил символы своей власти. Вокруг застыло несколько клириков с бледными, перекошенными от ужаса и отвращения лицами. Мальчик еще раз закричал и затих — вокруг его шеи обвилась, сверкая сизой чешуей, гранитная дрона. Самая смертоносная змея Благодатных земель. Никто не успел ничего понять, когда Феликс, подхватив отлетевший в сторону Посох, сдернул им ядовитую тварь с тела жертвы и размозжил ей голову каблуком.

— Откуда она взялась? — Феликс задал вопрос, уже зная ответ. Змея была в архипастырском венце, и сама она туда заползти ну никак не могла…

2

— Прости, вошел без стука. — Рене Аррой закрыл окно и, быстрым, очень молодым движением подтянувшись на руках, устроился на высоком узком подоконнике. — Мне надо поговорить с тобой, Шани. И лучше наедине.

— Выйди, Бельчонок. — Граф сказал это очень тихо, но Белка спорить не стала. Сверкнув огромными темными глазищами, девочка вышла, старательно прикрыв за собой дверь. Шандер вопросительно глянул на адмирала:

— Я весь внимание, монсигнор.

— Не пытайся быть вежливым. Хватит… Нас осталось так мало, что мы можем не ломать комедию. Я оплакиваю Стефана не меньше тебя, но пришел я не поэтому. Завтра утром мы уходим.

Шандер едва сдержал крик. Несмотря на беду, а может, благодаря ей, Гардани стал воспринимать адмирала как часть Таяны. Будучи законным наследником Марко, Аррой был просто обязан задержаться в Высоком Замке, благо в Эланде все спокойно. И вот…

Рене улыбнулся, но голубые глаза остались мрачными:

— Такова воля короля, Шандер. Он хочет, чтобы я уехал. Немедленно. Якобы ради моей же безопасности, но он лжет.

— Что вы сказали?!

— То, что сказал. Король Марко желает сохранить жизнь, только не мне, а Годою, и не желает, чтобы я оставался в Таяне. В лучшем случае он что-то затеял и боится, что я разгадаю его тайну. Мне не нравится Марко, — неожиданно резко заключил адмирал и отвернулся к окну.

Вечерело. Со двора доносился звон амуниции, конское ржание: эландцы уже собирались.

— Что же будет? — Вопрос Гардани прозвучал беспомощно, чуть ли не по-детски, но собеседники этого не заметили.

— Не знаю, Шани. Тебе придется трудно. Ты остаешься один или почти один. Илана — женщина, Лукиан глуп, Симон не более чем простой горожанин… Правда, я очень надеюсь на нового кардинала, но он прибудет не раньше, чем через полтора месяца.

Герцог помолчал, потом по привычке тряхнул белой головой, словно бросаясь в схватку.

— Ты знаешь, меня немало поносило по свету, прежде чем я стал тем, кем стал… Сломать можно каждого, если, конечно, знать на чем, мы с тобой не исключение. Боль телесную до определенной степени еще можно терпеть, но мучения тех, кто нам дорог… Шани, я не предлагаю тебе уехать в Эланд, хотя должен был сделать именно это. Ты все равно не согласишься… А если б согласился, это означало бы, что ты не тот, кем кажешься. Твое место здесь.

Попытайся разобраться, что происходит, дождись Романа, расскажи ему все, что ты узнал, и особенно то, чего не узнал. Будет что-то срочное — отправь весточку во Фронтеру, в село Белый Мост. Тамошний войт найдет способ доставить мне письмо. Будет некого отправить или за твоими людьми начнут следить, обратись к новому кардиналу. Не прошу тебя об осторожности, но все ж не забывай, что твоя смерть — это еще одна победа Михая.

— Хорошо, — подтвердил Шандер, — обещаю по возможности не умирать.

— Ты уж постарайся. — Аррой невесело усмехнулся и спрыгнул с подоконника. — А теперь главное. Я думаю забрать с собой Белку, Мариту с Микой и Лупе. Если ты будешь знать, что они в безопасности, сможешь выдержать гораздо больше. Марита слишком красива, чтобы оставлять ее в замке, один раз она уже попала в беду…

— В Эланде меньше мужчин?

— Больше. Но в Эланде хозяин я, а не теряющий силы и разум король, женатый на дочери колдуна. По Эланду не разгуливают убийцы, маринер никогда не поднимет руки на женщину, а Мика хочет увидеть море. Я не шучу, Шани, время шуток давно прошло. Ты должен отправить их со мной, даже если придется их связать.

— Я понимаю. Вы правы во всем. Мне будет тяжело без Белки, но я должен быть один, если хочу что-то сделать. А Лупе… Вы, как всегда, правы. Они отправятся с вами, я сам просил бы об этом, если б знал, что вы едете… Монсигнор, я не заменю ни Стефана, ни Романа, ни Иннокентия, но от меня будет больше проку, если я пойму, что творится.

— Когда вернется Роман, он расскажет все, что знает сам, а я знаю немногим больше твоего. То, что происходит, это не придворные интриги, не борьба за власть и даже не применение Недозволенной магии в том смысле, в каком ее понимают наиболее разумные клирики. Пришли в движение какие-то малопонятные и, видимо, очень древние силы, о природе которых не знаем ни мы, ни эльфы.

— Эльфы? Вы снова говорите о них, монсигнор…

— А как же иначе? Рядом с нами жили, а кое-где и живут другие расы. С Жаном-Флорентином ты знаком, гоблинов ты знаешь, как-никак таянец, эльфов, вернее, эльфа тоже видел.

— Роман?

— Нэо Рамиэрль. Нэо Звездный Дым… Так звучит его имя для своих. Эльфов осталось немного, но они есть.

— Некоторые полагают эльфов самой прекрасной из рас, — не смог промолчать Жан-Флорентин, — но с этим можно и должно спорить. Мы хвалим то, что приходится нам по вкусу: это значит, когда мы хвалим, мы хвалим собственный вкус — не грешит ли это против всякого хорошего вкуса? К тому же понятие красоты не является тем, что можно измерить, следовательно его можно оспорить. Те создания, которые на нас напали, достаточно многочисленны и достаточно непохожи на вас, чтобы иметь собственное мерило красоты и безобразия. С их точки зрения эльфы не могут считаться прекрасными…

— Гоблины могут считать красавцами кого хотят, — остановил философский поток адмирал. — Куда хуже, что с их точки зрения мы — враги, хотя это еще не беда. Горцы — воины хорошие, но по нынешним временам дикие, их, случись что, мы разобьем. Принцев погубили не гоблины. Кто-то ухитрился спустить с цепи колдовские силы, и этот кто-то — не полудохлый Годой. Я уверен в этом так же, как и в том, что знаю морской путь из Идаконы в Атэв! — Адмирал досадливо махнул рукой. — Будь проклят день, когда я променял палубу на дворцовые полы.

— Вы бы все равно сейчас вернулись…

— Наверное, ты прав. — Глаза адмирала стали настороженными и жесткими, как в море перед бурей. — Я бы вернулся… Но как же трудно драться с туманом! Туман и штиль — это то, что я ненавижу больше всего на свете… Я жду твой выводок завтра на рассвете, и пусть это будет неожиданностью. Не думаю, чтобы Марко попытался кого-то задержать, но, если где-то может быть мель, лучше обойти это место. Объясни отъезд Белки тем, что ей нужен морской воздух, а Марита будет за ней присматривать…

— Это еще вопрос, кто за кем присмотрит. Монсигнор… — Капитан «Серебряных» пристально вгляделся в чуть раскосые светлые глаза и решительно спросил о самом страшном: — Вы больше не доверяете королю?

Адмирал какое-то время молчал, словно составляя в уме более или менее вежливый ответ. Потом махнул рукой и со словами: «Не доверяю и тебе не советую» — вышел, держа руку на эфесе тяжелой боевой шпаги.

3

Илана поднялась к королеве, потому что не могла больше переносить ни общества придворных дам, ни одиночества. Мысли о брате и о скорой разлуке с Рене не давали принцессе покоя. Бесцельно бродя по замку, она несколько раз проходила мимо Коронных покоев и всякий раз видела в окне фигуру в лиловом. Герика, казалось, даже не шевелилась. Увидав тарскийку в четвертый раз, принцесса, неожиданно для самой себя, пошла к бывшей подруге. Та была со своими дамами, но словно бы их и не видела. Илана велела всем выйти, и те повиновались, с трудом скрыв облегчение.

— Геро!

Женщина у окна вздрогнула от неожиданности и обернулась.

— Геро…

Собственно говоря, Илана не представляла, зачем пришла. Надо было убить время, надо было учиться жить без братьев и без Рене. Ланка пока сама еще не понимала, чего же она хочет для себя. Уехать в Эланд и там, став великой герцогиней, завоевать Рене, как она мечтала несколько дней назад? Или побороться за таянский престол? Пожертвовав любовью?! Отдавать Рене таянка не собиралась. Она хотела получить все и забыть о том страшном, что вползло в Высокий Замок.

Ланке было стыдно это признать, но острая боль уже уступила место мыслям о том, что же будет с ней, Иланой Ямборой? Иное дело Герика. Казалось, тарскийка находится уже по другую сторону жизни. Мелькнула мысль: «А ведь она действительно любила Стефана, и каково было бы мне, если б в домовом храме сейчас лежал Рене?!» Ланка порывисто бросилась вперед и обняла бывшую подругу за плечи. Та вздрогнула и слегка отстранилась:

— Не надо. Ничего больше не надо.

Илана молчала, не зная, что говорить. Герика тоже. Потом подошла к туалетному столику и достала шкатулку из драгоценной корбутской лиственницы:

— Возьми себе.

— Что это?

— Камни. Мне они больше не понадобятся. — Королева открыла крышку, и принцесса с трудом удержала восторженный крик. На пожелтевшем белом шелке мерцали и переливались невозможной красоты рубины. Каждый камень стоил четырех, а то и пяти лучших скакунов, а камней было множество. Герика с каким-то ожесточением вытряхивала на скатерть диадему, ожерелье, серьги с подвесками, два браслета, перстень… Ланка с трудом оторвала взгляд от багрового мерцающего зарева.

— Я не могу это принять!

— Должна же я кому-то их оставить. Я больше никогда не буду носить драгоценности. Особенно эти.

— Но ты их и раньше не носила.

— Эти камни… — Тарскийка вздрогнула. — Говорят, их носила в юности сама Циала… Они всегда были у отца. Когда его поймали, Стефан отдал их мне.

— Какие красивые! — Принцесса нежно прикоснулась рукой к алой капле. — Спасибо тебе, но я не могу их взять. Ты успокоишься, пройдет время…

— Нет! — с неожиданной твердостью отрезала королева. — Мне они не нужны. Они слишком хороши для меня. Примерь.

Если б кто-то с утра сказал Илане, что она вечером замрет от счастья, примеряя перед зеркалом серьги, она запустила бы в мерзавца первым, что подвернулось под руку. Но, любуясь своим отражением, девушка забыла обо всем. Кроме Рене. Когда он увидит ее в этих рубинах… Илана с досадой вспомнила о трауре и о том, что вела себя гадко, сперва воспользовавшись горем Герики, а потом забыв о нем. Принцесса торопливо сняла украшения, и день за окном словно бы померк. Молчание становилось тягостным, когда в комнату вошла Марита, и королева подняла глаза.

— Его величество сейчас будет здесь, — присела в реверансе девушка и тотчас вышла. Ланка повернулась, чтобы последовать за ней, но, боясь показаться слишком черствой, заметила: — Марита — самое прекрасное создание, которое я знаю. Жаль, что она — простолюдинка. Вот кому бы пошли рубины Циалы.

— Я как-то предложила ей их примерить, — бездумно откликнулась дочь Годоя, — она даже из шкатулки их не вынула… Испугалась, а тебе они впору… Как будто бы их делали для тебя. Стефан говорил, что все на свете имеет какой-то смысл. Наверное, эти камни нашли то, что хотели.

Илана больше не спорила. Более того, расстаться с холодным заревом она была просто не в состоянии.

4

— Не уговаривайте, дан Шандер, — мы никуда не поедем. Никакой опасности нет, кому нужны жалкие знахари? А вот вам и Роману мы можем пригодиться. — Лупе неожиданно для себя самой накрыла узкой ладошкой руку Шандера. — Вам очень тяжко без Стефана?

Другого граф оборвал бы на полуслове, но тут просто кивнул темной головой. Женщина ничего не сказала, только взяла его ладонь и прижала к своей щеке. Шандер осторожно, словно боясь спугнуть что-то невидимое, придвинулся к знахарке и второй рукой обнял ее за плечи, уткнувшись лицом в пахнущие полынью волосы. Они не говорили. Зачем? Эта ночь была бы слишком грустной для любви — за стенкой храпел пьяный поэт, наверху возился со своими снадобьями Симон, а в Высоком Замке Белка распихивала по сумкам очень нужные ей вещи, вроде прошлогодней змеиной кожи или пары любимых стремян. Через несколько часов займется заря, и эландцы покинут Гелань…

— Говорят, они увозят тело Иннокентия?

— Да. Король разрешил. Вернее, приказал. Иннокентий — эландец. Похоже, Марко хочет зачеркнуть старую дружбу…

— Неужели он забыл даже королеву?

— Боюсь, что так. Я ничего не понимаю, Леопина, но мне будет легче, если ты уедешь с Рене.

— Зачем возвращаться к тому, что решено? — Она ненавязчиво отстранилась и встала. — Тебе пора. Скоро утро.

Граф покорно встал, привычным жестом проверив шпагу и кинжал. Она молча, опустив голову, подала ему шляпу и плащ. Принимая их, Шандер словно по наитию нежно коснулся лица женщины, заставив ее посмотреть ему в глаза.

— Почему ты плачешь?

— Потому что боюсь за тебя.

5

— Ваше величество? — Рене с неприкрытым недоумением смотрел на Герику, замершую в дверях. Он был готов увидеть кого угодно — Илану, Шандера, Лукиана, самого короля, но не полупомешавшуюся после гибели Стефана королеву. Тем не менее это была она.

Траурное лиловое платье с белой оторочкой у горла и распущенные по тарскому обычаю волосы преобразили дочь Годоя, превратив ее почти в красавицу. Впрочем, Рене и раньше подозревал, что молодая королева принадлежит к той редкой породе женщин, чьей внешности все «улучшения» наносят вред. Герика в розовых и белых пышных платьях казалась неуклюжей и нелепой, Герику в трауре забыть будет трудно.

— Что случилось, ваше величество? Я могу чем-нибудь помочь? — Рене пододвинул молодой женщине стул, на который та покорно опустилась. Некоторое время оба молчали, потом королева подняла глаза:

— Вы должны уехать. Завтра же!

Вот в чем, оказывается, дело! Королю потребовалось подкрепление — Марко не уверен, что Рене подчинится, а королю зачем-то понадобилось срочно убрать родственника из Таяны. Наваждение прошло, перед Рене вновь было безвольное существо, никогда не имевшее ни собственных мыслей, ни собственных чувств. А если и имевшее, то ничего не делавшее, чтобы их защитить. Впрочем, это не вина Герики, а ее беда. Рене поклонился.

— Вы выполнили то, что вам велели, но решать буду я.

— То, что мне велели? — В серых глазах застыло самое искреннее недоумение. — Никто не знает, что я здесь…

Врать она никогда не умела и вряд ли могла научиться в последние страшные дни. Рене еще раз взглянул в глаза королевы; они были красными, но сухими.

— Никто не знает, что я здесь, — повторила тарскийка. — Вы были добры ко мне и к Стефану. Я должна сказать. Не верьте королю. Он теперь ненавидит вас. Уезжайте, пока вас не убили. Стефан говорил, что вы — надежда Благодатных земель. Возвращайтесь в Эланд. Когда будете в безопасности, объявляйте Марко войну, но сперва… Вы должны выжить, Рене.

Она в первый раз назвала его по имени. Сейчас, прощаясь.

— Марко мне ничего не сделает. По крайней мере не сейчас. Скажи лучше, почему ты решила, что король меня ненавидит? Мы с ним прекрасно ладили всю жизнь.

— Я чувствую в нем… своего отца. — Тарскийка на мгновение закрыла глаза, словно вслушиваясь. — Я боюсь за вас. За всех. Уезжайте. Завтра же!

— Геро, — Рене взял ее за руку, — ты не должна оставаться в этом вертепе. Я увезу тебя в Эланд. Война будет, никуда от этого не деться, но я слишком любил Стефана, чтобы бросить тебя здесь. Знаешь нижний город? Шандер поможет тебе выбраться из замка и объяснит, как найти домик лекаря Симона, что на Лисьей улице. Ночью я за тобой приду.

Она немного подумала, а когда подняла на Рене серые грустные глаза, он уже все понял.

— Нет, Рене. — Такой решимости в ней он не подозревал. — Я останусь со Стефаном. Я только ему и была нужна как я сама. Не как королева, мать наследника, игрушка в ваших делах… Важных, но не моих. Я знаю, что я некрасивая, неумная… И все равно он меня любил, а я его. Теперь все равно, что со мной будет. Самое страшное произошло. Я думала, самое страшное — это когда он от меня отказался. Оказалось, нет… Самое страшное — это когда его убили, а я осталась. У меня никогда не хватит смелости покончить с собой, но Стефан хотел, чтобы я жила. И я буду жить, хотя бы до его Истинных похорон. Что потом, мне все равно… но вам я благодарна. Если вы сможете убить моего отца, по-настоящему убить, я буду благодарна еще больше… Я не могу это объяснить, но во всем виноват он!

— Если и не во всем, то во многом. — Рене словно в первый раз смотрел на молодую тарскийку. — Ни одна женщина до тебя так со мной не говорила. И забудь о том, что ты некрасива и неумна. Просто ты другая! Стефан это понимал, мы — нет. Прощай и прости нас всех за то… за то, что мы позволили с тобой сделать.

— Вам не в чем себя упрекнуть, и… мне было хорошо с вами. Или, во всяком случае, не было плохо. Прощайте. — Она повернулась и быстро вышла. Рене молча рухнул на стул.

— Наконец-то ты признал очевидное. — Жан-Флорентин говорил тоном учителя, туповатый ученик которого наконец-то прочитал по слогам «У нас кот. Кот хорош».

— Это не было очевидным, друг. — Эландец пододвинул к себе кувшин с вином, но раздумал пить. — Она сама не знала, какая она, пока не потеряла Стефана. А теперь уже поздно!

— Время лечит, — поднял лапу Жан-Флорентин, — все проходит. И это пройдет. Я не исключаю возможности, что именно Герика будет причиной той любви, которую тебе обещала Болотная матушка.

— Нет, я точно схожу с ума. — Рене все же налил себе вина и залпом выпил.

— Не было еще ни одного великого ума без примеси безумия, — Жан-Флорентин не собирался отпускать свою жертву, — однако у всякого безумия должна быть своя логика.

Глава 3. 2228 год от В. И. 21-й день месяца Лебедя. Таяна. Высокий Замок. Восточная Тарска
1

День обещал быть прекрасным, но в Высоком Замке это мало кого радовало. Толстая Казимира, почти десять лет заправлявшая в Большой Поварне, во всеуслышание объявила, что коли старый Марко рассорился с герцогом, да еще не велит сварить Годоя живьем, то он выжил из ума. С ней не спорили. Слух о ссоре Марко и Рене наполнял все закутки замка — от нижних подвалов, где заблудился бы даже Лукиан, до дозорных башен, на которых стояли угрюмые «Золотые».

Первые лучи солнца коснулись верхушек огромных каштанов, когда с рассвета толпившиеся в Полуночном дворе свободные от дежурств «Серебряные», самые смелые из нобилей и прислуга увидели одетых по-походному эландцев, выводивших своих лошадей. Герцог еще не выходил, всем распоряжался его командор. Дети Альбатроса по сторонам не смотрели, но таянцы все равно опускали глаза. Мрачный Лукиан подошел к стоящему у въезда на мост Шандеру и, потоптавшись на месте и откашлявшись, сказал вроде бы в никуда:

— Не понимаю, почему именно сейчас…

Шандер понимал, но как объяснить ветерану, что тот самый король, которому Лукиан отдал сорок лет жизни, предает друга, королевство и себя самого? Да проще старика сразу убить. К счастью, отвечать не понадобилось — появился Аррой, моментально завладев вниманием всех, как вышедших во двор, так и прячущихся у многочисленных окон и окошек. Легко сбежав по крутой лестнице, Рене вскочил в седло.

Алый плащ эландца казался языком пламени. То, что он надел цвета Волингов, говорило о многом — Рене Аррой больше не был другом, союзником, членом семьи Ямборов. Высокий Замок покидал потомок древних владык, готовый защищать Благодатные земли от любой угрозы, откуда бы та ни исходила. Шандер никогда еще не видел Рене в красном и отстраненно отметил, как неодинаковы бывают одежды одного цвета.

Красное любил Михай Годой, и цвет этот казался зловещим, как броская окраска цветов и насекомых, что предупреждают: «Не троньте нас, мы ядовиты! Мы опасны!» Эландец, одевшись непривычно ярко, бросал вызов надвигающейся опасности, ставя в известность всех имеющих глаза, что готов к бою и будет биться до конца. Порукою тому алый цвет Волингов — цвет живой крови, крови, без которой немыслима жизнь.

Гардани поймал себя на том, что лихорадочно пересчитывает потомков легендарного короля. К ужасу своему, граф обнаружил, что не осталось почти никого. Странные болезни, несчастные случаи, бесплодные или неверные жены… Правда, арцийские императоры живы и благоденствуют, но они потомки Анхеля, а родство великого императора с прародителем августейших фамилий Благодатных земель, мягко говоря, спорно. Зато Шандер твердо помнил, что Руис Аррой, принесший арцийские нарциссы[61] в Эланд, считался последним Волингом, чья родословная не подвергалась сомнению, а теперь, выходит, последние — это эландские Аррои?!

Шандер осадил расходившееся воображение, чтоб не додуматься Проклятый знает до чего, и отыскал меж эландских воинов темную головку: Белка восседала на вороной цевской кобыле впереди Зенека. За дочку можно не бояться, а вот Марита и ее братишка… Свояченица не спорила, когда Шандер уведомил ее об отъезде, но утром Марита с Микой исчезли. Искать же в закоулках Высокого Замка тех, кто не желает быть найденным… Что ж, значит, не судьба. Шандер усмехнулся, вспомнив найденную в девичьей комнате записку. Марита просила на нее не сердиться, но она поклялась дождаться Романа Ясного, и она его дождется. Что до ее братишки, то она не может его никому навязывать, ведь Мика такой несносный.

Стало быть, Марита остается с ним. И Лупе. При воспоминании о маленькой колдунье по сердцу прошла теплая волна. Минувшей ночью Леопина изо всех сил старалась казаться спокойной, но Шандер чувствовал, как она дрожит. Он пытался успокоить ее, она — его, и оба лгали. Каждый понимал, что впереди ждет мало хорошего, в конце концов Лупе расплакалась. Что произошло дальше, Шандер помнил весьма смутно — пахнущие степными травами волосы, бессвязный шепот, который был им понятнее отточенных самыми великими поэтами слов.

Это мгновение в чистенькой лекарской прихожей осталось в душе огоньком свечи в наползающей темноте. Шандер боялся за Лупе, но самым бессовестным образом был счастлив, что она тут, рядом, что можно вскочить на коня и через полчаса оказаться рядом с ней. И вместе с тем Шандер знал, что не сядет на коня и не помчится на Лисью улицу. Он идет если и не на верную смерть, то очень близко к тому и, если хочет, чтобы Лупе была в безопасности, не должен даже думать о встречах.

Мысль о том, чтобы бросить все и уехать с Леопиной в Эланд, у графа даже не мелькнула. Его место было в Таяне, по крайней мере до возвращения Романа, который передаст ему весточку через старую Терезу. Рене обещал предупредить либера обо всем. Как эландец это сделает, Гардани не представлял, но то, что он видел на Старой Таянской дороге, вселяло уверенность.

Странно, но не терпящий колдовства капитан «Серебряных» воспринял магию Рене как еще одно благородное оружие в достойных руках. В глубине души Шандер разделял уверенность Стефана в том, что его дядя может все, и уверенность эту не поколебали даже последние несчастья. После скачки наперегонки со смертью эландец стал таянцу ближе и понятней, но восхищение осталось прежним.

Гардани усмехнулся в темные усы — знал бы Марко, о чем он сейчас думает, — внешне их отношения с Рене стали более чем прохладными. Еще в ночь гибели Стефана они условились, что капитан «Серебряных» будет «видеть» в Рене причину гибели принца, хотя шило из мешка вылезло быстро: Белку к чужим людям он бы никогда не отпустил… И все равно Шандер не подошел ни к Рене, ни к дочери. Стоя рядом с замершими в конном строю караульными, граф молча наблюдал, как эландцы садятся на коней и выстраиваются по шестеро в ряд.

Все было готово к выходу, когда Рене, неожиданно развернув коня, поскакал к Коронным покоям. Шандер с удивлением наблюдал, как герцог трижды поднимает вороного на дыбы и, больше не оглядываясь на темные окна, поворачивает к воротам. Гардани на миг задержал взгляд, и ему показалось, что занавеска шелохнулась — Герика Годойя все же наблюдала за отъездом. Шандер молчал — капитан «Серебряных» не имел права проявлять свои чувства. Это сделали его подчиненные.

Сташек, самый молодой из гвардейцев, ломающимся юношеским голосом выкрикнул: «Слава Эланду!» — и вознес к небу обнаженный клинок в салюте, каким приветствуют только короля. «Серебряные» последовали его примеру. Раздался звук трубы, ворота Высокого Замка распахнулись, кони эландцев ступили на мост. И тут Шандер решился.

— Слушай меня, — голос графа был слышен в самых отдаленных углах двора, — мы, «Серебряные», — личная гвардия наследника престола Таяны, но принцы мертвы. Ближайший родич короля мужского пола, а значит, и нареченный наследник, пока королева не подарит нам принца, герцог Аррой. Я, ваш капитан, говорю вам: можете остаться здесь, со мной, охраняя таянскую корону и ожидая рождения наследника. Можете предложить свои шпаги герцогу Аррою, и это не будет нарушением присяги. Решайте.

На мгновение стало так тихо, что, казалось, было слышно, как, кружась, падает в Закатном садике кленовый лист. Первый… Затем Рышард Тонда, махнув рукой, словно говоря, что многим смертям не бывать, а от одной не убежать, послал коня к воротам. За ним еще один, и еще, и еще… Едва ли ни половина почетного караула покидала Высокий Замок, даже не зайдя в казармы. Те, кто просто вышел проводить друзей, опрометью бросились за лошадьми. Шандер оглядел оставшихся: большинство имело семьи или невест. Из не успевших обзавестись женами или возлюбленными осталось всего трое, в том числе и Сташек.

Гардани подозвал юношу:

— Стах Гери, почему вы остались?

— Дан Шандер, я… Я не могу оставить…

— Думаешь, нам будет труднее, чем тем, кто ушел?

— Конечно! Потому вы их и отослали. Чтобы спасти!.. Ведь так?

Гардани с удивлением взглянул в ясные глаза юноши. Лгать он не стал.

— Да, это правда, Сташко. Я хотел спасти хоть кого-то.

2

Пути не подвели — край Пантаны остался далеко позади, а чужака никто не заметил. Или, поправился Уанн, он сам не заметил того, кто, быть может, заметил его.

Второй день волшебник упорно пробирался на северо-восток, позволяя себе лишь краткий отдых. В своих скитаниях Уанн обычно полагался на ноги, отдавая им предпочтение перед лошадиными копытами, тележными колесами и (тем более!) магией. Сейчас он спешил, а для того, кто торопится, все средства хороши. Пришлось вспомнить о Старых Тропах, по которым в незапамятные времена ходили почти всесильные существа. Они сгинули, а дороги, ими проторенные, остались и зажили своей жизнью. Ступивший на них без умения мог оказаться в месте, прямо противоположном тому, куда направлялся, да и обитали там создания, с которыми, судя по оставленным теми следам, Уанн не хотел бы встречаться.

Выбирать тем не менее не приходилось, и маг-одиночка шел узкими переходами, ощущая под ногами что-то твердое. Все остальное скрывала мгла, только летящий впереди огонек-проводник напоминал о том, что где-то есть свет, высокое небо, шумящий в кронах сосен ветер…

Он вышел. Куда хотел — к границе Тарски. Дальше предстояло выбирать между скоростью и скрытностью. Уанн был достаточно наслышан о тарскийском господаре, чтобы понять: кто-кто, а Годой постарался разузнать обо всем имеющемся в его владениях. Герцог вполне мог найти и подчинить себе Старые Тропы, Уанн же никогда не был самоуверен, понимая: если что-то сделал ты, это будет по силам и другому. Пробиваться силой маг-одиночка не хотел: он не был готов к открытой войне, а любой неосторожный поступок вел именно к ней. Потому-то волшебник и отбросил привлекательную мысль уже завтра оказаться у Большого Корбута. Он и так опередил Преступивших и может позволить себе потратить неделю на переход по предгорьям, заодно разведав, что творится в Тарске.

Сходя с Путей, Уанн задумался, правильно ли он поступил, скрыв тайну даже от Рамиэрля. Эльфу было бы полезно узнать короткие дороги, но в одиночку Рамиэрль мог не справиться с проводником и затеряться в безвременье.

Успокоив свою совесть, Уанн зашагал по буковому лесу, покрывавшему невысокую гору, прозванную в старину Спящей Кошкой. Вечерело, дул легкий ветерок, прямо на дорогу выскочил олень. Обычный, лесной… Ищешь свою любовь? Не рановато ли? Уанн полюбовался на рогатого кавалера и двинулся дальше. Завтра он перейдет речку Хладницу и подойдет к отрогам Малого Корбута…

3

Илана видела, как уходят эландцы. Девушка стояла у маленького окошка и не отрываясь смотрела на Рене. Он так и не пришел попрощаться, и принцесса не могла понять почему. Глядя из-за розового атэвского шелка на темно-синие плащи маринеров, она ждала, ждала, что он сейчас придет и все станет на свои места. Он не пришел.

Когда Рене неожиданно развернул коня, сердце принцессы подскочило к самому горлу: одно слово, один поцелуй, и Ланка бы бросила все — отца, дом, мечты о короне, что обуревали ее после подслушанного в храме разговора, но адмирал даже не взглянул в ее окно. Его прощальный привет предназначался королеве. Заливаясь злыми слезами, Ланка смотрела и словно бы не видела, как «Серебряные» удостоили Арроя королевских почестей, а часть гвардейцев Стефана присоединилась к уходящим.

Медноволосой таянке было не до того: она наконец поняла, почему Рене не желал замечать ее любви. Он выбрал другую! Эту белобрысую корову! Дело не в наследнике, не в отцовской просьбе, они просто… Просто…

Снисходительная жалость к дочери Михая уступила место жгучей, неистовой ненависти. Ноги сами вынесли Илану из ее комнат. Принцесса бежала к отцу, не обращая внимания на то, что творится вокруг. Илана хотела одного — разоблачить соперницу. Она не сомневалась, что распутная дура сразу же во всем признается. Уличенную в измене королеву ждала смерть, и Ланка жалела лишь о том, что не может убить подлую предательницу собственными руками.

Отстранив стражников, которые почему-то были не в шитых золотом доломанах, девушка ворвалась в кабинет короля. Марко был не один — в углу стоял высокий бледный нобиль, а у стола в креслах сидели его величество король Таяны и… Михай Годой собственной персоной. Живой и здоровый.

— Хорошо, что ты пришла так быстро, дочь, — отчетливо произнес король, — я посылал за тобой. Через два, — король взглянул на старинную клепсидру, — нет, через полтора часа ты сочетаешься браком с господарем Тарски. Это достойный союз. Михай уже сейчас очень силен, а в ближайшее время станет еще сильнее. В союзе с ним мы покорим всю Арцию…

Отец говорил что-то еще, но Ланка его не слышала. Выйти замуж?! Сегодня? Сейчас? Не за Рикареда, чтобы стать герцогиней Эланда, и не за сына Рене, чтобы стать законной королевой Таяны, а за Михая?! За Михая с его маслеными глазами, за Михая, пытавшегося обесчестить Мариту и убить Рене?! Вся ярость и обида принцессы теперь обрушились на короля и предполагаемого жениха. Ланка схватила проклятую клепсидру и с криком: «Нет!» — грохнула ее об стену. Осколки толстого зеленоватого стекла разлетелись по комнате, пол, стены и платье принцессы были залиты подкрашенной водой, но ей было не до того, как она выглядит. Все ее существо зашлось в одном-единственном вопле: «Нет! Этого не будет!»

— Забудь про Арроя, — зло велел король, — он предпочел тебе Герику, почему бы тебе не предпочесть ее отца?

Удар попал бы в цель, не успей Ланка догадаться о связи Рене с дочерью Михая. Теперь же слова Марко обернулись против него.

Ланка росла живой и своевольной, слишком своевольной, чтобы покоряться кому бы то ни было. Даже отцу. И еще она любила. Все обиды были забыты. В круговерти захвативших Илану мыслей нашлось место и простому объяснению «измены» Рене. Михай велел дуре-дочери переспать с эландцем, а король уговорил эландца провести ночь с королевой… Аррою он наверняка сказал, что ему нужен наследник, а на деле… На деле хотел не допустить их с Рене любви! Ланка не сомневалась, что теперь-то она знает все, и лицо принцессы неожиданно озарилось торжествующей улыбкой.

Годой истолковал улыбку «невесты» по-своему.

— Мы отомстим, можешь не сомневаться. — Тарскийский господарь говорил так, словно бы речь шла не о его дочери. — Дорогая, ты будешь лучшей королевой из тех, кто сидел на троне со времен Великого Исхода.

Ланка промолчала. Не из покорности или хитрости — она была поражена наглостью Годоя. Плотный и темноглазый, он ей никогда не нравился, хотя его возвращение и впечатляло. Впрочем, всей его силы не хватило для того, чтобы справиться с Рене в открытой схватке. Не войди в жизнь Иланы седой эландец, она бы, может, и отдала свою руку тому, чье первенство признают все, но Михай Годой оставался в тени герцога Арроя не только как мужчина, но и как властитель.

Ланка была дочерью и внучкой королей. Любовь к власти в юной девушке не столь заметна, как страсть к оружию или лошадям, но от этого она не становится менее сильной. Таянка хотела стать королевой, но не такой ценой. Михай сделал шаг к «невесте», та с отвращением отскочила назад и оглянулась. Стражники молча скрестили копья, отрезая путь к бегству. В тусклых глазах отца было не более сочувствия и жалости, чем у зимнего червя[62]. В дверь вошли две дамы, которых Илана видела в свите Годоя. Отец сказал, что они помогут ей подготовиться к венчанию.

Поняв, что просить и убеждать смысла нет, Илана выхватила кинжал, с которым никогда не расставалась, отступила к стене и закричала. Она звала единственного человека, который мог прийти на помощь.

Глава 4. 2228 год от В. И. 21-й день месяца Лебедя. Таяна. Высокий Замок
1

Граф Гардани почти бежал по узкой потайной лестнице. Сташек и Гашпар Лайда с трудом поспевали за своим капитаном. Гардани спешил к королю, хотя и не обольщался насчет исхода встречи. Шани не понимал и не принимал последних приказов Марко, который всегда оставался мудрым и прозорливым правителем. Даже в горе после смерти жены, теперь же…

Разрыв с Эландом, кое-как прикрытый ложью о тревоге за Рене и страхом разлуки с теперь уже единственной дочерью, упорное нежелание прикончить Годоя, ставшее после смерти Зенона совсем непонятным, а теперь еще и ссылка Лукиана!.. Да, капитан «Золотых» не предотвратил гибели принцев, но он и не мог этого сделать. Стефана к Зенону привел не кто иной, как Марко, и он же велел всем, кроме лекаря, выйти вон. Граф не привык лгать себе и понимал, что все это иначе чем предательством не назовешь, хотя король на то и король, что не может стать предателем. Или может? Марко Ямбор — изменник! Он предал собственных детей, старых друзей, Таяну, самого себя, наконец, и все равно Гардани считал своим долгом в открытую потребовать объяснений. Поэтому он и избрал этот полузабытый ход — капитан «Серебряных» отнюдь не был уверен, что его пропустят к королю, явись он просить аудиенции обычным порядком.

После того как граф собственными руками толкнул «Серебряных» к уходящему Аррою, отправив с ним же и обожаемую дочь, он вряд ли может рассчитывать на доверие Марко. Шандер не исключал, что из королевского кабинета его выведут в цепях, и все же решил в последний раз поговорить с тем, кто приходился отцом Стефану. Дальше Гардани не загадывал, в глубине души зная — если он увидит следующий рассвет, и увидит не через решетку, это будет чудом. И все же он ни на мгновение не усомнился в своем решении. Сташек и Гашпар были ему нужны как свидетели. Когда до узкой тяжелой дверцы, ключ от которой достался графу от Стефана, оставалась лишь пара ступеней, Гардани остановился.

Проникающий в отдушины слабый свет не позволял разглядеть выражения лица капитана, но голос его звучал буднично:

— Вы должны дать мне слово. Что бы со мной ни случилось, вы сохраните спокойствие и не дадите королю повода усомниться в вашей преданности ему, а не мне. Возможно, мне предстоит драться. Возможно, меня схватят, но вы должны…

— Капитан, — голос Сташека дрожал, — мы вас никогда не оставим…

— То, что я хочу сделать, будет бессмысленным, если мы окажемся на плахе втроем. После замены Лукиана на этого дохлого тарскийца ждать у моря погоды бессмысленно. Мое дело — узнать, кто наш король: предатель или сумасшедший. Ваше дело — выжить! Сташек, ты догонишь Рене и все ему расскажешь. Гашпар, возьмешь на себя наших и тех «Золотых», кто хоть что-то соображает. Нужно убить Михая. Да нет, — граф принужденно рассмеялся, — я вовсе не хочу кончать самоубийством, но, кроме меня, с королем говорить некому. Разве что Илане, но она, боюсь, сейчас думает о другом.

Если Сташек и Гашпар и собирались оспаривать приказ, они не успели. Сверху раздался слегка приглушенный тяжелой дверцей отчаянный крик.

Кричала женщина. Кричала Илана. Первых слов никто не разобрал, но в том, что она звала Шандера, сомнений не было. Так ни до чего и не договорившись, трое «Серебряных» вломились в кабинет короля.

2

Открывшаяся их взору картина делала вопросы, которые собирался задать Гардани, бессмысленными. У стены с кинжалом в руке, ощетинившись, как загнанная собаками кошка, стояла принцесса, а на нее надвигались трое или четверо здоровенных кряжистых воинов, в которых нельзя было не узнать гоблинов. Еще с десяток гоблинов и тарскийцев в плащах цвета старого вина напряженно следили за происходившим, то и дело оглядываясь на высокого бледного нобиля с золотой перевязью — дана Бо. Новый капитан «Золотых» сразу же приступил к исполнению своих многотрудных обязанностей. У противоположной стены расположились зрители. Его величество король Таяны Маркус-Иоанн-Иоахимм Ямбор, лениво попивая вино, наблюдал за тем, как ловят его собственную дочь, а рядом… Рядом, скрестив ноги в наглых красных сапогах, уютно расположился Михай Годой. Живой и здоровый!

Судя по роскошному наряду и аккуратно подстриженной бороде, герцог уделил немало времени собственной внешности, а это значит… что Михая отпустили еще до ухода эландцев! Впрочем, раздумывать об интригах Шандеру было некогда, ему даже некогда было убивать Годоя. Единственным, что имело сейчас значение, была Ланка.

Трое бросились вперед. Атака вышла столь стремительной и мощной, что два тарскийца и гоблин так и не поняли, что умирают. Увидев Шандера, Ланка еще раз закричала, на этот раз от радости. Умело ударив кинжалом стоящего на пути воина, девушка рванулась навстречу спасителям. Годой в ярости стиснул руки в кулаки, но «Серебряным» было не до него.

Окажись сейчас рядом с Шани хоть самый завалящий волшебник, песенка тарскийца была бы спета. Годой не был готов к магическому поединку, но ему повезло — среди талантов Гардани магия не числилась, а оба пистоля капитан разрядил, едва ворвавшись в зал. Тройка прошла сквозь толпу, как горячий нож сквозь масло. Мгновение — и от тарскийцев Ланку прикрыли три окровавленные шпаги. Выстрелов не было: в толчее и круговерти схватки даже самый лучший стрелок не рискнул бы стрелять в «Серебряных», если, конечно, принцесса была нужна им живой.

Король молчал, и Михай бросил вперед гоблинов, но время они уже упустили. Гашпар волок за руку Илану, Сташек прикрывал им спину, Шандер прокладывал путь. В этот день он фехтовал так, что ему бы аплодировал сам Рене, но зрителями были лишь враги и остолбеневшие от неожиданности и страха немногочисленные придворные.

Какой-то не в меру ретивый тарскиец попробовал оглушить Шандера, швырнув в него вазой из красной яшмы. Шани увернулся и метнул кинжал. Одним трупом на паркете драгоценного червонного бука стало больше. «Серебряные», прикрывая Ланку, рвались к дверце, через которую вошли. Тарскийцы и гоблины, мешая друг другу, наседали на огрызающуюся четверку со всех сторон, хотя умнее было бы расчистить место для пяти-шести опытных бойцов. Михай сыпал проклятиями, король смотрел на схватку отстраненно, как на петушиный бой, а бледный капитан «Золотых» и вовсе исчез. Немудрено, что Шандеру удалось прорваться и захлопнуть дверь, которую тут же принялись высаживать.

Беглецы опрометью пронеслись потайной лестницей и выскочили в один из многочисленных замковых двориков. Здесь было на удивление тихо. Длинные плети дикого винограда, кое-где тронутые ранней желтизной, карабкались по стенам. Между серых каменных плит пробивалась жесткая предосенняя трава, глуховато урчали отъевшиеся голуби. Казалось диким, что совсем рядом кипел смертельный бой, и не успеет палящий зной смениться вечерней прохладой, как смерть вновь примется за работу.

— Скорее! — Гашпар яростно тянул принцессу вперед.

— Вот именно! Живо на конюшню, и вон из города!

— А ты?! — Ланка потрясенно уставилась на Шандера.

— Я — в казармы, — коротко бросил тот. — Не ждите.

— Ты не прорвешься!

— Должен. Капитан не бросает солдат. Все! Уходите… Рене скажите, что… Да ладно, сами додумаетесь.

Раздался треск и топот. Первую из дверей преследователи преодолели.

— Скорее, Проклятый вас подери! — прорычал Гардани. — Убирайтесь! Гашпар! Сташко! Я приказываю.

Гашпар Лайда повиновался. В последний раз бросив взгляд на своего капитана, он кинул ему свой кинжал и, больше не оглядываясь, потащил за собой Илану. Но Сташек! Сташек ослушался своего кумира.

— Вон! — Шандер аж задохнулся от негодования.

— Я еще не принял присяги, — огрызнулся юный наглец. — Я не обязан выполнять… приказы. Я вас не брошу!

Гардани махнул рукой и помчался вдоль разогретой стены, наверху которой блаженствовал толстый рыжий кот. Едва капитан «Серебряных» и его аюдант скрылись за поворотом, как наружная дверь с треском вылетела, и во двор, распугав толстых голубей, вывалилась погоня. И в это же время с первого двора донесся сигнал тревоги, но было поздно — через подземные проходы в Высокий Замок входили все новые и новые гоблины.

3

Ланка с Гашпаром благополучно добрались до конюшен и оседлали лошадей. Оставалось выбраться из замка, что не составляло труда — на поварском и прачечном дворах шла обычная работа, малый мост, по которому везли припасы и вывозили мусор, был опущен, по нему вовсю сновали слуги и торговцы. Никто еще не знал о том, что творится во внутренних дворах, но Ланку охватило какое-то оцепенение.

Гашпар ждал. Опасность миновала, и он вновь превратился в офицера, почтительно ожидающего приказаний своей принцессы. Наконец Илана поняла, что ее держит. Она не взяла с собой рубины Циалы! Оставить эти камни в руках Годоя?!

Будь на месте лейтенанта Лайды Рене, Стефан или даже Шандер, принцессе пришлось бы делать то, что ей велят, но Гашпар не посмел задерживать Илану Ямбору. Смелость, которую он проявил во время боя, отказала, и «Серебряный» покорно последовал за принцессой. Как ни странно, их никто не заметил. Знающая замок как свои пять пальцев, Илана добралась до своих покоев без приключений. Холодно кивнув дежурной ноблеске, принцесса как ни в чем не бывало вошла к себе, велев Гашпару ждать в малой приемной. Облачаться в дорожный костюм она не стала, чтобы избежать лишних вопросов. Нужно было торопиться, и принцесса быстро схватила заветную шкатулку, но потом сообразила, что при бегстве вещица станет помехой, а то еще в самый неподходящий момент раскроется или вырвется из рук. Торопливо отперев ящичек, девушка принялась надевать драгоценности. Застегнуть колье было проще у зеркала, принцесса бросилась к нему и… замерла, завороженная игрой густо-красных огней.

— Эти рубины не могли найти более подходящей хозяйки. — Голос был мягким, с легким горским акцентом.

Принцесса рывком обернулась: у двери стоял новый капитан «Золотых». Илана потянулась к кинжалу, но незваный гость успокаивающе развел руками.

— Не надо, ваше высочество. Я пришел к вам как друг, а друзей убивать невыгодно.

— Что?! — Девушка растерянно уставилась на бледное, но по-своему красивое лицо.

— Вы не ослышались. Я сказал, что убивать друзей невыгодно и неразумно. Друзей надо использовать. Вам об этом никто не говорил? А это между тем первейший закон политики.

— Кто вы?

— Я? В данный момент я принял командование над личной охраной вашего батюшки. Можете называть меня дан Бо. Мое полное имя слишком длинно и труднопроизносимо. Я предлагаю сесть и поговорить. Мне нужно вам многое рассказать, а когда устают ноги, то отказывает и голова.

Как-то так вышло, что Ланка, хоть и скорчила недовольную мину, все же присела на краешек кресла. Дан Бо остался стоять.

— Итак, я хочу говорить с вами о вашем будущем. Те, кого я представляю, в свое время я расскажу вам больше, заинтересованы в том, чтобы Арция перестала существовать. Нам нужна новая империя от Последних гор до Запретной черты, и ее сердцем станет или Атэв, или Таяна. Лично я предпочитаю Таяну…

4

Малыш Сташек оказался прав. Останься Шандер один, и все бы пошло прахом! Погоня висела у них на хвосте. К счастью, врагам к казармам «Серебряных» прорваться было непросто. Узкая галерея, перегороженная подъемной решеткой, была прекрасной ловушкой. Жаль только, что подъемный механизм был только с одной, внутренней стороны — строители замка думали о внешних врагах, а не о предателях. Шандер легко поднял прутья органки[63], а вот опустить их за собой уже не мог. Вот тут-то Сташек и пригодился.

— Сташко, клянись, что исполнишь мою просьбу. Матерью клянись!

— Клянусь. — Мальчишка, как и его капитан, задыхался от бега. Оба они стояли у поднятой решетки, прижимаясь спинами к прохладным камням и напряженно вслушиваясь. Топот и железное клацанье неотвратимо приближались.

— Ты должен увести «Серебряных»… И тех «Золотых», у кого хватит ума… уйти. У тебя есть десятинка, в лучшем случае — две… Больше мне не продержаться. Молчи! — рявкнул Шани, видя, что аюдант собрался возражать. — Ты не успел принять присягу, но ты поклялся… Ты видел Годоя… и орды этой нечисти?! Если мы сдохнем оба… вырежут всех. Нам не выстоять даже вместе с «Золотыми». Нужно уйти… прежде чем закроют ворота. Прорывайтесь в Эланд, потом отомстите…

— Но…

— Иди!!! — Ярость и отчаянье Шандера словно кнутом хлестанули юного нобиля. Неловко кивнув, юноша опрометью бросился бежать. Шандер налег на рычаг, и решетка опустилась. Граф зарядил пистоли, потом подхватил кстати вывалившийся из гнезда увесистый камень и обрушил его на подъемный механизм, замуровывая себя в смертельной клетке. Старые мастера строили на совесть — Шандер едва успел хоть как-то заклинить решетку, когда в галерею ввалилось десятка полтора преследователей. Гардани вжался в неглубокую нишу и, держа в каждой руке по пистолю, стал ждать.

5

В приемной принцессы все было как всегда, но Гашпар не находил себе места, ожидая, что вот-вот сюда вломятся воины Михая. Мучила и неизвестность — Лайда не знал ни того, что сталось с Шандером и Сташеком, ни того, что творится в родной Гелани. Слушая щебетание придворных девиц и шмелиное гудение дуэний, Гашпар чувствовал, что потихоньку сходит с ума. Наконец затянутая в лиловое костлявая дама пригласила его к принцессе. Илана была не одна. Рядом, отвернувшись к окну, стоял сменивший Лукиана высокий бледный нобиль.

Рука Гашпара сама собой легла на эфес шпаги, но обнажать оружие ему не пришлось. Принцесса в защите не нуждалась. «Серебряный» никогда еще не видел ее такой красивой. Илана переоделась в розовое платье, поверх которого был наброшен плащ цвета поспевающей вишни. На обнаженной шее принцессы переливались невиданные красные камни, в ушах колыхались серьги, а гордую головку венчала диадема.

Ланка улыбнулась лейтенанту и поманила его рукой. Тот подошел, ничего не понимая. Туалет принцессы годился для Большого приема, но не для длительной скачки.

— Дан Лайда. — Принцесса говорила решительно, но больше всего лейтенанта убедил восторженный свет в ее глазах. Человека можно заставить произнести нужные слова, но заставить его радоваться нельзя. — Так уж вышло, что я не еду. Перед Шани я извинюсь, и, можешь мне поверить, вас никто не осудит за то, что вы бросились мне на помощь. Во всем виновата я. Не выслушав, что мне хотел сказать отец, я подняла настоящий переполох.

«Серебряный», недоумевая, смотрел на девушку, а та хитро ему улыбнулась и сказала:

— Одним словом, я не еду, но вот ты… Я прошу тебя отвезти письмо и подарок няньке моей матери. Я за всеми этими делами совсем забыла о старухе. Дан Бо уже распорядился, чтобы тебе дали лучшего коня.

Отчаявшись что-то понять, но несколько успокоившись, Лайда щелкнул каблуками и вышел. Дан Бо лично проследил, чтоб его не задерживали. На конюшне лейтенанта ждал полностью оседланный конь, не были забыты даже фляга с вином и седельные сумки, заботливо заполненные годящейся для похода снедью. Так и не перемолвившись словечком с Шандером, Гашпар Лайда погнал коня вперед, утешаясь тем, что к вечеру завтрашнего дня будет дома.

6

Гардани был спокоен так, как бывает спокоен человек, сделавший все, что от него зависело. Сташек не подведет, Шани был в этом абсолютно уверен. Возможно, потому, что иначе его, Шандера, смерть станет бессмысленной, а граф не мог допустить подобной мысли. Еще утром он на что-то надеялся, думал о маленькой колдунье с Лисьей улицы, о том, как они будут бродить среди серебряных идаконских скал, любуясь на залив Чаек. Что ж, судьба бросила кости, и ему выпала смерть. Но умирает он с чистой совестью и с оружием в руках.

…Два выстрела почти в упор свалили гоблина и высокого русого тарскийца, полгода назад купившего у Шандера медвежью гончую. Воспользовавшись мгновенным замешательством преследователей, граф выскочил из своего укрытия и, прикончив кинжалом еще одного нападавшего, скрестил свою шпагу с тарскийской. В узком, плохо освещенном каменном мешке дерущиеся лишились возможности стрелять.

К счастью для графа, его спина была прикрыта старой решеткой. Задыхаясь, оскальзываясь на окровавленных камнях пола, Шани дрался в зловещей тишине, нарушаемой лишь стуком металла о металл, тяжелым дыханием и топотом ног. Четверо врагов уже лежало на каменном полу. От людей обороняться было привычнее, а вот нелюди, те орудовали кривыми ятаганами… Гардани пришлось бы плохо, не покажи ему загостившийся в Таяне Рене, как надо биться с уроженцами Эр-Атэва, предпочитавшими это странное оружие шпагам и рапирам.

В Тисовой пади Шани проверил теорию практикой. Если б не это, он давно бы лишился как шпаги, так и руки, ее державшей. Клинок графа исступленно лязгал, парируя чужие удары. Скорость и еще раз скорость… Гоблины массивнее и поэтому медлительнее… только это и могло сейчас — нет, не спасти, но выиграть несколько лишних мгновений и сделать его смерть не напрасной. Гардани держал дыхание из последних сил — иначе ему не вынести убийственной скорости, и так почти невозможной… мышцы сковывала предательская тяжесть, в ушах и в горле лихорадочно стучал пульс, перед глазами расплывалось что-то алое… Шани не знал, была ли это кровь, или просто усталость брала свое… Не знал он и того, сколько времени идет бой у арки — ему казалось, годы, но на деле эти годы могли обернуться парой десятинок.

Вновь зазвучала труба. Зазвучала, когда в голове Шани не оставалось ни одной сторонней мысли. Чистый, радостный звук разносился по Высокому Замку, возвещая всем, что «Серебряные» выступают. Но не успели смолкнуть звуки «похода», как трубач — Гардани словно бы воочию увидел коренастого смуглого Воцека с жесткими торчащими усами и петушиным пером на шлеме — протрубил прощальный сигнал. «Не плачьте об уходящих в бой!» Гвардия прощалась со своим капитаном и клялась отомстить. С этого мгновенья Шандер Гардани почувствовал себя свободным. Сташек сделал все, что нужно, ребята успели уйти, Ланка в безопасности. Остается подороже продать свою жизнь. Или? Или прорваться к Михаю, появление которого он заметил, несмотря на всю горячку боя! Это было безумием, но безумцы иногда выигрывают!

Шандер прикинул расстояние. Тарскийский господарь предусмотрительно прятался за тремя или четырьмя рядами гоблинов, но если атака будет неожиданной… Да, именно так — удар, валящий с ног крайнего слева, прыжок на уступ, где крепился подъемный механизм, стремительный выпад… и вот он, шанс.

Неожиданно горцы отступили. Воспользовавшись краткой передышкой, чтобы стереть с лица пот и кровь, граф заметил, что они недовольны, более того, возмущены. Один, в украшенном орлиной лапой шлеме, что-то принялся втолковывать Михаю на своем гортанном наречии, которого Гардани не мог знать, но воины понимают друг друга и без языка. Вожак гоблинов пытался объяснить тарскийскому выродку, что бой должен быть честным. Неукротимые мрачные бойцы ценили мужество противника, Михаю эти понятия были чужды. Он махнул рукой, и горцы нехотя отошли еще немного, а в образовавшемся проходе появились тарскиец и гоблин — пращник и лучник. Шани едва успел удивиться столь странной паре, как свистнул первый камень. Граф успел уклониться, но это было лишь начало. Левая нога вдруг подогнулась, и Гардани упал на колено — черная стрела пробила бедро насквозь. «Да, а лучник-то оказался кстати», — промелькнула запоздалая мысль. Увернуться от второго камня Шани не смог и ткнулся лицом в залитый кровью пол. На мгновенье он увидел испуганные женские глаза, зеленые в золотистую, как камень-листвичник, крапинку. Затем они исчезли, и наступила тьма. Бой был окончен.

Глава 5. 2228 год от В. И. 22-й день месяца Лебедя. Таяна. Олений Замок. Роггский тракт. Гелань. Лисья улица
1

Олений замок король Марко подарил жене на третий год супружества. Раньше, когда Таяна только-только начинала поднимать голову, а бароны Фронтеры еще сохраняли воинственность, в Оленьем лесу поставили сторожевую башню. Даже не башню, а небольшую крепость, где размещалось до пяти десятков воинов, приглядывавших за приграничьем. Затем рубежи Таяны отодвинулись к Гремихинскому перевалу, а соседи уразумели, что с Рысью ссориться не след, и крепостицу забросили. Так она и стояла, пока на большой осенней охоте не попалась на глаза молодой королеве, напомнив той об идаконской Башне Альбатроса.

Желая сделать обожаемой супруге, недавно осчастливившей Таяну наследником, достойный подарок, Марко велел перестроить полуразрушенную крепостицу в охотничий замок, получивший название Оленьего. С зубчатых стен на подъезжающих смотрели небольшие, но грозные корабельные пушки, а убранство было выполнено в эландском стиле. Акме полюбила «свой» замок и частенько наведывалась сюда одна или с детьми. Видя это, люди прозвали замок Приютом Королевы.

После смерти Акме за Приютом осталась приглядывать супружеская пара, приехавшая в Таяну вместе с королевой. Марко продолжал заботиться о замке и каждую осень проводил там несколько дней. Когда Стефан женился, король преподнес замок жене наследника, и Митта переделала все по собственному вкусу. В неприкосновенности осталась лишь Белая спальня, располагавшаяся в изящной уединенной башенке. Комната была так хороша, что даже притрагиваться к ее убранству казалось кощунством.

Стены были затянуты голубым шелком, таким светлым, что утром и вечером, когда в окна проникали окрашенные в розовое лучи, комната повторяла цвета рассветного или закатного неба. Между окон висели зеркала в изящных серебряных рамах, перемежающиеся серебряными же подсвечниками тонкой работы. Пол спальни украшали ковры из меха белых лисиц. Попадали в комнату снизу через люк в полу, крышку которого также обили мехом; когда она была опущена, обнаружить ее смог бы не всякий. Под окнами низкие атэвские диванчики, а посредине комнаты — роскошная кровать, застланная белым шелком.

Когда Стефан заболел, Митта, решив приспособить Олений замок для тайных свиданий, велела замуровать окна спальни, выходящие на опоясывавшую башню галерею, но воспользоваться Приютом не успела. После развода Стефан отдал ключи сестре, которая разогнала Миттиных прислужников, и Приют Королевы вновь оказался на попечении эландской пары, знать не знавшей о том, что творится в Гелани. Когда «Серебряный» привез очередной приказ хозяйки, старые слуги и не подумали удивиться.

2

Анна-Илана Тарскийская позволила уставшему коню перейти на шаг, до сих пор не веря в свою удачу. Ее безумный план удался полностью. Отпросившись на четыре дня в циалианский монастырь, стоящий в излучине Рогга, юная герцогиня Тарскийская не пробыла в нем и нескольких часов. Сравнительно легко убедив возглавлявшего эскорт дана Бо вернуться в Таяну — негоже, когда в женском монастыре ночуют воины, — «уставшая» Илана уединилась в отведенной ей комнате и принялась за дело.

Волос было немного жаль, но Ланка твердо решила путешествовать в мужском обличии, по крайней мере пока не нагонит Рене… К счастью, небрежная стрижка придала ее выразительному личику своеобразное очарование. К такому выводу Илана пришла после длительного разглядывания собственного отражения — добрые монахини с пониманием относились к приезжавшим на богомолье знатным дамам, и в гостевых комнатах были не только молитвенники, но и зеркала.

Оставшись довольна собой, Ланка соорудила из подушек и лишней одежды подобие спящего человека. Написала и приладила на двери записку, в которой объясняла, что всю ночь провела в молитвах и размышлениях и просит ее не беспокоить.

Из Гелани самым трудным казалось проскользнуть мимо бодрствующих по ночам в приемной зале сестер, но этого и не понадобилось. Огромный каштан, росший под окнами, великолепно сыграл роль не только лестницы, но и мостика между жилым зданием и монастырской стеной, которую никто не охранял. Илана пустила в ход захваченную в Высоком Замке веревку и оказалась на свободе. Потом ей повезло еще раз. Купец, которого она встретила на тракте, за умеренную плату уступил потерявшему коня юному нобилю одну из своих запасных лошадей. Серый жеребчик, хоть и не вышел статью, оказался резвым, выносливым и послушным.

Беглянка прикинула, что, если ее расчеты правильны, она обязательно догонит эландцев, которые хоть и выехали из Гелани днем раньше, но заезжали за останками Иннокентия. Вряд ли отряд, отягощенный траурной повозкой и сопровождающими ее клириками, будет день и ночь гнать коней. Они наверняка остановятся на ночлег недалеко от Роггской излучины, откуда рукой подать до материнского замка, на чем Илана и строила вторую часть своего отчаянного плана. Ланка вновь посмотрела на звезды. Пока все шло удачно: ее хватятся не раньше полудня. К этому времени она нагонит Рене, и даже сам Проклятый их больше не разлучит… Таянка удовлетворенно тряхнула стриженой головкой и заставила серого перейти на легкий галоп.

3

Притихшую столицу обнимала теплая ночь. Летние созвездия все еще царили на бархатном небе, но уже появившиеся звезды осени — Сноп, Белка, Палач — напоминали, что лето на исходе. Именно в созвездие Палача вчера вошла красная блуждающая звезда Ангеза[64], называемая также Волчьей.

— Погасите, во имя Циалы, проклятую звезду, она мешает мне жить, — брюзгливо потребовал Родольф, глядя в небо мутными глазами.

Симон, смотревший на брата с привычной смесью жалости и неприязни, буркнул:

— Шел бы ты лучше спать. Закройся с головой, и никакие звезды тебе не помешают.

— Нет, помешают, — уперся поэт. — Звезда Войны всегда мешает. Поэтам, матерям, влюбленным. Ее лучи сжигают души, ее лучи — проклятье наше. О, погаси ж ее скорей!

— Это не в моей власти, — с трудом подавив раздражение, откликнулся Симон.

— Я знаю, — заявил с хитрым прищуром Родольф. — Ты — ничтожен, но это небо и эти звезды вынуждают меня говорить стихами. Тебе этого не понять, ты не умеешь смотреть на небо, тебе по сердцу лишь вздувшиеся животы да распухшие носы. Ты живешь за счет низкого, а я — за счет горних высей.

— Ты живешь за счет Симона, Родольф, — голос Лупе звучал непривычно резко, — и я тоже. Но я хотя бы ему благодарна.

— Что ты, Лупе, не надо… Мне не трудно. Я рад, что не один, — запротестовал медикус, но маленькая ведьма была непреклонна:

— Он должен наконец понять, что не он делает тебе одолжение своим присутствием, а ты ему своим гостеприимством. Иди вниз, Родольф, и ложись спать.

Поэт был опытным нахлебником. Он кожей чувствовал, когда можно выкаблучиваться, а когда лучше уйти. Сейчас спорить не следовало, и притихший Глео, слегка пошатываясь, удалился, что-то бормоча себе под нос.

— Лупе, зачем ты так? — мягко укорил Симон. — Я зарабатываю больше, чем мне нужно, и я совсем один.

— Дело не в тебе и не в Родольфе, а… во мне. Я должна тебе сказать, что…

— Что ты и граф Гардани? Я это понял раньше тебя. Поблагодари святого Эрасти, девочка. Гардани — хороший человек, добрый, честный. В нем нет ни на грош того гонора, что в крови у нобилей помельче. Я давно пользую семью эркарда. Шандер очень любил Ванду, но со временем любая скорбь проходит, а ты в любом случае из лучшей семьи, чем его первая жена.

А про Родольфа не думай. Приедет кардинал и вас разведет. Я готов свидетельствовать в твою пользу. Ты была несовершеннолетней, детей у вас нет, последние семь лет вы вместе не жили, а Родольф не брезговал случайными связями, пока не допился до того, что перестал быть мужчиной. Церковь встанет на твою сторону.

— Симон, дорогой, ты же сам не веришь в то, о чем говоришь!

— Ты считаешь, что я лгу или что я ошибаюсь?

— Ты не ошибался бы, если бы… Неужели ты не чувствуешь, что происходит?! Я раскладывала О… Нас ждет беда.

— Нет такой беды, с которой нельзя справиться. Возможно, твой муж в чем-то прав, когда говорит, что я не смотрю на небо. Я не ищу дурных предзнаменований, а пытаюсь исправить то, что от меня зависит. Не надо пугать себя раньше времени. Ты нашла свою судьбу. Радоваться надо, а не бояться.

— Я стараюсь, — откликнулась Лупе, — но я не могу не бояться. Я очень боюсь за Шандера, Симон. В Высоком Замке творится что-то страшное, я это чувствую.

— Раз такое дело, попробуй снова разложить карты.

— Я пробовала. Ничего не получается. Выпадают одни Темные Пустые…

4

Громко треснула вспыхнувшая ветка, взлетело несколько искр.

Рене проследил взглядом за жаркими рыжими мухами и вновь уставился в огонь. Есть все же в пламени нечто, что завораживает, приковывает, внушает мысль о бессмысленности всего сущего в сравнении с пляской оранжевых и алых теней. Все рано или поздно сгорает, остается лишь серая невзрачная зола, да и ту развеет ветер. Так сто?ит ли бросать вызов судьбе, стоит ли пробиваться вперед, надеясь непонятно на что? Ведь впереди лишь короткая вспышка, обращающая тебя в пепел.

Вверх взмыл еще один сноп искр: в хворост попало несколько сырых веток, не желавших гореть спокойным ровным пламенем — слишком много в них оставалось жизни. Жар костра становился невыносимым, и герцог слегка отодвинулся.

Большинство эландцев спало. Бывшие «Серебряные» сгрудились у дальнего костра — этим до рассвета хватит воспоминаний и споров. Таянцы сделали выбор, почти не думая, и теперь задним числом ищут друг у друга поддержки. Герцог не мог не радоваться трем сотням бойцов, привычных к драке на твердой земле. Эландцам не было цены на шаткой палубе, но на берегу они становились беспечными, а это по нынешним временам могло обойтись слишком дорого. Аррой знал все достоинства и недостатки своих соотечественников, точно так же, как и сильные и слабые стороны самого Эланда. Положение становилось серьезным.

На Гнездо Альбатроса никогда не покушались с суши. В старину соседи были слабы, а болота и чернолесье на юго-востоке полуострова ничем не превосходили болот и лесов внутренней Таяны и не стоили того, чтобы из-за них воевать. Эландцам же и вовсе не было нужды удаляться от моря. Они предпочитали ловить треску, бить китов или, кто попредприимчивее, отправляться за добычей к южным берегам.

Идакона росла, но дела сухопутные породнившихся с морем не заботили, пока не подняли голову Ямборы, сразу ставшие союзниками. Сперва по расчету, потом — по привычке и, наконец, по дружбе.

Так родился союз морской державы и королевства предгорий. Союз, крепнувший несколько столетий. Таяне не надо было думать ни о вторжении с моря, ни о том, куда и как возить товары. Эланд мог не опасаться за свою спину, а потому почти не держал войск на сухопутных границах — незачем было…

Герцог легко переломил толстый сук и швырнул в костер, бессмысленно глядя, как на концах обломков расцветают жаркие цветы. Внезапно он почувствовал, насколько устал. Он, всегда бывший сильным и свободным, способным на то, чего не могли другие. От него вечно чего-то хотели, просили, ждали, он был нужен многим, ему же — все и никто. Свобода идет рука об руку с одиночеством. Эту нехитрую мудрость Рене познал давно и давно с ней сжился.

Разумеется, были у него и друзья, и возлюбленные, и родня. С одними разлучала жизнь, другие становились чужими, третьи оставались рядом до сих пор. Он успел похоронить многих — кого в морской бездне, кого — на чужих, диких берегах, кого — в пышных фамильных склепах. Годы текли, а он шел вперед, делая то, что должен, и стараясь не оглядываться. Шел, понимая, что когда-нибудь попадет в передрягу, из которой не сумеет выпутаться, и относился к этому философски. Каждый волк рано или поздно промахнется, угодит в капкан, получит пулю или стрелу, попадет под копыта разъяренного лося…

Смерть адмирала не страшила, только в последнее время он все чаще вспоминал, как двадцать восемь лет назад тащил умирающего друга через каменистую атэвскую пустыню. Мышиная чума считалась смертельной, за ними шла настоящая охота — старый калиф приказал расстреливать из луков и затем сжигать как заболевших, так и всех, кто был с ними рядом, но Рене плевал и на калифа, и на мольбы и ругань Артура, требовавшего бросить его или добить. На тринадцатый день Артур умер. Рене завалил изъязвленное тело валунами и оставался рядом еще восемь дней — столько, сколько было нужно, чтобы убедиться: зараза его не тронула.

Счастливчик сумел обойти стражу калифата, в очередной раз обманув смерть, и на долгие годы вычеркнул из памяти раскаленные камни, выгоревшее небо с безжалостным кругом солнца над головой, ядовитых маленьких ящериц с раздвоенными хвостами и хрипы умирающего. А вот сейчас он словно бы вновь шел пыльной преисподней, пытаясь спасти то, что обречено, чувствуя за спиной неотвратимую погоню. Нет, Счастливчик Рене не боялся. Сама мысль смириться вызывала у него отвращение. В пустыне его оружием оставался здравый смысл. Тогда главным было не пропустить копивший под серой толстой шкурой влагу кактус агхо, укрыться от полуденных лучей, не наступить на змею, неожиданным поворотом сбить со следа погоню. Теперь место змей и палящего солнца заняли неизбежная война и что-то непонятное и потому особо опасное…

Герцог прислушался — «Серебряные» пели. Для этих мальчишек все просто — они идут за тем, кого считают чуть ли не бессмертным. Маринеры другие, они повидали достаточно, чтобы понимать: победа — не только реющие по ветру знамена и валящиеся под ноги коней враги… Но и они не сомневаются в счастливой звезде своего вождя. Никто не поверит, что Счастливчик не знает, что делать. Впрочем, почему не знает? Нужно готовиться к войне с Таяной и Тарской; к войне, в которой на каждого маринера придется восемь таянцев. Те, правду сказать, вряд ли с радостью пойдут против старых друзей, но у Тарски есть свои войска. Уже сейчас ясно, что Марко призовет гоблинов и Проклятый знает каких еще тварей, а значит, придется действовать наобум, уповая то ли на Великих Братьев, то ли на собственную удачу.

Над холмами поднималось созвездие Медведя — ночь приближалась к середине. У дальнего костра все еще пели:

То ли ветер рвет листья желтые,

То ли дождь над крышами мечется.

А душа застыла как мертвая,

И на сердце боль, что не лечится.

Во саду цветы отцвели давно,

Травы инеем запорошены,

А беда пришла да глядит в окно,

Словно гость недобрый, непрошеный…



Глава 6. 2228 год от В. И. 23-й день месяца Лебедя. Таяна. Олений замок. Роггский тракт. Фронтера. Старая Таянская дорога
1

Опытная серая сова издали углядела здоровенного зайца. За свою жизнь мудрая птица добыла множество косых. Неслышно взмахивая мягкими крыльями, ночная охотница устремилась к беспечной добыче, однако не долетела. Сову обуял смертельный ужас, перья на круглой голове встали дыбом. Коротко ухнув, она рванулась назад и успокоилась, лишь забившись в самое отдаленное и глубокое из известных ей дупло.

Счастливо избежавший птичьих когтей огромный заяц продолжил свой путь. Отъевшиеся русаки если и покидают лес на исходе лета, то лишь затем, чтоб совершить набег на крестьянские огороды; этот заяц затаился на обочине Роггского тракта, где сроду не росло ничего, достойного заячьего внимания. Стояло позднее лето, но шерсть зверька была белой, хоть и не той ласковой снежной белизной, что по зиме отличает ушастую братию. По цвету она скорее напоминала клубящуюся сырую мглу, выползающую по вечерам из холодных, мокрых оврагов.

Зверек ждал довольно долго — после постигшей старую сову неудачи никто не покушался на его спокойствие. Наконец вдалеке застучали копыта. Заяц сначала поднял длинные чуткие уши, а затем сел столбиком, повернув мордочку навстречу звуку. Ночной путник ехал один и явно спешил, однако был достаточно опытен, чтобы не гнать лошадь во весь опор. Заяц внимательно смотрел на странника, вбирая серыми ноздрями воздух. Удостоверившись, что это тот, кого он ждал, зверек поскакал следом. Внимательный взгляд заметил бы светлую тень, мелькающую вдоль обочины, но всадника волновало лишь то, что происходило на тракте. Он то и дело оглядывался через плечо в ожидании погони, копошащиеся в придорожных зарослях зверушки его не интересовали.

Белый заяц следовал за путешественником как пришитый. Иногда он взмывал свечой вверх, проверяя, все ли в порядке, иногда забегал вперед и, затаившись в ямке, ждал, когда наездник приблизится, но все эти предосторожности были излишними: по сторонам преследуемый не смотрел. Наконец впереди засветились жаркие рыжие огни. Заяц тихо пискнул от отвращения, но долг погнал его вперед, к ненавистному пламени.

На опушке каштановой рощи был разбит большой лагерь. Всадник оживился, пустил лошадь в галоп, но почти сразу передумал и свернул с дороги. Хорошенько спрятав коня, он крадучись пошел на огонь. Бедный заяц увязался следом, хотя каждый прыжок давался ему с трудом — огонь, даже далекий, причинял зверьку немалые страдания. Тем не менее он подобрался достаточно близко, чтобы увидеть, как ночной путник тихонько окликает часового, видимо, хорошо ему знакомого. Часовой с трудом подавил крик удивления, коротко кивнул и пошел к кострам.

Всадник ждал, прислонившись к перекрученному ветрами и веками необъятному стволу, и белый заяц ждал вместе с ним. Затем ветви кустарника расступились, и показался еще один человек. В лунном свете его волосы блеснули серебром. Зайца пронзила острая боль — присутствие чужака жгло не хуже огня, однако ушастый вытерпел и это, только неуклюже, совсем не по-заячьи отполз назад. Он видел, как приехавший, размахивая руками, что-то взволнованно рассказывал. Белоголовый молча привлек юношу к себе, и они уселись прямо на траве, подстелив плащ. Разговор затягивался. Старший что-то мягко, но настойчиво доказывал. Младший не соглашался, но в конце концов кивнул и спрятал лицо на груди собеседника. Заяц, собрав все свои силы, подобрался поближе, ему даже удалось услышать часть разговора. Затем седой ушел, а юноша встал, потянулся, поправил волосы и снова устроился на плаще.

Не прошло и получаса, как белоголовый вернулся, ведя в поводу черную лошадь. Чутье у нее было получше, чем у той, что принадлежала юноше. Она нервно повела ушами и коротко, зло заржала, поворотив голову в ту сторону, где затаился белый заяц. К удаче последнего, хозяин не только не обратил внимания на недовольство коня, но и цыкнул на животное, которое послушно замолчало, недобро косясь в темноту. Вскоре два всадника осторожно выехали на тракт и пустились в обратный путь. Заяц поскакал следом, стараясь не приближаться к пугливой лошади и ее опасному хозяину.

Путники выехали на берег Рогга, когда над горизонтом, предвещая скорый рассвет, поднял крыло звездный Лебедь. Впереди тихо плескалась темная вода, шуршали тростники, сонно крякнула утка. Наездники спешились и долго стояли рядом, держась за руки, затем юноша направил коня в воду, где оказался брод. Седой какое-то время смотрел ему вслед, а затем неспешной рысцой поехал вдоль реки. Белый заяц последовал за ним, но всадник уехал недалеко. Отыскав в придорожном лесу полянку, незаметную с тракта, он привязал коня к дереву и улегся в траве, глядя в светлеющее небо.

И снова заяц ждал. Небо стало льдисто-зеленым, окрасилось в сиреневые, желтые и, наконец, малиновые цвета. Заблестели капли росы, цветущий который месяц кряду шиповник и заросли переспевшей малины огласились жужжанием пчел. Зверек, хоть и забившийся в самую чащу, испытывал непереносимые страдания, но глаз с седого не спускал, а тот лежал почти неподвижно, раскинув руки и чему-то улыбаясь. Легкие высохшие травинки смешались с серебристыми волосами, голубые глаза не мигая смотрели в ослепительное небо. Человек вряд ли мог лежать час за часом, в упор глядя на летнее солнце, но для седого это, похоже, было истинным наслаждением. Солнце уже склонялось к горизонту, когда он наконец встал и пошел к своему коню, лениво срывая подвернувшиеся под руку ягоды. Заяц настороженно следил за тем, как мужчина взлетает в седло и направляет лошадь по узкой дорожке, ведущей в глубь леса. Следовать за ним и дальше не имело смысла — заяц прекрасно знал, куда ведет эта тропа.

Зверек пролежал в кустах еще пару часов, а когда тени сгустились настолько, что можно было не опасаться прямых солнечных лучей, помчался к броду.

2

На всякий случай Рене дважды объехал опоясывавшее старую башню каменное кольцо в три человеческих роста высотой. Массивные ворота распахиваться не спешили, но рядом имелась калитка, размеры которой позволяли провести коня. Рене и провел.

Смазанные петли даже не подумали заскрипеть. Оказавшись во дворе, мощенном булыжником, эландец запер калитку — у Иланы есть свой ключ. Все было спокойно, только высоко над двором проносились ласточки, обещая назавтра солнце.

Герцог отвел своего цевца на конюшню и поднялся по пологим ступеням. Еще один ключ легко повернулся в замке, и дверь гостеприимно распахнулась. Несмотря на приближающуюся осень, дни стояли жаркие, и прохлада башни не могла не радовать. Аррой знал, что Илана появится позже, но это его не заботило. Наскоро стряхнув дорожную пыль, эландец обошел Приют Королевы, в котором после смерти сестры так ни разу и не побывал, и в итоге расположился в примыкающей к Белой башенке Морской гостиной, где был накрыт изысканный ужин: прежде чем в оговоренный час покинуть замок, слуги привели все в надлежащий порядок.

Трепетно относящийся к своим обязанностям Жан-Флорентин обследовал еду и питье, не забыв ознакомиться с цветами в вазах, свечами и заботливо сложенными в камине на случай холодной ночи поленьями, потребовал, чтобы его пронесли по всем указанным им местам, и объявил, что отравы поблизости нет.

— Собственно говоря, я в Ланке и не сомневался, — откликнулся Рене.

— Если в доме есть слуги, — резонно возразил Жан-Флорентин, — их всегда можно подкупить. Доверие, оказываемое вероломному, дает ему возможность вредить.

— Они живут здесь много лет и очень любили сестру.

— Но они могут не любить принцессу Илану, или же в дом мог проникнуть кто-то чужой. — Жаб, как всегда, когда ему представлялся случай поговорить, не преминул пуститься в многословные рассуждения о верности. Рене слушал вполуха, не забывая иногда вставлять ничего не значащие словечки, — зачем обижать славное и, безусловно, полезное создание? Жаб вещал, а Рене думал о том, что его жизнь с этой ночи переменится.

Когда они покидали Гелань, Илана даже не вышла. Рене полагал, что племянница сочла его предателем. Добиваться встречи он не стал — девчонка никогда не умела владеть собой; скажи он ей правду, она бросилась бы к отцу с упреками, и Проклятый знает, чем бы этот разговор для нее закончился. Пусть уж лучше остается в неведении — рассерженная, презирающая, разочарованная, но живая.

То, что вывезти Илану без боя не удастся, Рене понимал. Если побег Герики был все же возможен — от тихой королевы никто не ждал подобной прыти, то исчезновение Ланки сразу же связали бы с эландцами. О союзе с Таяной и так следовало забыть, но каждый день мира позволял что-то сделать для войны; и адмирал не стал встречаться с Иланой. В глубине души он надеялся, что Роман, которому он оставит предупреждение в Белом Мосту, вместе с Шандером найдет способ вытащить из Гелани всех троих: Лупе, Герику и Ланку. Ему же надо думать о другом.

Однако все благие намерения пошли прахом, когда ночью ему на голову свалилась удравшая из монастыря принцесса. Рене сам не понял, как согласился с ее безумным замыслом, и вот его воины, повинуясь приказу, переходят Гремиху без него, а он здесь, в Оленьем замке, ждет жену тарскийского господаря. И как ждет!

…Услышав, как поворачивается ключ, Рене отошел за аквамариновый занавес, но это была Илана. Переодетая мальчиком принцесса, вернее, герцогиня недоуменно и грустно озиралась по сторонам, и тогда эландец засмеялся и вышел из своего укрытия, на ходу вбрасывая шпагу в ножны. Лицо Ланки вспыхнуло счастьем, и дочь короля Марко с радостным криком бросилась на шею возлюбленному.

Герцог еще успел спросить, не заметил ли кто ее; она протестующе тряхнула головой, взметнув веером короткие медные прядки, неумело, но жадно прильнула к чужим губам — и для этих двоих все пропало: прошлое, будущее, войны, смерти, потери. Илана добилась того, чего желала более всего на свете, — таянская лиса выиграла у эландского волка. И Рене с готовностью признал свое поражение.

3

«Эландцы!» — это были первые слова, которые произнес Стах Гери после того, как «Серебряные» и десятка четыре «Золотых» покинули Гелань. Их не преследовали. То ли не успели, то ли не сочли нужным, а скорее всего, и то и другое. Пятьсот или шестьсот даже очень хороших воинов — не ахти что в войне, где счет пойдет на десятки и сотни тысяч, в том же, что будет война, никто и не сомневался.

Беглецы шли рысью. Они и так потеряли почти сутки, объезжая по дуге возможные засады. Все молчали. Кто обдумывал свою собственную судьбу, кто перебирал в памяти тех, кто ушел раньше или, наоборот, остался. На душе было мерзко, люди чувствовали себя виноватыми, хотя даже сам Судия не осудит воина, исполнившего приказ.

Когда впереди замаячили огни большого лагеря, таянцы немного приободрились: вера в Счастливчика Рене давно затопила не только Эланд, но и Таяну. Почему-то казалось, что герцог знает, что делать, но и эта надежда рухнула. Эландцы, к слову сказать при приближении неизвестных схватившиеся за оружие, вряд были в лучшем настроении, чем вновь прибывшие. Когда разъяснилось, кого это Проклятый носит по ночам, Сташека и лейтенанта Роцлава Завгороднего, по старшинству возглавившего остатки гвардии Стефана, пригласил к своему костру командор. Старый маринер, и так суровый и немногословный, был еще молчаливее и жестче, чем всегда. От него и узнали, что адмирал минувшей ночью покинул отряд. Диман получил приказ идти в Идакону так скоро, как допускают приличия. Отряд, сопровождающий тело усопшего клирика высокого ранга, не может нестись как угорелый, но Рене велел торопиться.

Если Диман и знал, куда и зачем подался герцог Аррой, он тщательно хранил тайну. Зато ветеран не упустил ни одной подробности схватки в Высоком Замке. Видно было, что он одобрил решение Гардани. Сташеку стало немного легче, когда эландец потрепал его по плечу и рассказал о старом идаконском обычае. Маринер, первый раз выходя в море, клянется жертвовать всем — жизнью, здоровьем, добрым именем, — чтобы спасти остальных.

— Так было нужно, сынок, — взгляд командора стал непривычно теплым, — Шандер должен был остаться, ты — уйти. Пусть Великие Братья позволят тебе спросить с той сволочи, что теперь засела в замке.

…В эту ночь все, включая Сташека, спали как убитые, хотя юный нобиль и был уверен, что не сомкнет глаз. Сутки в седле лечат от бессонницы лучше любого зелья. Не спали только часовые. И Диман. Старый маринер разрывался между желанием броситься назад за Рене и приказом.

Будь на то его воля, командор никогда не отпустил бы Рене, но удержать того не представлялось никакой возможности. Адмирал сказал, что узнал нечто очень важное, что вынуждает его вернуться. Диман получил строжайший приказ двигаться вперед, словно ничего не произошло. Рене обещал нагнать их во Фронтере. После разговора с таянцами Диман не сомневался — Рене встретился с Иланой, но куда они отправились потом?

Хорошенько подумав, ветеран решил, что дело в принцессе. Маринер политикой не интересовался, но только слепой и глупый не видел и не понимал, что впереди маячит война с Марко. Эланд и так застали врасплох, так что каждый день мира был на вес золота. Кроме того, Марко и Годою нужно объяснить свое поведение хотя бы Церкви. Похищение принцессы развязывало им руки, но отдавать девчонку тарскийцу… Лучше всего было где-то ее укрыть, и Диман почти не сомневался, что именно этим Рене сейчас и занят. Что ж, это не самое опасное из его похождений. До рассвета оставалось еще несколько часов, когда командор, убедив себя в том, что ничего страшного не происходит, смог наконец уснуть.

Глава 7. 2228 год от В. И. Ночь с 23-го на 24-й день месяца Лебедя. Таяна. Олений замок. Корбут. Таяна. Роггский тракт
1

Илана пришла в себя первой.

— Жизнь моя, — принцесса слегка отстранилась и лукаво улыбнулась, — нам надо поговорить… Все остальное успеется, ведь у нас впереди целая ночь и… целая жизнь. Давай сядем.

Ланка подала пример, с ногами забравшись на один из атэвских диванчиков. Рене усмехнулся и опустился на белый мех. Он давно научился себя сдерживать, тем более что ночь и в самом деле принадлежала им.

— Что же ты хочешь мне сказать?

Ланка рассказала все. Или почти все. Она хотела стать императрицей, разумеется, если императором будет Рене Аррой. Арция стара и слаба. Если по ней ударят объединенные силы Таяны, Эланда и Тарски, она не продержится и месяца.

На развалинах Арции они создадут великую державу от Последних гор до Атэвского пролива и пойдут дальше. Маринеры шутя совладают с ортодоксами и серьезно — с атэвским флотом. Вместо прогнившего в середине лоскутного одеяла возникнет Благодатная империя, которая будет стоять вечно.

Илана говорила быстро, пытаясь как можно короче и понятнее растолковать возлюбленному, как швырнуть к своим ногам Тарру. Главное — успешно начать! Для этого надо объединить силы Эланда, Таяны, Тарски и Корбута, где у Михая есть могучие союзники, которым все равно, кому помогать — герцогу или герцогине. Рене — прямой наследник Таянского престола, переманить же нынешних помощников Годоя нетрудно. Она не зря обвенчалась с господарем Тарскийским, который не так уж и здоров, как хочет казаться, иначе… Иначе она никогда бы не согласилась, но этот брак неопасен, зато молодая герцогиня договорится с союзниками Тарски, после чего Михай получит все, что заслужил. Рене к этому времени освободится от супруги и Рикареда и спокойно женится на вдовствующей герцогине Тарски. Когда же Судия пошлет вестника за королем Марко, а этого, похоже, ждать недолго, Таяна перейдет под руку Рене и Иланы, но и это еще не все…

— Императорский дом Арции выродился, — твердо сказала Илана, — а сама Империя насквозь прогнила. Если мы и дальше станем ждать, мы и оглянуться не успеем, как окажемся под властью султанов Эр-Атэва.

— Там не султаны, — спокойно поправил Рене, — там калифы.

— Это ничего не меняет. Если мы не завоюем Арцию, это сделают другие, и тогда не они окажутся во власти у нас, а мы у них. В Таяне и Тарске достаточно сил, чтобы захватить Мунт. Да, он слишком далеко от наших границ, зато стоит на берегу широкой Льюферы, не так уж и далеко от устья. Твои корабли легко подойдут к городу. Чтобы все сошло тихо, их можно выдать за торговые суда — горные товары в империи на вес золота, и они у тебя будут. Закрыть пушечные порты резными гирляндами не так уж и сложно, ты сам об этом рассказывал, а таможенников можно подкупить. Они, конечно, поймут, в чем дело, но умирать за Базилека и его зятя никто не захочет. Их можно будет потом взять на службу, нам понадобится своя таможня…

— Ты будешь доверять тем, кто однажды уже предал?

— У нас они получат больше, чем у Базилека. Им можно пообещать десятую часть найденных беспошлинных товаров, но дело не в этом. Анхель принял на службу тех, кто служил Пурине, и они служили ему, потому что он был императором, а не тухлятиной. Они видели Базилека, они увидят тебя и выберут.

— Так. Разумно. И что же дальше?

— Ночью наша армия высадится на берег и захватит город. Базилек струсит и отречется от престола. Нужно подобрать надежного академика, который сделает документы, доказывающие, что нынешние императоры не являются Волингами. Кстати говоря, это действительно так… Единственные законные наследники престола — потомки бежавшего в Эланд принца Руиса Арроя. То есть ты и твои наследники. Ты вернешь тебе то, что тебе принадлежит. Я узнавала, Мунт взять просто.

— Столица — это еще не империя. Кстати, и Таяна, и Тарска присягнули Анхелю Светлому и его потомкам.

— Об этом все давно забыли, а Эланд никакой присяги не давал.

— Да. Эланд никому не присягал, — без улыбки подтвердил Аррой. — Что ты скажешь горцам, чтобы они поднялись на корабли?

— Мы объявим им, что они могут в течение трех дней брать в Мунте все, что захотят. Разумеется, благородные фамилии, признавшие наши права, получат охранные грамоты. Знал бы ты, сколько арцийцев, и не последнего разбора, осело в Таяне! Они ненавидят Базилека и его зятя, который там всем и вертит. Да если хочешь знать, в Таяне полно людей, которые спят и видят, как отомстить мунтским ублюдкам!

— Семья Базилека никогда не смирится с потерей трона.

— Их придется уничтожить. Разумеется, не сразу, иначе догадаются.

— Так, как кто-то уничтожил Ямборов? Предлагаешь взять пример с Михая?

— То, что случилось с братьями, только доказывает: побеждает тот, кто нападает первым. Мне жаль их, особенно Марко, но, раз уж так вышло, я не хочу отказываться от своего. Я — единственный уцелевший ребенок Марко Ямбора и по справедливости должна ему наследовать. Ты — ближайший родственник и друг отца, а по коронному праву ты — наследник. Когда мы поженимся, с Таяной все решится само собой. Корона наша. Вернее, три короны.

— Три?

— Разумеется. Таяна, Эланд и Тарска должны стать единым государством. Эланд хочет, чтобы вместо пьяницы, за которого меня прочили, герцогом стал ты, а по вашему древнему праву ты и так правитель — ведь цепь Первого паладина у тебя. Да тебе стоит бровью повести, и Совет маринеров отдаст тебе черную корону! После нашей свадьбы Эланд, Таяна и Тарска станут единым целым, и мы начнем готовить поход на Мунт.

— Ты забыла о моей семье и собственном отце. Марко еще может иметь наследника мужского пола.

— Ты же знаешь, как я тебя люблю. — Принцесса с вызовом вскинула голову. — Разумеется, я разузнала все, что могла, о твоей жене. Ты начал ей изменять с первого дня, но и она платит тебе тем же. Церковь Единая и Единственная разрешает развод по требованию одного из супругов, если есть неопровержимые свидетельства измены. В Идаконе все знают, что обе дочери и второй сын твоей жены не от тебя. Родимое пятно Ганков не спрячешь, а имение, в котором предпочитает проживать Ольвия Арройя, граничит с землями Огиста Ганка, который не таясь посещает соседку.

— А ты, оказывается, много знаешь обо мне…

— Конечно. Я должна знать о человеке, за которого выхожу замуж, все. Я спрашивала… знающих людей. Все они говорят, что тебе добиться развода так же легко, как получить корону. Теперь об этой корове… У нее не будет ребенка, потому что мой отец уже не мужчина, я это знаю. Если Герика беременна, то или от Стефана, или от тебя, в любом случае ее ребенок — бастард. Отец заботится о наследнике, а кто позаботится о Таяне лучше нас с тобой? Он успокоится и перестанет загонять мужчин в постель к этой дуре.

— Ты ее так ненавидишь, за что?

— За все! За то, что она недостойна того положения, которое занимает. За то, что ее тупость вызывает в вас, мужчинах, какой-то дурацкий восторг. Вы начинаете ее жалеть, потом дело заходит еще дальше, и вы начинаете ее любить. Королю нужна жена, которая сумеет сделать его великим.

— А ты это сможешь?

— Разумеется. Я не дам тебе успокоиться, пока все Благодатные земли не признают твою власть. Даже этот твой калиф…

— Чтобы завоевать Эр-Атэв, придется положить половину твоих таянцев.

— Можно собрать рыцарей со всей Арции и объявить Святой поход. Любой Архипастырь сделает это с удовольствием, да и желающих отобрать у нас власть после такого похода останется намного меньше.

— И где же будет наша столица? В Гелани? В Мунте?

— В Гелани или в Идаконе, разницы никакой. В Идаконе даже лучше — столица морской державы должна быть у моря.

— Илана, — Рене удивляло охватившее его равнодушие, — это все придумала не ты. Допускаю, то, что касается меня и моей жены, ты разузнала сама, но остальное — нет. Это мысли мужчины, причем мужчины хоть и умного, но немолодого и недоброго.

— А я все это вытащила из Михая и дана Бо, — гордо сообщила таянка. — Они мне рассказали, когда уговаривали выйти за тарскийца. С той лишь разницей, что убивать собирались тебя.

— И ты согласилась?

— Я решила, что императором станет другой. Тебе обрадуются не меньше, чем Анхелю, а Годоя Эланд никогда не примет.

— У Михая есть передо мной преимущество — он связан с какими-то колдунами в горах.

— Зато у тебя есть твой либер, а корбутским магам все равно, с кем иметь дело. Я же говорила тебе: они помогут любому, кто даст им возможность выбраться из Корбута.

— Им нужно только это?

— Пока да, но если они захотят слишком многого, мы на них управу найдем. Нашел же ты управу на Михая, несмотря на все его хитрости; но вообще-то эти «бледные» — хорошие союзники.

— Да, убивают они хорошо, — не стал спорить Рене. Очень хотелось выпить, но адмирал не стал нарушать неписаное правило маринера — не пей с тем, кого презираешь. Он молча смотрел на племянницу и не понимал, как еще час назад она казалась желанной. Даже красота Иланы и та — нет, не померкла, стала отталкивающей, как красота морского лилиона, в щупальцах которого находят смерть неосторожные ловцы жемчуга. Эта женщина была не менее опасна. Вот кому следовало родиться дочерью Годоя! Илана была б отцу незаменимой помощницей, пока бы не решила, что старику хватит носить корону.

Рене обвел глазами так и не ставшую приютом любви спальню. Разговор пора было прекращать. Ланка тоже сочла, что сказала все и можно переходить к делу. Таянка встала, гибко потянулась и с лукавой улыбкой взглянула на Рене:

— А теперь скажи мне еще раз, что я умница.

— Ты, безусловно, умница, — подтвердил Рене бесцветным голосом, — я очень многому от тебя научился. Умри я вчера, так бы и не узнал, до какой степени мерзости может дойти женщина. Ни одной из портовых шлюх в страшном сне не приснилось бы то, что ты мне предложила.

На очаровательном личике Ланки сначала проступило недоумение, а потом и обида. Таянка совсем по-детски захлопала ресницами, и сердце Рене дрогнуло, но лишь на мгновение. Перед глазами замелькали искаженные смертной мукой лица, которые Илана столь быстро забыла. Он же, видевший в своей жизни сотни смертей, не забудет и не простит. Каким бы могуществом ни располагали убийцы, какие бы победы ни сулили, адмирал Аррой готов с ними говорить лишь со шпагой в руке, а вот сестра Стефана, Зенона, Лары, Марко этого не понимает…

Жалость, охватившая было Рене, отступила, эландец холодно взглянул на ловившую его взгляд племянницу. Та протянула руки…

— Если ты не хочешь… Ночь нам дана не для разговоров, а для любви. Поговорим утром.

— Нет, Илана, — голос герцога стал холоден, как Ангезский пролив в месяце Вепря, — нам не о чем разговаривать.

Ланка вскочила, ее душили злые слезы, кулачки яростно сжимались и разжимались. Стилет в тонкой ручке казался детской игрушкой, но принцесса владела этим оружием отменно. Молниеносный прыжок многим бы стоил жизни, но эландец спокойно, даже лениво перехватил нацеленную в него руку. Стилет полетел вниз, в белые меха.

Обезоружив противницу, Рене сразу же оттолкнул ее с такой равнодушной брезгливостью, словно это была не женщина, а кангская паучья обезьяна. Нового нападения не последовало. Илана стояла, дыша широко раскрытым ртом. Герцог спокойно сидел под заложенным окном, словно находясь в полном одиночестве.

— Будь же ты проклят! — выкрикнула Илана. — Я думала, ты — настоящий властелин, а ты… Трус и ничтожество! Я все равно добьюсь своего… Не с тобой, так с Михаем! — Дочь Марко повернулась и бросилась вон, глухо хлопнула крышка люка. Рене даже не обернулся.

2

Ланка вылетела из спальни, словно за ней гнался сам Проклятый. Никогда в жизни ее так не унижали, и никогда в жизни она так не ненавидела. И это человек, которого она любила, который казался истинным образцом мужчины, воина, императора! Больше всего Илане хотелось уничтожить, стереть с лица земли человека, отвергнувшего и ее любовь, и ее надежды стать величайшей после Циалы повелительницей, но это было не в ее власти.

Все рухнуло. Куда теперь идти, таянка не знала. Возвращаться к отцу или Годою, сделав вид, что ничего не произошло, — опасно. Дан Бо мог пронюхать, что ее нет в монастыре. Ланка не слишком таилась, рассчитывая на Рене, но эландец предал. Оставалось одно — бежать в Арцию, к тому самому Базилеку, и вынудить империю поддержать Илану Ямбору против отца и мужа. Принцесса пронеслась по башенной лесенке и, выскочив в Морскую гостиную, едва не налетела на дана Бо.

Ланка замерла в дверях, понимая, что пришел конец не только ее надеждам, но и жизни. При ней не осталось даже стилета, а доказать, что они с Рене враги на всю жизнь, не удастся, а хоть бы и удалось? Она все равно предала.

— Герцогиня, — бледный капитан изысканно поклонился, — я и мои люди в полном вашем распоряжении. Я восхищен тем, как блистательно вы избавили вашего отца и вашего супруга от самого опасного из врагов. Полагаю, вы желаете возвратиться в Гелань?

Она смотрела на бледного нобиля, ничего не понимая, и тот слегка приподнял уголки рта в подобии улыбки:

— Предоставьте Арроя его судьбе. Он лучшая шпага Благодатных земель, но он не бессмертен и не способен, подобно героям баллад, один остановить целое войско. Если мы поспешим, через шесть часов вы обнимете своего отца.

Закричать, броситься назад, захлопнув за собой дубовую дверцу… Пока ее будут вышибать, они с Рене успеют уйти известным лишь Илане потайным ходом, а дальше — жизнь, свобода, спасенная любовь…

Илана, герцогиня Годойя, решительно шагнула вперед:

— Едем.

…Из полусотни приведенных даном Бо воинов только половина последовала за своим господином, галантно поддерживавшим молодую женщину в мужском костюме. И это были не самые сильные бойцы.

3

Илана давно ушла, а Рене все сидел, следя взглядом за чудом проникшей в комнату без окон ночной бабочкой, примеривающейся к красиво уложенным фруктам.

Герцог чувствовал себя грязным и смертельно усталым, словно долго брел жаркой, пропыленной дорогой. То, что утром казалось почти любовью, превратилось в малоприятное воспоминание, которое, ворочаясь в памяти, отдается отвращением и досадой.

Он и дальше бы сидел среди гаснущих свечей, собираясь с силами, но Жан-Флорентин долго молчать не мог.

— О женщины! Вам имя вероломство, — с пафосом продекламировал жаб.

Герцог привычно отмахнулся, но сбить болотного философа с мысли не удавалось еще никому.

— Как правило, женщины ставят любовь превыше прочего. Случаи, когда жажда власти перевешивает тягу к любви, крайне редки. Феномен Иланы заслуживает подробного обсуждения…

— Надеюсь, ты не будешь начинать его здесь и сейчас, — выразил надежду Рене.

— Отчего же не сейчас? — Жаб был искренне раздосадован. — Поиск истины никогда не бывает несвоевременным. Женщины, мой друг, смотрят на своих любовников как на средство для удовлетворения своего тщеславия. Самих себя — вот кого они любят в вас!

— Послушай, — Рене нехотя поднялся, — обдумай пока это дело про себя, я не готов с тобой спорить.

— Зачем же спорить, — удивился жаб, — если я прав. В этом, как ты выражаешься, деле есть нечто непонятное и опровергающее мое представление о том, как должна вести себя определенная женщина, то есть Илана, с определенным мужчиной. Однако из уважения к психологическому удару, без сомнения, перенесенному тобой, я действительно замолкаю.

Рене облегченно перевел дух — говорить с кем бы то ни было не хотелось. Оглядев напоследок комнату, любовно обставленную покойной сестрой, герцог бросил ключи на постель и вышел вон, предоставив свечам догорать, а бабочке — наслаждаться предсмертным пиром. Сработанный лучшими таянскими мастерами замок-ловушка захлопнулся с коротким шелестящим стуком. Словно кто-то просмеялся.

4

Лесная дорога казалась прорубленной в черной скале — такой темной и монолитной стеной стояли вековые ели. Кони шли мерной рысью. Олений замок давно остался сзади, и то, что там сейчас происходило… Об этом Илана предпочитала не думать.

Юная герцогиня зябко поежилась и сразу же ощутила приятную тяжесть мехового плаща — бледный капитан умело заботился о своей подопечной. Заговори он с ней сочувственно, подобострастно или же, не приведи Циала, намекни на то, что все случилось так, как он и предполагал, гнев принцессы обрушился бы на спутника, но тот просто старался облегчить ночную дорогу. Принцесса обернулась к капитану — хорошо, что темнота не позволяла рассмотреть ее лицо.

— Они нас догонят?

— Не думаю. У вас вполне достойный эскорт, но, когда вы прибудете, ваш супруг, возможно, уже будет располагать определенными новостями. Вашему батюшке и вашему супругу, разумеется, незачем знать все подробности вашей поездки. Вы, как и было между нами оговорено, договорились с известной особой о встрече и затем провели день в циалианском монастыре, где вас никто не мог увидеть. Вечером я вас оттуда забрал.

— А как же монахини? — невольно осведомилась принцесса.

— О, они прекрасно помнят, что вы ни на мгновение не покидали обитель. — Бледный капитан сделал многозначительную паузу. — Они действительно помнят и готовы в этом поклясться. Так же, как и наши воины. Они уже час как уверены, что забирали вас именно из монастыря.

— Я должна быть вам благодарна?

— Вам не за что нас благодарить. Я не отказываюсь от своих слов. Вы станете лучшей со времен Циалы властительницей. К сожалению, мы ошиблись в вашем брате — он оказался не готов к возложенной на него миссии. Впрочем, вы точно так же ошиблись в герцоге Аррое. О, он был замечательным правителем и воином и, бесспорно, стал бы великим императором, если б понял, что у него нет выбора. Вернее, выбор есть — или слава и величие, или же никчемная смерть.

Илана помимо воли вздрогнула, и бледный легонько коснулся ее плеча.

— Не думайте больше о нем. Вы достаточно умны, чтобы понять — любовь ничто в сравнении с властью. Сейчас ваш союзник — Михай Годой, но потом вам никто не помешает стать регентом при малолетнем брате.

— Брате?!

— Да. Королева родит ребенка, а вы — его воспитаете. Что до Герики, она вряд ли перенесет роды. Уверяю вас, не пройдет и пяти лет, как вы станете повелительницей Арции. Вдовствующей, если угодно. За это время вы узнаете все, что знает Годой… Анна-Илана, вы нам нужны, но мы вам нужны еще больше. Я не мог с вами откровенно говорить до вашей встречи с Арроем. Вы были влюблены, вам казалось, что вы сможете убедить этого человека.

— А вы так не думали?

— Нет. Мы так не думали. Мы давно наблюдали за адмиралом Арроем и пришли к выводу, что он наш враг, враг до такой степени, что нет никакого смысла с ним разговаривать. То же относится к Архипастырю Филиппу, калифу Майхубу и тому, кого называют Романом Ясным. Он ведь собирался вернуться в Таяну?

— Да.

— Надеюсь, он не станет задерживаться.

— Я, кажется, поняла. — Принцесса со значением посмотрела на господина Бо. — И все же что бы вы стали делать, если бы герцог Аррой согласился?

— Мы сделали бы его величайшим из императоров. Выбирать между ним и Михаем — то же, что выбирать между сурианским алмазом и арцийскими стекляшками. Но зачем говорить о том, чего не произошло?

— Незачем, — согласилась принцесса.

Глава 8. 2228 год от В. И. Ночь с 23-го на 24-й день месяца Лебедя. Таяна. Олений замок. Таяна. Гелань. Лисья улица. Пантана. Убежище
1

Он увидел их сразу же, как спустился в Морскую гостиную. Они стояли молча, и было их два, если не три десятка. Илана или, вернее, те, кто взял принцессу на сворку, предусмотрели все. В том числе и его отказ, и то, что его никто не станет здесь искать.

Рене был не из тех, кто лжет сам себе; он понимал, что рассчитывать не на что. Как бы он ни дрался, ему не перебить две дюжины опытных воинов. Адмирал нехорошо ухмыльнулся и встал в позицию. Массивная мебель и размеры комнаты не позволяли навалиться на него всем сразу. Хотя биться с пятью порой сложнее, чем с тремя десятками: если полезут все сразу, мешая друг другу, — все шанс… Странно, что они не стреляют! Хотя чего ж тут странного?! Хотят взять живым! Воскресший Годой положит половину своих сигурантов, лишь бы отплатить за Старую оружейную. После всего просто убить для Михая мало. Как говорит Жан-Флорентин? Славу смерть щадит, славу убивает только позор…

Рене воспользовался последними мгновениями затишья, чтобы оценить обстановку: отступать некуда, окна высоко и забраны решетками. Пустить в ход магию не выйдет, на это нужно время и возможность сосредоточиться. Оставались шпага, кинжал и пресловутая удача, которой, похоже, надоело возиться с сумасшедшим эландцем. Прорваться вниз по лестнице, миновать нижний зал и ускакать — задача невыполнимая. Что ж, придется умирать на месте. Но живым его не возьмут — если даже кому-то и удастся его оглушить и схватить, на Жана-Флорентина можно положиться. Тот, кто превращает яд в воду, способен из ничего добыть смерть… Но напоследок он, Рене Аррой, сделает все, чтобы его запомнили надолго.

Какое-то время было так тихо, что отчетливо слышалось, как за обивкой шуршит какое-то существо. Затем началось. Первым двинулся плечистый тарскиец, как-то взявший на глазах Рене матерую медведицу. Охотник был левшой и превосходно владел ножом. Хорошее начало. Странно, что лезут поодиночке… Что, собственная самонадеянность и уверенность в победе не позволяют навалиться на него сразу четверым или это у них разведка? Нож в руке плечистого запорхал бабочкой, кромсая в клочья воздух… По законам поединка против ножа полагается выйти с кинжалом…

Рене нехорошо усмехнулся — ну что, воронье, затеяли показательный бой? Дурость распоследняя… или кто-то не понял, что он будет убивать, даже умирая? И, значит, о Кодексе Розы нет и речи. Если хочешь достичь цели, конечно…

Адмирал неожиданно отступил на шаг, крутанулся, и боевой клинок, более тяжелый, чем большинство арцийских шпаг, вошел в горло охотника. Второго удара не потребовалось.

2

Уанн ощутил странное волнение. Ему словно бы стало трудно дышать, перед глазами замелькали пронзительно-яркие искры. Маг, схватившись за сердце, опустился на кстати подвернувшееся бревно. Над головой пьяно выплясывали созвездия позднего лета, пахло смолой и ягодами. Неподалеку звенел горный ручеек. Уанн торопливо унял колотившееся сердце и попытался разобраться в своих ощущениях. Ледяные пальцы, сдавившие сердце, не имели ничего общего с обычной человечьей хворью, не были они и нацеленным в него магическим ударом.

Маг-одиночка сосредоточенно рылся в памяти, но ничего умнее того, что он чует опасность, грозящую кому-то, с кем он, Уанн, связан нерасторжимыми узами, в голову не приходило. Людские трактаты и эльфийские провидцы твердили, что удушье, внезапную слабость и необъяснимую тоску чуют родичи, возлюбленные и друзья тех, кто попал в беду. У мага-одиночки не имелось никого, кто вспомнил бы о нем в последнее мгновение, а сам он думал лишь о том, как незаметно перейти Корбутский хребет, и все же отмахнуться от непонятных ощущений Уанн не мог. Немного поколебавшись, он достал оправленный в серебро красивый сине-лиловый камень, даже не вздрогнув, надрезал охотничьим ножом свой мизинец и, прижав камень к ранке, закрыл глаза, представляя тех, кому он доверял.

Теперь все, кого он видит внутренним взором, ощутят то же сосущее беспокойство. Может быть, кто-то вспомнит нечто важное, глянет под ноги или по сторонам, поедет другой дорогой, выплеснет в огонь налитое другом вино… Большего Уанн сделать не мог, большего не сделал бы никто.

3

Боли он не чувствовал, только ярость. В последний свой час герцог Аррой словно бы сбросил двадцать лет, вновь став Счастливчиком Рене, отчаянным маринером, что первым бросался на абордаж и последним вкладывал шпагу в ножны.

Испытанный в боях и походах клинок очертил границу круга, прорваться в который не мог никто. Казалось, у эландца не две руки, а восемь, как на странных фресках Желтой империи Канг-Ха-Он. Клинок маринера чертил замысловатые фигуры, а движения самого Рене были легки, прихотливы и непредсказуемы, как пляска пламени. На полу, скользком от крови, уже валялось семеро убийц, еще один, с разбитой головой, — в углу, за шкафом, но сам Рене все еще оставался более-менее невредимым. Как бы быстро ни двигался противник, адмирал умудрялся упредить его движения. Когда с разрубленной шеей рухнул очередной убийца — худой вертлявый малый, так глупо позволивший выбить у себя шпагу, наступило затишье. Оставшиеся сигуранты замерли, как собаки, догнавшие матерого волка, но пасующие перед его клыками. Адмирал стоял перед ними, чуть наклонившись вперед и часто дыша, как никогда сильно напоминая зверя со своего герба. Белые волосы потемнели и слиплись, камзол расстегнут, на шее — черная цепь, в левой руке — кинжал, в правой — шпага. И он улыбался врагам, бешено блестя яркими голубыми глазами:

— Похоже… дело оказалось несколько труднее, чем думалось Михаю… Не правда ли, господа?

4

У Романа было правило: выслушивай всех, но поступай по-своему. За годы скитаний эльф убедился в том, что этот нехитрый принцип весьма способствует сохранению жизни и совести. На сей раз пойти наперекор Примеро барда заставила тревога за тех, кого он оставил. Пусть решение пуститься на поиски Проклятого было правильным и своевременным, Стефан, Рене, Шандер, Лупе занимали слишком много места в сердце эльфа, чтобы уйти, не зная, что происходит в Гелани. Нежелание Преступивших показать ему друзей сначала удивляло, затем — бесило и, наконец, стало тревожить. Когда до начала похода к Последним горам осталось два дня, либер не выдержал.

Поводом послужил кошмар, которого Рамиэрль не помнил. Осталось лишь сосущее чувство тревоги. Проснувшись в холодном поту, Рамиэрль лихорадочно оделся, выскочил из дома и понесся к Луже. Он никогда ранее не пробовал там колдовать, но почему-то не сомневался, что справится, и не ошибся.

То ли Нэо, сам того не заметив, пересек незримую черту, отделяющую пусть и поднаторевшего в магии эльфа от Преступившего, то ли помогло кольцо Проклятого или он сам, но все получилось с первого раза. Роман уже видел, как Уанн вызывает в темной воде образ того, что когда-то где-то происходило, но не пытался понять, что тот творит. Тем не менее какие-то слова словно бы сами собой слетали с губ разведчика, а глаза требовательно смотрели в черную глубину, и та начала светлеть, в ней замелькали хаотичные пестрые точки, постепенно складывающиеся в туманные образы. Затем вода вновь застыла зеркалом, отражающим узенький лунный серп, но своего отражения Роман не увидел. Значит, все шло так, как надо.

Обычно голоса над водой звучат звонко, но Лужа была исключением. Слова заклинателя словно бы уходили в глубины водоема, даже тот, кто их произносил, ощущал временную глухоту — над водным зеркалом не раздавалось ни звука.

…Видение, как всегда, пришло неожиданно. Сквозь хрустальный барьер Роман увидел богато убранную полутемную комнату. Мерцание свечей, укрепленных в тяжелой кованой люстре, смешивалось с тревожным свечением камина. Ошалело метались длинные тени. В комнате шел бой.

Сначала Роман не мог ничего понять, так как спины нападавших заслоняли их противника. Потом один, верткий и светловолосый, бросился вперед в низком выпаде. Сам прекрасный фехтовальщик, либер понимал, как трудно отразить такой удар, но кому-то в синей комнате это удалось. Блеснул парирующий клинок, на обратном движении входя сверху вниз в ямку над ключицей, и нападавший начал оседать, все еще сжимая в руке шпагу. Его убийца уже сцепился с тремя новыми противниками. Стремительно оборачиваясь вокруг своей оси и пролетая мимо своих врагов, словно исполняя жуткий, но красивый танец, человек в красном ударом ноги отбросил одного нападавшего, выбив шпагу у другого, пронзил грудь третьему и отскочил в сторону, ловко увернувшись от брошенного кинжала. Ловкость и уверенность бойца в красном создавали иллюзию легкости и несерьезности происходящего, но Рамиэрль понимал: перед ним — страшный, смертельный и безнадежный бой. Захваченный зрелищем, эльф не сразу узнал героя схватки, а когда понял, кто перед ним, вскрикнул. Этого не могло, не должно было быть, но в залитом неверным светом зале один против множества убийц бился Рене Аррой.

Роман не первый раз наблюдал за призрачными картинами. Он запоминал сказанное королями и клириками, обдумывал, делал выводы, но ничего, кроме любознательности разведчика и, иногда, отвращения, не испытывал. Теперь на глазах либера убивали друга, а он оказался бессилен, хоть и отдал бы все на свете, чтобы встать рядом. Словно в кошмаре, эльф продолжал следить за схваткой. Он ошибся, подсчитывая убийц. Их было не меньше двух дюжин, по крайней мере сначала. Трупы, разбросанные по комнате, и несколько раненых, скрючившихся у стен, говорили как о том, что схватка началась не сейчас, так и о том, что Рене по праву считается первой шпагой Благодатных земель.

Эльф с трудом сдержал крик восхищения, глядя, как адмирал чуть заметным движением отбил молниеносный удар противника и в ответ полоснул того по горлу. К несчастью, сам эландец был не столь неуязвим, как того хотелось Роману. Лицо Арроя было в крови, кровь стекала по шее на ворот рубашки, но раны не казались тяжелыми… На какое-то время противники замерли. Рене тяжело дышал, но его лицо не выражало ни обреченности, ни страха, только презрение и готовность к бою. Загнанный волк унесет с собой в Бездну не одну песью душу и только потом упокоится навсегда. Нападавшие это понимали, и новых желающих рискнуть головой не находилось. Рамиэрль видел, как Аррой ухмыльнулся и что-то сказал, но слов слышно не было. Вдруг адмирал резко отпрыгнул в сторону, нагнулся и, подхватив тяжелый табурет, швырнул его куда-то вбок. В стену, там, где только что стоял Аррой, вонзился кинжал, а бросивший его, схватившись за голову, медленно оседал у резного шкафа, под прикрытием которого и подобрался к эландцу. Двое быстрых поджарых воинов резво бросились вперед, и… Рене слегка поскользнулся на остатках некогда роскошного ужина, выпад поджарого достиг цели, ранив герцога в плечо.

В бешенстве тряхнув головой, Аррой крутнулся, отвлекая внимание противника, рука с кинжалом описала короткую дугу… еще один труп. Резкий поворот, предупреждающий взмах шпаги, заставивший второго врага приостановиться… Тот нацелился влево, прикинув, что клинок эландца запоздает, но герцог все еще был быстрее. Шпага противника ткнулась в пустоту… тут же на нее обрушился тяжелый удар. Растерявшийся поджарый не удержал оружие, и оно беззвучно легло на каменные плиты. Не менее тяжелый удар по незащищенной шее, и рядом лег его владелец. Рене остался стоять, слегка согнувшись, — в одной руке шпага, в другой — кинжал. Роман хорошо видел его лицо — окровавленное, с бешеными светлыми глазами. Только цепь Паладина и напоминала об элегантном вельможе, каким его впервые увидел либер.

Надменная ухмылка вновь скривила красивые губы, Рене что-то говорил, одновременно перемещаясь в сторону…

Наверное, Рамиэрль что-то все же сделал не так — он мог видеть происходящее, но ничего не слышал, только сейчас было не до исправления неудачной волшбы. Сжав бесполезные кулаки, бард молча наблюдал за вновь разгоревшейся схваткой. Вперед пошел здоровенный детина с боевым топором — эльф помнил этого верзилу со столь заросшим лицом, что оно, казалось, состояло из одного носа. Бойцом это чудище, мать которого, по всеобщему мнению, согрешила с медведем, было великолепным. Роман с трудом преодолел искушение закрыть глаза, но стройная фигура со шпагой ушла в сторону, и топор не задел эландца. Времени на второй удар Рене врагу не оставил. С трудом удерживаясь на ногах, он все же смог уйти в глубокий выпад. Тело, рука и шпага вытянулись почти в прямую линию, которая закончилась в животе тарскийца. Тот рухнул на пол, глупо задрав огромные ноги, а адмирал подхватил чудовищный топор и, размахнувшись обеими руками, бросился вперед. Ему удалось проскочить лестницу. Теперь бой кипел в нижнем зале.

Побывавший во многих схватках Роман понял, что его друг пытается использовать последний шанс. Он был один против доброго десятка находящихся в полном здравии врагов. При всем своем мастерстве наверху Рене был обречен — или его пристрелили бы, или, вконец измотанный, он пропустил бы чей-нибудь удар. Прорваться к лошадям и ускакать — единственное, на что он мог рассчитывать.

Рене опять что-то сказал, возможно, просто выругался, отбросил ставший слишком тяжелым топор и поднял левой рукой чью-то шпагу. Один из нападавших сунулся было вперед, герцог покончил с ним одним ударом, оставив клинок в груди убитого, подхватил чужую рапиру и вонзил в горло красивому бледному воину, которого Роман встречал при таянском дворе. Перед эльфом вновь мелькнули прилипшие ко лбу пряди, и все пропало. Водяное зеркало стало темным.

5

Из оцепенения либера вырвал голос Примеро. Маленький волшебник был вне себя. То, что Нэо Звездный Дым посмел без его ведома воспользоваться Лужей, повергло главу Преступивших в неистовство. Раньше Роман, нарушь он заключенный Лебедями договор, почувствовал бы себя неловко, сейчас гнев Примеро его лишь взбесил. Впрочем, сторонний наблюдатель это вряд бы заметил — на точеном высокоскулом лице не дрогнул ни один мускул, только глаза утратили эльфийскую теплоту и прозрачность. Взгляд, которым Роман наградил волшебника, мало чем отличался от взгляда окруженного кольцом убийц Арроя.

— Ты что-то сказал, почтенный?

— Ты посмел пренебречь договором! Я… я запретил кому бы то ни было применять заклятие видения, так как нас могут обнаружить.

— Ну и что? Я достаточно натаскал для вас каштанов из огня, теперь платите по счетам сами. И вообще, почтенный Примеро, тебе лучше уйти. Я должен знать, что стало с моим другом, и я это узнаю.

— Нет! — От негодования Примеро почти визжал. — Ни ты и никто другой не наведет чудовищ на наш след. Мы поклялись в этом, и я сдержу клятву!

Что-то полетело в глубь пруда. Вода взволновалась, вспучилась вверх черным горбом, да так и осталась. На месте озерца застыла круглая скала, словно бы отполированная морскими волнами.

Преступивший перевел дух и скрестил руки на груди.

— Нет, Рамиэрль, — объявил он, — ты ничего больше тут не увидишь. Ты сейчас пойдешь готовиться в дорогу, мы выступаем на рассвете.

— Нет, Примеро, — эльф в отличие от собеседника говорил очень тихо, — никуда я с вами не пойду, пока не узнаю, что с Рене и Стефаном. Я вам не слуга, мне никто не указ — ни ты, ни Совет. Вы сами выбросили меня в человечью жизнь, я свободен.

— Ты не посмеешь! — Примеро аж задохнулся от неожиданности и возмущения. — Ты должен! Ты пойдешь с нами, или мы тебя заставим! — Волшебник угрожающе вскинул руку, производя какие-то пассы. Пальцы окутало легкое сияние, из которого соткалась призрачная вуаль, медленно поплывшая в сторону Рамиэрля.

— Посмею, — нехорошо ухмыльнулся эльф. Изящный жест, и серебристая дымка растаяла, словно бы ее никогда не было. Примеро отшатнулся, а Роман продолжал стоять, как стоял, выставив вперед руку с черным кольцом. — Запомни, Примеро, и вы все, — Роман окинул злобным взглядом Преступивших и эльфов, что, почуяв странную волшбу, прибежали на берег озерка, — кому, что и сколько я должен, решать мне. И я отдаю долги так, как считаю нужным. Сейчас я ухожу, и лучше не пытайтесь меня задерживать!

— Но, Рамиэрль, — Примеро уже не приказывал, он просил, — без твоего кольца нам не проложить дороги к Эрасти. Твой друг уже или погиб, или спасся. Будь благоразумен, миру грозит гибель, неужели ты пожертвуешь всеми ради одного и позволишь Тьме…

— Слушай, Преступивший! — почти прорычал Роман. — «Мир», «конец света», «Тьма» — это пока лишь слова, а Рене Аррой — мой друг. Его жизнь для меня значит больше, чем все ваши, вместе взятые. Радеть за весь свет проще, чем быть другом. Я ухожу. Клянусь при первой возможности вернуться за вами и отвести туда, куда вы хотите. Это все, что я могу сейчас обещать. Дорогу!

Они расступились — Преступившие и Светорожденные, — но для Романа они больше не существовали. Влетев к себе, либер начал быстро собираться. Лишнего с собой он не брал никогда, так что времени сборы заняли всего ничего. Разведчик завязывал последний узел на дорожном мешке, когда в дверь постучали. Роман коротко бросил «войдите», ожидая очередного разговора с Преступившими или, того хуже, с Эанке, но на пороге стоял отец.

— Ты удивлен?

— Пожалуй. Я решил, что клан не станет вмешиваться.

— Он и не вмешивается. Тебя это вряд ли волнует, но я должен сказать, что ты прав. Ты уже выбрал дорогу?

— Да. Пойду через Гремиху, это самый короткий путь, но сначала пошлю кого-нибудь в Кантиску к Архипастырю. То, что я видел в Луже, говорит, что надо готовиться к войне, и Церковь должна сказать свое слово.

— Тебе могут понадобиться талисманы. Как ты знаешь, мне доверен один из них. Я принес его.

— Возвращающий Камень?!

— Да. Возможно, Арроя еще удастся спасти, ты же знаешь, что Лужа показывает не только прошлое, но и настоящее и, говорят, будущее, хотя в последнее я не очень верю. Мы это будущее изменяем каждым мгновением нашей жизни; предсказать его столь точно, как ты видел, вряд ли возможно. Другое дело — предупреждение об опасности, вероятность того или другого события… Хотя об этом можно говорить и в дороге. Нам пора.

— Ты идешь со мной?!

— Я провожу тебя до тракта и съезжу в Кантиску, но потом мне придется вернуться. Плакальщики по былому во главе с твоей сестрицей забирают слишком большую силу. Когда концом света запахло на самом деле, они не придумали ничего лучшего, чем винить в этом тех, кто, по их мнению, нарушил волю Светозарных. Чтобы спастись, они готовы на все, а я не хочу, чтобы нас вспоминали как самую трусливую и презренную из рас Тарры.

— Похоже, отец, я тебя совсем не знал.

— Так ведь и я увидел тебя настоящего только сегодня. Ну что ж, нам пора…

Глава 9. 2228 год от В. И. 24–26-й день месяца Лебедя. Таяна. Олений замок. Таяна. Гелань. Высокий Замок. Пантана. Убежище
1

Рене открыл глаза и не сразу понял, где он и что произошло. Эландец с удивлением смотрел на залитый кровью пол, на трупы… Он все же сделал это — справился с двумя десятками отборных вояк и остался жив! Если бы ему дали отлежаться… если бы кто-то помог, но рядом были лишь мертвые враги. Даже Жан-Флорентин куда-то подевался. И хорошо — жабьей трескотни адмирал бы сейчас не вынес.

Цепляясь за стену, эландец поднялся. Сколько он пролежал без сознания? Бой длился долго, бесконечно долго, но Счастливчик Рене давно понял, что в сражении время растягивается. Поразмыслив, он решил, что схватка продолжалась не менее получаса. Тогда только-только пробило полночь, а сейчас небо за окнами начинало светлеть. Значит, он провалялся без сознания часов пять. Его убийцы, справься они с приказом, к этому времени даже не въехали бы в городские ворота…

Так, допустим, их будут ждать до вечера, затем Годой пошлет проверить, что случилось. Выходит, у него в запасе сутки. Ему бы перевязать раны, вина с медом и гвоздикой и несколько часов сна, но надо идти.

Рене сделал шаг, резкая боль пронзила левую ступню, и герцог ухватился за чудом уцелевшую портьеру. Неужели нога сломана?! Тогда ему конец. Нет, похоже, просто ушиб, и он сможет двигаться. Аррой заковылял к выходу мимо разбросанных по залу тел. Трое были еще живы и жалобно стонали, придавленные тяжеленным бронзовым светильником. Именно его падение от сотрясшего башню странного толчка и спасло Рене. Моряку, привыкшему драться на качающейся палубе, удалось удержаться на ногах и воспользоваться полученным преимуществом, самый опасный из противников промедлил, и это все решило. Адмирал хотел нагнуться над ранеными, перед глазами поплыли разноцветные пятна, и он с трудом удержал равновесие.

— Не стоит проявлять излишнего благородства по отношению к тем, кто на него не способен в принципе.

— Жан-Флорентин!

— Естественно. Как ты себя чувствуешь?

— Жив, хотя меня это удивляет.

— И совершенно зря. Ты еще не сделал того, что должен!

— Великий Орел, что и кому я, по-твоему, задолжал?!

— Ты не спас мир, как предсказывала Болотная матушка.

— Она мне и любовь предсказывала… Вот к чему меня эта любовь привела. — Адмирал кивнул, указывая на лежавших, и поморщился от боли. — Она ошиблась, Жан-Флорентин. Наверное, это к лучшему.

— Она не может ошибиться, это ты все перепутал. Подожди меня немного. — Жаб бодро сполз по занавеске вниз. Рене было не до того, чтобы следить за своим приятелем, но по умолкнувшим стонам он понял, что произошло. — Нельзя оставлять свидетелей, — назидательно произнес жаб, вскарабкавшись на привычный насест.

— Ты прав. — Рене открыл дверь и ступил за порог. В располосованной одежде, залитый своей и чужой кровью, он уже ничем не напоминал владетельного вельможу. Это Счастливчик Рене с яростью цеплялся за жизнь, ведь погибнуть после такой победы вдвойне обидно. Про Ланку он не думал, словно бы ее и не было.

— Твоего коня увели, — сообщил Жан-Флорентин.

— Они правы… — устало проговорил эландец. Жаб что-то ответил, Рене не понял. Он с трудом заставлял себя двигаться, что-то делать. Доковыляв до коновязи, Рене с ужасом понял, что в седло ему не сесть. Рука висела как плеть, от потери крови он едва переставлял ноги. Своего цевца он бы уговорил опуститься на колени, но чужие горячие жеребцы, потерявшие хозяев, взбудораженные запахом крови… От лошади придется отказаться. Пожалуй, если он не потеряет сознание, то доберется до тракта раньше сигурантов Годоя.

Рене побрел вдоль стены, но у ворот остановился. Несмотря на потерю крови, он продолжал владеть собой и, обдумывая положение, в котором оказался, понял, что спастись будет трудно. Даже если какие-нибудь крестьяне или купцы его подберут… Он здесь чужой, денег нет. Конечно, в башне наверняка отыщется что-то ценное, но у него нет сил возвращаться. Хотя что за глупости… Жан-Флорентин превратит любой мусор в золото, так что заплатить будет чем, только люди Годоя его наверняка отыщут. Рене поднял голову — небо заволокло тучами. Хорошо бы, пошел дождь. Дождь смывает следы и спасает от собак.

— Дождя не жди, — подал голос Жан-Флорентин. — Мы хоть и не столь чувствительны, как ординарные жабы, но ненастье предвидим за несколько часов.

— Значит, если они догадаются прихватить собак…

— Они тебя найдут, кто бы тебя ни подобрал. К тому же крестьяне болтливы и трусливы. Они кинутся искать лекаря, сплетничать с соседями…

— Что ж, придется подождать нобиля или клирика…

— …которые вполне могут оказаться подлецами или дураками. А могут и вовсе не проехать, места здесь дикие.

— Предлагаешь остаться и подождать, пока меня добьют?

— Наоборот. Предлагаю пойти туда, где тебя не найдут и, между прочим, быстро поставят на ноги.

— Куда?

— К нам. В болото.

— Мы же совсем в другом месте, — отмахнулся Рене. Возможно, он сходил с ума, но мысль найти укрытие у болотницы, не живи она так далеко, показалась ему удачной.

— Ничего подобного! — живо откликнулся Жан-Флорентин. — Речушка, через которую ты переезжал, вытекает из болота… Не бог весть что, но оно смыкается с краем Тахены. Это уже владения Болотной матушки, она чувствует, что там происходит. Как только мы доберемся, она нас сама отыщет, а лечить она умеет, можешь мне поверить.

— Хорошо, убедил. Раз Счастливчик может быть в безопасности только в болоте, значит, он пойдет в болото. Если не умрет по дороге.

— Это уж от тебя зависит…

— Как до воды доберемся, вином угостишь?

— Разумеется. В данном случае это необходимо.

Адмирал удержался от того, чтобы оглянуться на замок, в который он так стремился и где выдержал самый страшный бой в своей жизни. Теперь всего этого словно бы и не было. Он не рвался на свидание с Ланкой, она не предлагала ему три короны и власть над всеми Благодатными землями, он не уложил два десятка отборных головорезов Михая… Сейчас главное — выжить. Если ему поможет болотная нечисть — да здравствует нечисть! Адмирал шел медленно, крепко сжав зубы, стараясь не обращать внимания на звон в голове и озноб. Когда он добрался до речушки, жаб попросил обождать и переполз на прямое стройное деревце. Прикрывший в изнеможении глаза эландец не заметил, как жаб, раскалившись, пережег тополек сразу в двух местах. Получился неплохой костыль. Это пришлось как нельзя более кстати.

Пробормотав несколько слов благодарности, Рене поковылял вверх по течению, увязая в топкой земле.

2

Михай Годой расхаживал из угла в угол, что ужасно раздражало Ланку, свернувшуюся калачиком на куче меховых покрывал. Герцог хранил невозмутимость весь день, но, когда небо зарозовело, а под окнами заслышались голоса собиравшихся в ночные караулы гоблинов, сорвался:

— Проклятье, где эти бездельники?!

— Очевидно, справиться с Арроем оказалось не так просто, — небрежно заметила сходившая с ума от неизвестности герцогиня. — Наверное, вы послали слишком мало людей.

— Глупости, Илана, глупости! Эландец — хороший боец, но одолеть две дюжины опытных воинов человеку не под силу.

— Вы уверены?

— Да! Клянусь… Да! — Годой потянул витой шнур звонка, и на пороге возник бледный капитан. Эх, надо было выйти и спросить еще днем, а не ждать слов Годоя, но кто же знал, что Бо здесь, а не вернулся в Приют?!

— Возьмите проводника и три, нет, пять десятков тарскийцев и поезжайте в Олений замок…

— Будет исполнено. — Дан Бо поклонился и вышел. Годой тяжело опустился в кресло и застыл, кощунственно напомнив скульптуру святого Зиновия. Тот тоже сидел, прижав к вискам руки, только на них были цепи. Принцесса, то есть герцогиня Тарскийская, накрутила на палец неприлично короткую прядку и с силой дернула, заставляя себя разозлиться на человека, который, без сомнения, мертв уже почти сутки.

Не только ввалившийся в ее спальню Годой не находил себе места, она тоже. Несмотря на все обиды, какая-то часть души Ланки противилась убийству, и немалая часть. Да, Рене отверг ее советы и, страшно сказать, ее самое. С отвращением отверг; она была оскорблена и готова убить эландца собственными руками. Но гнев улегся, и Ланка поняла, что жизнь без Рене становится пустой и скучной.

Даже императорская корона, если ее придется делить с тучным чернобородым Михаем, утратит половину привлекательности, хотя то, что невозможно терпеть, можно устранить. Ланка зябко передернула плечами и поплотнее закуталась в меховое одеяло — она так и не могла согреться с прошлой ночи. В «Книге Прелести» сказано, что озноб при телесном здоровье сопровождает несостоявшуюся любовь, и это будет длиться либо до лунных дней, либо до удовлетворения неудовлетворенного, но сидевший напротив Годой вызывал одно желание. Запустить в него витым золоченым подсвечником.

На всякий случай принцесса отвернулась к стене. А ведь она была готова поклясться, что Рене ее любит. Именно ее, а не эту корову Герику, из спальни которой несколько раз выходил. Эландец бросился к ней, оставив своих маринеров, забыв, что они родичи, почему же все так глупо вышло? Похоже, она сама все испортила. Не надо было говорить с ним о политике до того, как… Она-то как раз собиралась отложить разговор на утро, но Бо обронил, что мужчина на пороге блаженства готов соглашаться с женщиной во всем. Ланка поверила, а на Рене ее слова подействовали как ведро ледяной воды.

Проклятье! Он же подумал, что его хотят использовать. Его славу, его шпагу, его талант военачальника. Дура! Дура, последовавшая совету пусть не дурака, но человека, плохо знавшего Рене. Теперь эландец мертв. Или все-таки жив, иначе почему не возвращаются убийцы? Возможно, ему удалось вырваться и ускакать, а они пустились в погоню, пытаясь исправить свою ошибку. Надо ждать.

Если Аррой жив, она его отыщет и все объяснит. Он к ней вернется, иначе просто не может быть. Они вместе уничтожат Годоя и договорятся с даном Бо. Рене станет императором, она — императрицей. Все Благодатные земли будут у их ног. Только бы его не нашли…

3

Лупе стояла у окна и смотрела, как в городе хозяйничает ночь. Она вползла, будто черная лисица, замыслившая захватить нахохлившуюся Гелань врасплох. После похорон принцев город затаился, люди без крайней надобности не покидали домов. Еще недавно открытая и спокойная, столица Таяны была охвачена недобрыми предчувствиями. Даже теплая ласковая погода и яркие цветы позднего лета не могли скрыть тревожной печали, заметной не столько по траурным флагам на ратуше и у дверей богатых домов, сколько по взглядам людей, их неловким торопливым движениям.

Дело было не в том, что Стефана любили и искренне оплакивали, а в необъяснимом страхе, затопившем город, страхе, тем более непонятном, что Высокий Замок хранил свою тайну — гибель принцев объясняли помешательством Зенона. Об отъезде эландцев и уходе части «Серебряных» знали, но потом ворота замка захлопнулись. Заполонившие столицу слухи сводили с ума. Говорили, что король сошел с ума, что Рене Аррой обесчестил королеву, то есть принцессу, нет, это принцесса не соблюла себя, и Эланд от нее отказался. В «Коронованной рыси» орали, что в замке — зараза, и воду из Рысьвы брать нельзя, и вообще пить нужно только царку. Если и сдохнешь, то в радости…

Лупе решительно задернула занавески. Хватит, она не позволит себе раскисать. Они с Шани должны дождаться Романа и рассказать ему все. И все же в глубине души женщина сомневалась, правильно ли поступила, отказавшись уехать. Знахарка боялась признаться самой себе, что гибель Стефана, наложившись на гадание, потрясла ее сильнее, чем следовало.

Хлопнула дверь; женщина у окошка закусила губу. Не хватало, чтоб Проклятый принес мужа. Последнее время Лупе была положительно не в состоянии видеть его пьяное значительное лицо и слушать многословные путаные пророчества. Возможно, потому, что они слишком походили на ее собственные страхи. Хвала Эрасти, пришел Симон. Медикус ввалился в комнату и молча рухнул на стул. Прекрасно знавшая деверя Лупе поняла, что случилось нечто очень плохое. Непоправимое. Умерла одна из пациенток? У Агнешки с Ячменной родильная горячка и слабое сердце…

— Лупе, — хриплый фальцет медикуса разительно отличался от обычного глубокого баритона, — Лупе… Держись. Пожалуйста, держись! Сегодня у ратуши зачитали… Я проверял… Я четыре раза проверял, все верно… Все слышали одно и то же. Бывший капитан «Серебряных» Шандер Гардани помешался после смерти принца Стефана. Он предательски убил герцога Арроя, отказался сложить оружие и погиб.

4

Ланка слышала, когда супруг вернулся: шум под окнами и грузные шаги выдали его, но таянка почла за благо притвориться спящей. Михай поверил, ему было не до того, чтобы выискивать следы притворства на не таком уж и знакомом лице. Он рухнул в кресло, зацепив блюдо с фруктами, и вполголоса выругался. Сердце Ланки радостно сжалось, впервые за эти страшные дни, но внешне она осталась спокойной. Молодая женщина потянулась, зевнула и села на кровати, обхватив колени:

— Это вы?

На хорошеньком личике таянки читалась только досада. Она провела день, ночь, а потом еще день, как и положено герцогине: бродила по дворцовым залам, вызвала к себе ювелира и куаферов, поупражнялась на оружейном дворе, поиграла с собаками. Годой жену не беспокоил, чему та была только рада, потом же господарь Тарски и вовсе уехал вместе со своим оруженосцем и охраной. Ланка заволновалась — не пришли ли какие известия. Оказалось — нет, герцог просто не мог больше ждать, ему требовалась правда, какой бы она ни оказалась. Теперь он знал все.

— Мы его упустили! — признался герцог, и Ланка позволила себе удивиться:

— Каким образом?

— Не знаю! Сам Проклятый не мог представить, что он уложит всех. Ты понимаешь?! Всех! И Никту, который в одиночку брал медведя, и Шилону с Орзой, а они десять лет добывали чужие головы, и эту лису Эйтру! Они все там, облепленные мухами…

— А эландец?

— Пропал. Как сквозь землю провалился. Мы его искали, пока не пошел дождь. Мои люди проверяют всех, кто мог оказаться поблизости, — крестьян, дровосеков, заезжих купцов. Рано или поздно мы его, конечно, найдем.

— Он хотя бы ранен?

— Хотел бы я знать. Там столько крови… Я нашел его плащ, он порван и в крови, но чьей? Кони на месте все. Вероятно, он ушел пешком.

— Но почему?

— Откуда я знаю?! Эта тварь всегда ставила всех в тупик.

Герцогиня улыбнулась, но Михай Годой ничего не понял, вернее, понял не так. Сбросив плащ, герцог уверенно объявил:

— Я не желаю больше думать об эландце. И не желаю и дальше откладывать нашу брачную ночь. Дорогая, я знаю, что моя дочь отдала вам рубины Циалы. Наденьте их. Или нет… Этим вечером вашей камеристкой стану я.

 

[59]В эрастианских храмах нет Возвышения.

[60]Завет Воля — приписываемый Волю свод законов, лежащий в основе законодательства держав, которыми правят Волинги. Согласно Завету Воля престол не может занимать женщина, и престол не может занимать бастард.

[61]Символ Волингов — три нарцисса. В разные эпохи их изображали золотыми, серебряными, белыми и желтыми.

[62]Зимний червь — легендарное существо, представляющее собой гигантского червя с телом из снега. Зимний червь выслеживал одиноких путников, сбивал с пути, усыплял и замораживал в своих ледяных объятиях. Зачем он это делал, легенды умалчивают.

[63]Органка — подъемная решетка из полых металлических труб, внешне напоминающих трубы органа.

[64]Анге?за, называемая также Волчьей звездой, одна из семи блуждающих звезд, обладает красноватым свечением. В гороскопе символизирует мужское начало, способность противостоять судьбе, может указывать на вспыльчивость и жестокость. В гороскопе женщины означает возлюбленного.

Оглавление