8.

Пора уже, пора было собираться в путь-дорогу. Я обитал в Штырине две недели и успел порядком измениться. Растительность на неумело бритой голове появлялась клочками и впадинами, как в южнорусской степи, на щеках и подбородке бушевала жесткая щетина. Чрезмерное употребление дешевого алкоголя добавило в лицо новых красок, а постоянные переживания необходимой угрюмости. От стресса и от безделья, заставлявших меня обильно есть всякую дрянь, я поправился и слегка оплыл, а загар, полученный на речке добавил в мой облик последний штрих и сделался я ничем неотличим от местных обитателей. Коротко стриженный, небритый угрюмый гопник, какие и составляли практически все мужское население Штырина от 20 до 35 лет.

Юрыч никак не возражал по поводу моего присутствия в его жизни. Поселился у него парень, живет ну и пускай. Деньги заплатил, телевизор починил, кормить-поить его не надо, да и выпить есть с кем – так видимо рассуждал Юрыч и ни разу не выказал неудовольствия. Я не доставлял ему никаких неудобств ибо жизнь этого человека была проста и незатейлива. Мне же он тем более ничем не мешал. Да и бывал Юрыч дома очень редко. Пенсионер, он беззаветно был влюблен в рыбалку, где и пропадал сутками. Пропившись и словно стыдясь той ахинеи, что нес он в пьяном виде, Юрыч быстро хватал спиннинг, проверял снасти, кидал в рюкзак несколько банок консервов и исчезал, бывало, на три дня, а то и больше.

Возвращался он неизменно облезший до лоскутов, я даже поражался тому, как человек может неоднократно так обгорать, заросший, пропахший костром и рюкзак его был всегда доверху набит рыбой. По бокам рюкзака были пристроены ароматные букеты подсыхающих трав для чая, какие-то резные деревянные свистульки торчали у него из карманов и весь он был тихий и счастливый.

Едва вымывшись, он выходил во двор с полной миской мелкой рыбы и все окрестные коты, уже прознав о его возвращении, сидели и смиренно дожидались ужина. И дети тут же летели к нему с оседланных заборов и сарайчиков. И через минуту весь двор был залит звуками свистулек, удивительно напоминавших пение лесных птиц. Оно замолкало за полночь, и будило меня рано утром. Когда-то, примерно такими же звуками меня будил мой мобильник. Как давно это было. И, когда я вспоминал об этом, сердце моё тупой ножовкой вспарывала тоска.

Как в те времена я хотел просыпаться под настоящее, а не полифоническое пение райских птиц. Как я отчаянно дрался с жизнью, чтобы осуществить эту мечту. И вот она воплотилась в явь, а мне предстоят еще более тяжкие битвы, дабы вернуть все на круги своя. Я как белка, выпавшая из колеса, и сразу же окруженная невиданными доселе, жуткими опасностями, стригущая ушами и вздрагивающая всем телом от каждого шороха. О боже, как же был сладок плен того игрушечного колеса!

И скрежет по сердцу, с каждым днем все более каменевшему и обрастающему мхом заставлял меня, не находя себе места, подскакивать. Он звал и тянул меня в дорогу, в бег, в движение. Прочь от себя и от своей тоски.

Я опять разыскал окаменелостей. Придурки придурками, но Виктор со своими ребятами были первыми людьми, которые мне помогли. Жаль было расставаться не попрощавшись. Я решил, что выпью с ними, а вечером следующего дня, когда Юрыч вернется с рыбалки, душевно прощусь и с ним. Далее двину, куда глаза глядят и попытаюсь все таки, окольными путями, пробраться в Прёт и повидаться с родителями. А после решу что делать.

В процессе выпивания с Виктором и его корешами я расчувствовался, меня развезло, и я обнимаясь со всеми, размахивая стаканом с неизменным портвейном, пускал слезу и разглагольствовал:

-Покидаю я вас, други моя, не по воле своей, но по злому чужому умыслу. Хочут вороги меня погубити, заточити меня в полон. Хрен им в нос, петушарам топтаным…

Окаменелости слушали меня с интересом.

— Да ладно, Витек, не гони — пытался успокоить меня Виктор – никуда ты от нас не денешься. Мы ж с тобой братаны космические. Все будет чики-пуки.

Я еще что-то нес и под конец меня совсем разморило. Дома я оказался неизвестно как.

И опять с утра была дикая головная боль и опять во рту было нагажено, а по всему телу прошло тысячекопытное Мамаево войско. Я лежал, потный и липкий, не мог открыть глаза и думал, как бы мне собраться с постели самому, дабы потом начать собираться в дальнюю дорогу.

По правде вещей у меня не было, какие могут быть вещи у беглеца, но за время житья у Юрыча я как-то незаметно оброс разной бытовой мелочью. Зубная щетка, паста, бритва (так почти и не пользованая), помазок, крем, шампунь, кое какое бельишко, медикаменты и прочее – просто удивительно, сколько всего необходимо человеку. За такой короткий срок — и столько пожиток.

Теперь все это нужно было собрать и тщательно уничтожить, ибо я все-таки был вне закона, и кто знает, насколько близко подошла ко мне обложная травля. Я чувствовал беду, чувствовал её тяжелое смрадное дыхание совсем рядом, уже на подступах к моей берлоге и не хотел, чтобы у Юрыча были из-за меня какие-либо неприятности. Хотелось по-доброму с ним проститься, немного, на посошок, выпить, и тщательно проинструктировать. Я был уверен, что Юрыч, добрая душа, меня поймет.

Я намеревался устроить в квартире уборку, выгрести из щелей все, что туда могло закатиться, и косвенно свидетельствовать о моем здесь пребывании. Вообще-то я был аккуратен и сразу же все тщательно за собой прибирал, но мало ли?

Конечно, мне совсем не удастся избавиться от следов своего у Юрыча пребывания, но замести очевидные все же стоило. Так я думал, лежа разбитый в кровати и собирал силы на борьбу с похмельем. И вдруг, в кухне, услышал женский голос. Голос что-то напевал, беззаботно и радостно и я, распутав слипшиеся макаронины мозга, путем неимоверных логических усилий сообразил, что женский голос в квартире холостяка Юрыча, нонсенс, а следовательно это плод моего воображения. Глюк.

— Ну чё блин, допился? Алкаш! – костерил я себя. – Пришла к тебе в гости тетя Белочка, принесла тебе орешков из леса. Сейчас тебе эти орешки прокапают через вену на больничной койке, а потом, даже не вынимая из смирительной рубашки, свезут в СИЗО, где уже и перекуют, по местным обычаям, в кандалы.

От ужаса перед надвинувшимся сумасшествием я завертелся в кровати как подстреленный, лихорадочно соскочил, сел, схватил штаны и начал натягивать их на мослы. Обе ноги оказались в одной штанине, я задергал в панике, затряс ими и в результате этих комичных действий сбрякал на пол так, что к потолку взметнулась пыль. Пение на кухне смолкло и послышались легкие шаги.

— Нифига себе, какая деликатная Белочка – только и подумал я, как дверь распахнулась и она предстала передо мной во все красе.

За такую «Белочку» я готов был ежедневно ужираться вдрызг до слияния с небесной синевой!

Белочка имела вид румяной девы с роскошными золотыми волосами, свободно распущенными по плечам, огромными васильковыми глазами, вздернутым носиком, персикового цвета пухлыми щечками и алыми губками. Губки были сложены в виноватую улыбку и оттого сразу же, безоговорочно, по-домашнему, располагали. Уюта добавляла мокрая тряпка в мыльной руке, и то, что дева была облечена в закатанные юрычевы джинсы и его же застиранную рубаху.

— Ой, — заговорила она, смущаясь и опуская глаза к полу, впрочем как раз туда где у её ног копошился, суча как паук ногами я, – а я тут, пока вы спите, уборку затеяла. Окна мою. Она перехватила воздуха и продолжила, — а вы не знаете где Юрий? А вы его друг? А он скоро будет?

Мой изнуренный борьбой с алкоголем мозг оказался не готов к такому шквалу вопросов и окончательно рухнул. Он не то что не мог вовремя отвечать на вопросы, но и отказывался их обрабатывать. В общем, говоря современным языком, завис. Все же я собрался и, с опозданием в добрых тридцать секунд, протолкнув через неведомый шлюз информацию, выдал порцию ответов. Ответы я выпалил в той же последовательности и такой же скороговоркой, как они мне были заданы: Знаю. Да, то есть нет, то есть не совсем. Вечером.

Белочка изумленно, округлив свои прекрасные голубые глаза таращилась на меня и вдруг, закидывая очаровательную головку, захохотала.

Я было пробовал извиниться, — но она так заливисто смеялась, что мне не оставалось ничего иного, как поддержать её и вскоре мы уже сидели друг напротив друга на полу и просто до неприличия громко ухахатывались.

— А хотите чаю, — просмеявшись и утихнув разом просто предложила мне Незнакомка.

И я почувствовал, что чаю я давно и очень сильно хочу. Я хотел еще ввернуть, что из рук такой прекрасной особы я готов напиться не только чаю, а и смертельного яду готов осушить ведро и пасть замертво у её ног, но подумал, что офисно-донжуанский развязный флирт здесь будет неуместен. Ибо особа эта отнюдь не Люсенька. Хотя, все они «Люсеньки». И следом за этой мыслью, за осознанием того, что это не Люсенька, возник вопрос, — а кто?

Я согласился на чай, и стараясь выглядеть как можно естественней, отлучился в ванную. Там я пустил воду и взялся за осмысление ситуации.

Мысль о видении и белой горячке я отбросил, как безосновательную, к тому же я когда-то слышал, что белогорячие нечувствительны к боли. Я же, брякнувшись на пол, ссадил бок и он теперь болел. Остальные мысли меня не утешали.

Неизвестная юная мадам вполне могла бы быть какой-нибудь Юрычевой подружкой, но Юрыч был мрачный и суровый дядька, отшельник и аскет, к тому же разница в возрасте дополняла эту пропасть. Даже для меня мадам казалась юна, что же говорить о Юрыче, повадок Набоковского героя за ним точно не водилось.

Леди могла бы быть и его дальней родственницей, но что это за дальняя родственница, имеющая комплект ключей от двери, с ходу, не отдохнув с дороги, принимающаяся за уборку, как у себя дома, и при этом абсолютно не удивляющаяся тому, что вместо Юрыча в квартире храпит какой-то незнакомый мужик. Странное для родственницы поведение. Я бы, будучи такой родственницей, завидев в квартире чужого, дал бы от греха стрекача – вдруг квартира уже продана другому, себе дороже. Эта же отнеслась ко мне как к чему-то разумеющемуся. Странная дамочка, донельзя странная. Моя паранойя ширилась и довела меня до простой мысли — а не отвалить ли мне прямо сейчас из гостеприимной Юрычевой хаты? Выскочить в коридор, ноги в тапки и вперед.

По логике разума – все непонятное таит в себе потенциальную опасность, которой нужно стараться избежать. Но опасность этой дамочки пока неоценена, к тому же, по выражению Виктора, «встав на хода» я рискую эту опасность увеличить многократно. Ибо драпать мне придется без денег, без вещей, а дамочка, со своей уборкой вполне может обнаружить мой заныканый паспорт и меня спалить. В общем надо присмотреться, что я, с девчонкой если что не справлюсь?!

Чай уже дымился в отдраенных чашках и был вкусным, крепким, свежезаваренным. К чаю, в невесть откуда извлеченной вазочке, было печенье и оно тоже будоражило воображение. Возникали нелепые мысли об уюте и семейном счастье. Дескать хорошо бы вот так сидеть всю жизнь на кухне, в старых домашних джинсах и фланелевой рубашке, ни от кого не прятаться и никого не бояться. И чтобы очаровательная собеседница подливала и подливала тебе в фарфоровую, со сколом, чашку чай, да подкладывала в вазочку печенье. И горькой отравой были эти мысли ибо чай и печенье были, была и кухня, и очаровательная девушка, но кто она, и кто я, и почему, и зачем все это, — вот вопрос.

— А вы наверное сидите и думаете, кто я такой и что здесь делаю? Просто ведь нельзя не удивиться, заходя в свою квартиру и обнаружив там неизвестного мужчину?

— Зная Юру, его образ жизни, привычки и пристрастия я не удивляюсь тому, что в его квартире кто-то ночует, — иронично улыбнулась девушка.

Оба-на. Я, по ходу, принят за алкаша и собутыльника. Это не могло не радовать ибо не пришлось озвучивать никакой легенды, а с другой стороны это здорово меня поддело – сидишь тут перед красивым созданием, хорохоришся, перья распускаешь, а тебя, оказывается, принимают за алкашню. Снисходят так сказать, с небесных высот, до твоего низкого как у петуха, от забора до забора, полета. И чай и печенье, и располагающие улыбки – весь этот уют вкупе с затеянной уборкой оказывается просто намеком, указанием – смотри мол, как люди живут. Пей чай и вали отсюда, отброс. А я за тобой, так уж и быть, вымою.

Нет, ну конечно, я заросший и загорелый, с перегаром изо рта, сейчас ничуть не отличаюсь от классического праздного алконавта, и у девушки есть все основания считать, полагать, подозревать. Но все же это как-то обидно…

И я окончательно отменил свое решение уезжать. Назло. Вопреки. Взыграла во мне великая русская спесь, когда человека изнутри вдруг что-то распирает, и он бросив шапку оземь, да вынув из подкладки трусов последний грош вопреки разуму восклицает: А пропади оно всё пропадом! И душа его неудержимо несется неведомо куда. Что называется в пляс.

— Я все же доложу вам о себе. Я не местный. Сюда, наслышавшись о здешних просторах, приехал в отпуск, порыбачить. Думал снять квартиру. Не удалось. Один новый знакомый посоветовал снять угол у Юрия. Мы договорились о сроке, сошлись в цене. Отпуск у меня заканчивается через неделю, так что, если вы здесь надолго, придется потерпеть. Если Вам моя помощь в уборке не нужна, тогда я пошел, у меня леска кончилась — купить надо. Всего хорошего. Спасибо за чай.

Уже через минуту я чесал, ни на кого не глядя по пыльной Штыринской улице. Девушка вроде бы что-то крикнула мне в след, но я лишь громко хлопнул дверью.

Улицы и кусты летели мимо меня как в кино, с бешеной скоростью. Грудь мою рвал ветер, и я отплевывал его злобно и часто.

Вот кобыла – думал я – привыкла она к алкашам, приперлась блин, хрен знает откуда, здрасьте я тётя-мотя. Сейчас я вам тут порядок наведу. Порядочная она. Понаехали тут. Я между прочим тоже не чужой.

Обид, нанесенных мне женским полом за последние дни было слишком много. Их требовалось залить. А залив — всем и всё доказать.

Я шел неизвестно куда, курил одну за другой сигареты, да глотал теплое пиво из мятой банки. Меня вынесло на городской пляж и я бухнулся в тень под куст, как влитой вписавшись в ландшафт. Купающихся и загорающих на пляже почти не было, зато там и сям под кустами располагались жиденькие компании. Они с огромной скоростью заполняли пространство вокруг себя окурками, обрывками пакетов, пустыми бутылками, пивными банками и прочим хламом. Многие, несмотря на раннее утро уже и сами были в хлам и никто не обратил внимание на еще одного чудака с пакетом пива.

Справа от меня, прямо на пляже стояла девятка, из раскрытых дверей которой доносилось ритмичное умц-умц-умц. Слева три каких-то бича, по повадкам, одежке и лицам кровные братья Викторовых «окаменелостей» пили под аккомпанемент китайского кассетника. «На Невском праспекти у бара, а малалетка с дивчёнкай стаяал, а на той стороне тратуара мент угрюмый свой поост охрааняял».

Я лежал, оперевшись на локоть, пил пиво и мрачнел. Жара и алкоголь уже начинали делать свое неблагодарное дело, меня развозило и натура оскорбленного идальго требовала мщения. Женщин я с роду не бил, но и простить поругания того немного святого, что осталось в моей израненной и исстрадавшейся душе я не мог.

Мне требовался конфликт, в коем бы моя взыгравшая спесь вырвалась наружу и начала рвать и метать. Хотелось бы конечно, чтобы сейчас кто-нибудь подошел, попросил закурить, потом спросил который час и предложил бы поменяться, на время, часами. И тогда бы я начал рвать и метать, и кромсать ворога на части. Но ко мне никто не подходил. Все вокруг отдыхали как умели и никакого дела им не было до скромно валяющегося в теньке паренька.

Даже никто не докопается – размышлял я хмелея, — а фигли, потому-что видят, паренек такой же, как они, синячит, не выеживается, «мозга» не парит. Одет как все, не в белые брючки, скамейку салфеткой под собой не протирает, в платочек не сморкается. Значит свой. Права значит незнакомка.

Ну что ж, тогда пожалуй придется самому до кого-нибудь докопаться.

Так думал я, а справа от меня из машины слышалось умц-умц-умц. Придется с кем нибудь вступить в конфликт, думал я осматриваясь, а слева магнитофон надрывно повествовал об особенностях побега от конвоя по маршруту поезда «Воркута-Ленинград». Оставалось только выбрать.

Пиво в нагретой жестяной банке заканчивалось и нужно было принимать решение. Душа требовала сатисфакции.

Солнце начало двоится и качнулось вправо, грозя обрушиться за горизонт на западе. Вместе с солнцем качнулись вправо и весы выбора.

Я встал, постоял дожидаясь, пока взбунтовавшийся алкоголь растечется по крови и пошатываясь пошел к машине. Трое мажорчиков — молодых, может чуть помладше меня парней, не обращали на меня никакого внимания.

Определенно это была местная «золотая» молодежь. Что-то я не замечал раньше, чтобы в бедном Штырине много молодежи ездило на машинах. В Штырине на машинах вообще мало кто ездил. Мне вспомнился лозунг-растяжка, на который я обратил внимание еще в первые дни. Узкое белое полотнище плескалось, запутанное между двумя белыми столбами на перекрестке и гордо гласило: «25 лет первому объекту светофорному». Именно так, в соответствии с законами английской грамматики.

Как впоследствии оказалось, «первый объект светофорный» оказался в Штырине и единственным за все время проникновения сего чуда прогресса в город. Впрочем и он был здесь явно лишним. В Штырине преобладал легкомоторный транспорт – угрожающего вида обшарпанные мотоциклы с коляской, на коих восседали коренастые Штыринцы в очках-консервах. В колясках у них неизменно гнездились подруги жизни, с рассадой на коленях. Были у Штыринцев и автомобили, и служили они такой же цели – поездке на дачу, посему и имели завсегда прицеп, в нем инвентарь, все ту же рассаду, и, иногда, мотоблок.

Впрочем, подозреваю, что эти автомобили принадлежали уж совсем зажиточным хозяевам, рачительным и деловитым, пользовавшимся всеобщим уважением, окруженным почетом, довлеющим над другими бытовым авторитетом. Чаще же мотоблоки, запряженные в самодельную телегу, с грузом все с той же рассады скорбно пылили куда-то по обочине.

Нет, конечно попадались мне здесь и навороченных марок блестящие автомобили. Принадлежали они местному бомонду – начальникам, бандитам, коммерсантам, но бомонда, его никогда не бывает много, и он скорее исключение, нежели правило. Бомонд бы не оказался с автомобилем на городском пляже – у него есть свои, прикормленные, места для отдыха. Вдали от посторонних ушей и глаз.

И усредненный дядя Петя на своем москвиче с тележкой под рассаду тоже не будет рассекать по пляжу. А если и будет, значит это только-то, что дядя Петя решил приспособить пляж под огород. Хотя следуя краткой характеристике Штырина и окрестностей, прозвучавшей из уст ВиктОра одним емким словом: просторы, — меньше всего дяде Пете нужен под огород клочок насквозь проблеваной земли в центре города.

Значит это у нас не дачники. И не бомонд. Бомондом этим соплякам еще по сроку службы не положено числиться. Значит надо разъяснить, кто же это такие. Хотя, что-то мне подсказывало, что кем бы они не были, кровь все равно прольется.

Так и есть – мажорчики. Джинсики в обтяжечку, неизменно аккуратно подвернутые под коленку, дабы были видны загорелые ноги. Тапочки-вьетнамки со шнурком меж пальцев, еще один непременный летний атрибут современного мажорящегося мужчины, разом нивелирующий всю мужскую сущность как бойца, защитника, охотника и добытчика. Ибо как же ты будешь настигать добычу в тапочках? Да эти и не будут – пяточки розовые можно поцарапать. Они даже запинать никого не смогут – пальчики на ножках поломают. А пальчики на ножках для них по-видимому серьезный элемент имиджа. А мне и хорошо – значит, если что, не запинают.

— Слышь, пацаны, — начал я вечную заунывную песнь акына-гопника, — вы извините конечно, что я к вам обращаюсь, но можно я просто поинтересуюсь.

Мальчики-пальчики смотрели на меня настороженно и с интересом. Потом один, с чередующимися прядями соломенных и русых волос и с неизменными четками на шее, видимо дерзкий, спросил — чего надо? Может тебе проспаться лучше пойти.

— Да говно-вопрос братуха, — разухабисто улыбнулся, злорадно отметив про себя, как сморщился на мою фамильярность собеседник, — щяс пойду просплюсь, конечно, только можно вопрос задам. Ты уж извини пожалуйста!

— Ну валяй – милостиво разрешил собеседник.

— Да вопрос – то так, чисто из интереса. А че за музыка у вас такая играет?

— В смысле, — недоуменно переглянувшись с товарищами спросил «Братуха».

— В смысле, че за музыка у вас играет в машине, братан?

— А тебе какое дело?

— Не ну братан, как какое дело? Я подошел, спросил разрешения на вопрос, извинился если чо не так, ты мне позволил обратиться, так ведь? Как – какое дело? У тебя чё братан, поинтересоваться нельзя? – Я воспользовался старым как мир способом докопаться, цепляясь за отвлеченные фразы.

В принципе, если бы на мой вопрос о музыке этот крашенный придурок ответил четко, дальнейший разговор бы просто не состоялся. А теперь он плотно попал в тиски.

Мальчики-пальчики тоскливо переглянулись между собой, тоже потихоньку понимая, что быстро отстать от меня не получиться и начинается канитель.

— Ну R’n’B, а что?! – уже с вызовом спросил мелированый.

— Да не, ничо, аренби, так аренби, я же просто спросил. Я просто сижу себе под деревом, отдыхаю в теньке, пивка вон взял хорошего, полторашечку, чисто расслабиться, смотрю у пацанов в машине – умц-умц-умц играет. Ну думаю – подойду, спрошу че за музыка звучит…

— Ну тебе же сказали. Можешь не париться.

— Могу не париться? Типа все нормально?

— Да, все нормально. Всё фигня. Еще вопросы есть?

— Есть.

-Ну давай, валяй быстрей!

— Слышь, друг, а можешь другую музычку какую-нибудь включить, не аренби эту.

Ребятки начинали закипать. Крашеный переглянулся с приятелем. Тот сложил руки на груди и начал:

— Можеть тебе еще коктейль принести? Мохито? Ты видимо попутал чёто, дядя? Давай, чеши отсюда.

Я не обратил на него никакого внимания и продолжил с Крашеным:

— Слышь, братан, а чё это за тебя твой кореш так дерзко разговаривает? Я вроде как с тобой беседую, чё он встревает?

— Короче, дядя, — ответствовал мне крашеный, — мой друг имеет здесь такой же голос как и я, чего тебе надо? Тебе не ясно сказали?

— Я чёто не пойму вас ребята – я подошел, спросил разрешения поинтересоваться, вы ответили, я извинился, попросил другую музыку поставить, а вы мне чо? Вы меня посылаете? Вы чё ребята!

— Вы типа сказали, что музыка у вас – фигня, и чтобы я не парился – так? А потом меня послали. Это че, типа получается, вы доебаться до меня решили. Посмеялись, как над лошком сельским? Вы чё, хотите сказать, что я лох и меня послать можно?

— Слышь, мужик, тебе чего надо от нас, — спросил приятель Крашенного.

— Вот нифига себе стоялочка! – я развел руками, сделав при этом шаг вперед, — Сначала посылают, потом говорят: «Чего докопался». — Это кто до кого докопался-то. Вы меня посылаете, то есть практически хотите, я извиняюсь, за слово «практически» выебать, и не при делах? Может вы реально пидоры, а?

Я распалялся все больше и больше и уже не чувствовал, а точно знал, что драки не избежать.

Это сладкое чувство опасности грело меня изнутри, щекотало ноздри, ходило во мне ходуном, не находило внутри меня никакой зацепки, разматывало клубок нервов и рвалось, рвалось из меня прочь. «Сейчас, сейчас», — убеждал меня кто-то внутри, — «Сейчас эти уроды за все ответят. Из-за таких как они ты теперь изгой, человек без адреса, без семьи, друзей, цеха и поддержки. Беглец и пария. Это из-за вот этих вот крашеных долбоебов у тебя все в жизни наперекосяк. Тебя сегодня уже один раз послала нахуй баба, а теперь тебя послали нахуй вторично, причем, что обиднее всего, послала мажорящаяся шпана».

— Да кто тебя послал, — заламывая руки, возопил Крашенный, — кто?

— Да ты и послал – рявкнул я и бросился на эту слюнявую, ненавистную мажорящуюся харю.

Я еще успел, перед тем как тот отшатнулся, скользом приложиться кулаком в бровь. Я еще успел ухватить его за бусики. Я успел увидеть боковым зрением, набегающего третьего. Я успел подумать про себя о том, в какой момент я его упустил, как мир сузился для меня до хлопка и тонкой черты – будто на экране внезапно выдернутого из розетки телевизора. Потом все стихло и померкло.

Оглавление