1.

Прошедшие события всколыхнули и встревожили. Моё отшельничество внезапно нарушилось и сделалось мне как-то нехорошо. Я, что называется, задергался.

Ей богу, когда с миром меня связывал непрочной пуповиной один только ненавистный Толян — было легче. Он был одновременно и призраком надежды и тюремной стеной. С ним легко было ощущать, что мир есть, но в то же время путь туда труден, почти что недоступен. Теперь же уютно укрытая меж покатых гор Молебная оказалась подвластной всем ветрам. Причем ветрам таким, которые в отличие от природных стихий, при видимом штиле могут и сдуть с концами.

Раньше я встречал каждый день со спокойствием стоика, знающего, что все, что происходит, будет происходить именно так, как ты не рыпайся. Что все это надо просто пережить. Теперь же вновь ставшие чуткими, мои ноздри уловили запах перемен и меня поволокло куда-то, повлекло как кобеля на тонкий запах течки.

Все эти знакомцы из далёкого далека, из почти уже скрывшегося в тумане прошлого не давали мне покоя. Благо, вскоре приехала, вечерней Толяновой лошадью Софья, и я немного подуспокоился.

А Софья была между тем загадочная. Что-то этакое происходило с ней. Шло какое-то внутреннее переустройство, сдвиг, смещение, какая-то переоценка ценностей. Она стала мудрее и в то же время вдохновеннее. Неистовее во всем, от семейной жизни, до учительства. От повседневных забот, до досуга.

Я бы сказал, что с ней происходило перерождение из девушки в женщину. Причем это перерождение я мог бы и не заметить, настолько все было уловимо лишь в деталях, в отдельных жестах, в отдельных поступках и суждениях, в некоторой смене угла зрения что ли. Наверное я бы пропустил это мимо себя, но сам был настроен на подобную волну. Сам чего-то ждал, что-то чувствовал, о чем-то подсознательно знал.

Без толку повыспрашивав и повыпытывав, я отступился. Женщина вообще загадка и нам ее не разгадать, так пусть у нее будет этих загадок побольше. В конце концов женщина сама все расскажет, когда решит, что настало для этого время.

Я не стал докучать, а стал присматриваться. И заметил, что Софья тоже стала присматриваться ко мне. Меня это не встревожило, нет, я и так был встревожен, сам по себе. Но и от ощущения надзора тоже решил избавиться. Слишком много стало вокруг доглядов — неожиданно нагрянувшая братва, теперь Софья. Так можно было дойти до мистики, начать искать во всем этом соитие чьих-то тайных замыслов, какой-то общий смысл и до того чекануться, что либо вступить в Федосову секту, либо самого себя объявить божеством, или на худой конец, его жрецом. Ни того ни другого мне не хотелось и я решил приискать себе занятие подальше от дома, от школы, от Софьи.

А история с рябиной и Полоскаем, равно как и приезд братвы не остались незамеченными в деревне. Они были переосмыслены, переварены, снабжены соответствующей мифологией и твердо утвердились в умах односельчан. А утвердились они так: «К Витьке пришлому городские приезжали и он тута с нимя удумал рябиной торговать для аптек».

Кое-что пытливые деревенские умы додумали правильно, но убедить их что сбор рябины был придуман исключительно Полоскаем и представлял из себя только пьяный кураж не удалось. Мне настойчиво напоминали, чтобы де я не забыл и за рябину рассчитался. Мои отсылки к Полоскаю не действовали. Я, неведомо почему и как, был назначен общественным мнением в этой истории главным и крайним.

Что до Полоская, то получив в свои руки столько ценного сырья, он с головою ушел в экспериментальное самогоноварение. Между тем он был мне нужен. Проблема была в том, что привезя Софью к школе Толян, однако, не стал сгружать солярку на школьный двор, а не поленился, съездил до балка и сгрузил ее там. Что называется — по мелочи, но досадил. Теперь мне нужна была помощь, чтобы закатить в гору три полных двухсотлитровых бочки.

Полоскай был в бане. Он сидел и как завороженный наблюдал за процессом брожения рябины в мутных бутылях. По-моему он меня даже не заметил. Я протянул Полоскаю прикуренную сигарету. Он, не поворачивая головы взял ее, затянулся и продолжил смотреть на снующие от горловины к дну ягоды. Делать нечего — я уселся рядом с ним на полок и тоже стал медитировать. Только после того, как окурок стал жечь пальцы, Полоскай встрепенулся.

— Вот в той, в дальней бутыли, где рябина по дну ровно лежит — там на свекле брага, а в этих, — он кивнул на те бутыли где ягоды плавали вверх-вниз — на сахаре.

— А в какой вкуснее?

— А бес ее не знает.

— Так может попробуем?

— Ты че, брагу пить собрался, — недоверчиво глянул на меня Полоскай.

— Почему брагу, самогонки нагоним.

— Ну, это долго. Да и это, баба моя тут буйствовала, слышь, дак поломала змеевик, Трематопида. Надо подпаять, а олова нету. Мужики должны притащить с промысла дак оне только завтре к вечеру придут. Можно конечно самогонки занять, дак меня теперь на порог не пущают, за рябину-от.

— А если через сепаратор?

— А перегонять через что?

— Перегонный куб устроит?

— Это что такое?

— Ну для химических опытов есть в школе. Типа самогонного аппарата, только стеклянный.

— А можно? — тотчас воодушевился Полоскай.

— Если осторожно, Вова.

— Это интересно! Ну чё, пошли.

— Только это, Вовка, бочки с солярой надо к школе закатить.

— Говно, вопрос. Сделаем.

Вскоре мы с Мишей-Могилой, приступили к первому этапу транспортной операции. Руководил Полоскай. Для начала мы околотили бочки неким подобием обрешетки и подоткнули мхом, паклей и тряпками. «Чтобы сучком не пропороть бочку» — пояснил Полоскай. А после, ровно как древнеегипетские рабы на строительстве пирамид, используя жерди, принялись кантовать по одной бочке от балка к деревне. Двое подпирали сзади бочку жердями и толкали, а один спереди держал бочку за края и подруливал. Эта выматывающая операция заняла у нас весь день. К вечеру мы настолько обессилели, что Полоскай сказал: «Знаешь, Витька, ну его твой самогон, нафиг. Давай завтре». На том и порешили.

А на завтра вернулись мужики с кабелями и заботы мои перешли на его обдирку и обжиг.

Только через два дня мы смогли приступить к намеченному плану. Отжали брагу и стали думать, как бы нам подступиться к перегонному кубу. Куб был простой — одна колба с паровой рубашкой, другая одинарная, поменьше. Еще в комплекте были стеклянная трубка и пара резиновых шлангов. Мне пришлось вспомнить все свои скудные познания из курса школьной химии и я, как мог, объяснил Полоскаю принцип действия.

Тот, впрочем, прекрасно разобрался и без меня. У парня была удивительная, интуитивная страсть ко всякой технике. В деревне давным-давно отрезанной от мира он каким-то образом восстановил из праха велосипед, сделал паяльник, нагревающийся от открытого огня, постоянно возился со стареньким дизель-генератором, а уж за изобретение связки генератора и сепаратора вообще прослыл в глазах местных колдуном.

Рассказывали что он пару лет назад смог собрать из кучи запчастей лодочный мотор, выклянчил у Толяна бензина и свечей и запустил его, но утопил, перевернув лодку на ходовых испытаниях. Так как был он тогда нетрезв, то места крушения толком не помнил. Но попыток отыскать и поднять мотор не бросал и время от времени тщетно катался по озеру на лодке и задумчиво тыкал шестом в дно.

Итак, доморощенный химик Полоскай, отойдя от трудов, потребовал доставить куб к нему в лабораторию, то есть в баню.

Теперь предстояло стырить перегонный куб из школы, но это было еще полбеды. Потом его нужно было также незаметно вернуть.

Можно было конечно выпросить его у Софьи, благо химию она не преподавала, не было ни реактивов ни маломальской учебной базы, ни даже учебников. Но тогда бы пришлось долго объяснять — что да как, и Софья бы всего этого не одобрила. Она и на дизель-то смотрела, только как на неизбежное зло. Нет, куб она бы не вытерпела. А врать я ей не мог. Нельзя врать святому человеку.

В общем я улучил момент, когда она пошла домой к кому-то из учеников, проник в класс и выкрал куб. А заодно и белый лаборантский халат.

И когда я тащил все это добро к Полоскаевой бане, повстречался на беду, мне Федос.

— Что Витенька несешь, куда поспешаешь — завел он разговор хитро косясь на мою поклажу.

— Да по делам, дядя Федос. Задумали с товарищем ремонт дать оборудованию.

— А, ремОнт. РемОнт — это хорошее дело. А то я думал, грешным делом, ты уж прости меня старика за мысли крамольные, что ты где живешь гадить начал.

Я потупился на мгновение и Федос перехватил этот взгляд.

— Ведь как оно Витенька быват-от, живет человек, живет, вроде правильно живет, по-простому, при деле приставлен, ан вдруг начинает смердить и тухнуть аки труп. Это, значит душа у его издохла.

— Я, дядя Федос, правда спешу. Некогда мне. Ты чего это к нам забрел сюда, ищешь кого?

— Да вот, забрел. Давай-ка на скамеечку присядем, под рябину-от, перетолковать мне с тобой нужно. Рябина-то ишь кака ободрана ныне. То не вороны её склевали, не птахи, то не ветер ее сдул, а дурь содрала ягоды. Понимаешь про что я — спросил Федос кряхтя располагаясь на лавке.

Я тоже сел, засунув сверток под лавку.

— Чего прячешь-от, будто тать награбленное?

— Да так, чтобы не дай бог не разбилось, — отмахнулся я — стекло дюже хрупкое.

Федос нахмурился, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Более того, достал сигареты и стал постукивать одной по ногтю, явно нарываясь и намекая.

— убери смерделку-от, знаешь ведь что не переношу — заворчал Федос.

— А что мне твой устав? Ты не у себя дома, в Нагорной, а вроде как в гостях здесь…

— Вона как! В гостях значит. Быстро ты, Витенька, в хозяева выбился. Быстро во власть вошел, я гляжу. Я вот чего, значит. Анатолий, что тебя сюда немощного привез и на руки мне умирающего кинул, спаситель твой можно сказать, он обижен на тебя очень.

— Ну, коли он обижен, знать должен, что на обиженных воду возят, а мы на нем — бензин — скаламбурил я. Вопрос не обсуждается, дядя Федос, если ты об Анатолии и наших с ним отношениях. Это не предмет торга.

— Вона как!

Федос растерянно молчал. Видно было по нему, что он не ожидал такого категоричного отпора. Теперь он собирался мыслью, явно не зная, что предпринять. Видно было что он не привык и не умел проигрывать.

— А насчет уговора нашего? — Коротким, как удар под дых вопросом пригвоздил меня Федос. И так же как после внезапного удара у меня пресеклось дыхание.

Долг есть долг. Не отдавать его — стыдно. Я рассчитывал на Изынты, но тот ясно дал понять, что он мне не помощник. Как мне не было стыдно, как не довлел передо мной предъявленный к выплате вексель, но самому оплачивать его было нельзя. В таком случае едва-едва собранный сложнейший пасьянс грозил смешаться в кучу-малу. В набор кусочков для карикатурного паззла. Ведь стоит мне только исполнить свой постыдный долг, Федос обретет мощнейший инструмент шантажа и давления на меня. А там воспрянет и Толян.

А потом, финальным аккордом, контрольным выстрелом, последним комом на могильный холм, когда родится на свет плод позорной сделки, меня добьют.

Просто предъявят Софье доказательство, кричащее и пищащее доказательство.

Всё, абсолютно всё, чего я добился, чего я достиг, все что приобрел и без чего нет жизни моему сердцу было теперь предъявлено к оплате неумолимым кредитором.

Вот так и заключаются сделки с дьяволом, вот так и наступает расплата. И неважно, как выглядит кредитор — есть ли у него рога и копыта, воняет ли он него серою и свалявшейся козлиной шерстью, или на лице его благостная улыбка, а от расчесанной бороды пахнет елеем и ладаном — он потребует от тебя расплаты. И потребует тогда, когда ты всего меньше этого ждешь, когда ты уже грешным делом подумаешь что пронесло и прокатило. И бесполезно будет умолять об отсрочке или изменении условий. Их не будет.

И странное чувство тогда посетит тебя. Ты не будешь рвать волосы, не будешь клясть себя за то, что когда-то заключил сделку. Ты поймешь её неизбежность и ощутишь ее парализующую безысходность. И поймешь, что всё, что ты приобрел, все что тебе дорого — было заранее включено в сделку и подлежит возврату. А тебе останется только горький пепел прожженной дотла никчемной жизни.

Ощутил и я. Я ловчил. Я уговаривал. Я просил отсрочки. Бесполезно. Я просил, как травмированный футболист просит у арбитра разрешения покинуть поле. Я просил замену. Все, что угодно. Тщетно. От меня требовали оплатить долг. И тогда я отказал.

— Как жа так?

— А вот так, дядя Федос! Лучше никак, чем как нибудь.

— Тогда, — Федос насупился и подобрался, — детям хода в школу больше нет.

— Ну да. Образование детям не нужно, потому что в Царстве Христовом и так все спасутся, кто блаженен и кроток, и умный и глупец.

— Так оно и есть. — Взревел Федос. — Не смей в том сомнения иметь, нехристь!

— Я то может и не имею таких сомнений, я может, вопреки твоему мнению в это и верую, не обо мне разговор. А вот ты предмет спасения детей торгом сделал.

— Что? Да ты…

— Что я? Что? Думаешь не знаю, чего ты сюда приперся. Ты не за должком пришел. Долг для тебя дело десятое. Долг для тебя — крапленый козырь. Его из рукава в последний момент тащат. А приперся ты сюда, гад хитрожопый, вот почему…

Меня прорвало и я выдал все, что думал по поводу сложившейся ситуации прямым текстом:

— Толян тебе возил продукты и вещи, которые вы сами производить не в силах, возил, из ненавистного тебе мира, от антихристов, а ты распределял и на том власть твоя стояла. Излишки, опять же, масло там, сыр он у тебя брал взамен и в городе продавал. У вас выгодный товарообмен был, все на мази. И еще, попутно, он у мужиков цветмет забирал, металлолом всякий. И обирал их безбожно, как липку. Им в разы, в десятки раз недоплачивал, а тебе переплачивал лишку.

Выгодно тебе было, чтоб Антихристы за табачок тобой ненавидимый ишачили, да за дрожжи бражные. Выгодно это тебе, сучара ты бородатая, в первую очередь было, чтоб они спивались, скуривались, да в грязи и невежестве дохли. На таком различии и морда твоя святостью сияла и власть твоя крепла.

— Молчи, — взревел Федос и заколотил в ярости суковатой свое палкой по рябине так, что мы тотчас оказались осыпаны ягодами. — Дождь рябиновый, дождь кровавый то знак есть, — орал Федос, — божье тебе вразумление, что хулишь на спасителя своего. Кто тя из геенны вытащил, забыл.

— Помню. И за то благодарен до крышки гроба буду. Только тащил ты меня из корысти. И корысть эта — свежая кровь. Да и приблудыша обратить — значит лишний раз силу святости своей показать пастве. Не так что ли? А как не вышло — ты меня сразу и за порог. Вот и вся твоя милость.

Я сглотнул, достал таки сигарету, закурил. И продолжил: наше с тобой отличие в том, что ты выставляешь себя всем миром, дядя Федос, всей его истиной, а живешь, на самом деле для себя. А я живу для мира. Мне для себя ничего не надо, кроме счастья. Потому мы и не договоримся теперь. Прощай. Как-то в обход меня теперь свои дела обстряпывайте.

— Уговор исполни. — Взревел мне вослед Федос.

— Нет.

— На нет и суда нет. Школу-от свою тогда закрыть можешь.

— Хорошо, закрою. А ты масло с сыром в землю зарой, дядя Федос. Куда теперь тебе столько масла. Только помни, дядя Федос, помни, если воистину веруешь, вот Он, — я показал пальцем в небо, — все видит. И как ты детей, как пятаки в размен пустил и все остальное.

Федос трясся и шипел: охальник, богохульник, испепелит тя сила божья, найдется и на тебя управа, — но я уже уходил. А Федос все шипел, все плевался словами, все грозил и проклинал, и дрожал и трясся от бессилия. Вернуть он ничего не мог. Не мог ни принять меня, ни понять, ни подчинить, ни даже просто догнать. Как не может угнаться за молодостью старость только потому, что зашла уже слишком далеко и прошедшего не вернуть. Такой вот парадокс.

Я уходил и белый халат в моей руке, трепетал на ветру как символ капитуляции противника. А противник боронил посохом красный рябиновый ковер, рвал и метал, а потом завсхлипывал. Вокруг увядала осень и его безграничная власть. А мне в лицо дул вольный ветер и хотелось петь.

Сатана был побежден. Ему достаточно было сказать твердое «нет». И стоять на своем.

* * *

— Ну, по первой. — Я протянул Полоскаю кружку с красноватой жидкостью.

— Дай бог не последняя. — Выдохнул он и мы замахнули.

Самогоночка была хороша. Это было ясно и раньше, когда ее только что выгнанную, явленную нам из сверкающих недр перегонного куба, точно из хрустальных глубин подземного царства, поджег Полоскай. Она пыхнула на пол мгновения, и зажглась ровным синим пламенем газового резака.

После этого мы из Вовкиной бани переместились на озеро, в балок, где, как выразился Полоскай, «нас ни одна манда не потревожит». И действительно, Вовкина жена сюда по каким-то причинам ходить боялась, а моей бы это даже не взбрело в голову. К тому же я сказался дома, что иду на ночную рыбалку.

Мы закинули несколько донок, накидали прикорма, а сами засели под керосинкой в балке. Я торжественно вручил Вовану белый, «профессорский» халат, и произнес краткую речь о несомненных успехах дорого товарища Владимира в современной науке и его весомом вкладе в научно — технический прогресс. Он внимал мне важно и снисходительно, приняв вальяжную позу. Кончив дуракаваляние, принялись, наконец, за самогон.

Его было много, очень много, но большая часть уже перекочевала в схрон под балком, туда, куда я обыкновенно складывал обожженные кабеля. «Там оно безопаснее» — пояснил Вован такой странный выбор. Наверное он имел в виду, что его жена под сарайку точно не полезет и не учинит акт вандализма.

— Тута, кстати, это, деньги вот, Толян привез, на, забери.

Полоскай швырнул мне через стол тонкую пачку денег, перетянутую дешевой резинкой для волос. Я за это время как-то отвык от вида денег и теперь смотрел на них растерянно. До меня не доходило, что это, зачем и как вообще здесь оказалось.

— Толян-от, вместе с дизелем тогда привез. — Подсказал Полоскай.

Я пересчитал деньги. Разделил их на шесть равных частей. Каждую часть согнул пополам. Сложил все вместе и отдал этот потолстевший слоеный пирог обратно Полоскаю.

— На, мужикам раздашь.

Он отодвинул мою руку.

— Мужики мне и сказали, чтоб деньги я тебе вернул.

— Это почему же?

— А нахрена оне нам?

— Ну как нахрена, деньги всегда пригодятся.

— Нет уж, — засмеялся Полоскай, — не жили богато, неча и начинать. От денег от этих всё зло на земле.

— Ага, а тут рай земной. Здесь зла нет. Да?

— Ну не то чтобы нету, но без денег оно спокойнее как-то. Душу ничего не грызет.

— Нет, Вовка, я так не могу. Это же ваши деньги. Вы их заработали, вы и делите.

— Дак чё нам делать-то с ними.

— Да хоть чё. Можете Толяну заказать в городе что нибудь, в чем нужда есть — лекарства какие, вещи, одежду там.

— Еще чего. Будто так нельзя заказать?

— Так можно, но это не то, понимаешь. Это какой-то туземный обмен получается. Как в древности. А с деньгами это не обмен. Уже экономический процесс получается. С деньгами какая-то стабильность есть, универсальность. Какое-то мерило. Вот ты захочешь, к примеру, — тут я покосился на свои видавшие виды кроссовки, — захочешь ты туфли. Как ты узнаешь сколько они стоят? С тебя за них и мешок меди могут попросить и два мешка, так?

— Мне нахрен эти туфли не нужны. — Решительно возразил Полоскай.

— Да не важно, я же для примера говорю. Короче тебе говорят, Вовка, с тебя не два мешка меди, а сто рублей. Тут ты считаешь, сколько у тебя денег, — я взял одну пачку, — в ней было пять сотен, отделил одну купюру и положил ее в сторону. Вот, платишь сто рублей, забираешь туфли. Еще тебе нужно купить рубаху…

— Тоже нахрен не нужна. — Весомо заявил Вован.

— Да неважно. Рубаха короче стоит тоже сто рублей. — я отложил в сторону еще одну купюру, — а еще тебя надо куртку, как у меня.

Полоскай утвердительно затряс головой. Он давно выражал восхищение моей штормовкой.

— А она стоит — четыреста рублей. А у тебя осталось только триста. И вот ты думаешь — от чего тебе отказаться, от туфель или от рубахи, чтобы купить такую куртку. Понял?

Не надо тебе жилы рвать, искать кабеля или медь, таскать их в обмен на каждую вещь, ты же не знаешь, сколько ты меди добудешь или бобышек, верно? А сколько у тебя денег в кармане ты всегда точно знаешь. Деньги, они лучше для расчетов, для планирования. Универсальнее. Это называется экономика. Понял, нет?

Полоскай покатал во рту, из угла в угол перышко лука и заключил: «Чё то, хуйня какая-то, эта твоя экономика, Витька. Забирай-ка ты нахрен эти деньги».

Мы перепирались, судили да рядили. Я доказывал ему преимущество денег, он вяло отмахивался и отнекивался.

— Ну, хорошо, — заходил я с еще одного, как мне казалось, вернейшего козыря, — вот рябину ты у бабок собрал…

— Собрал. — Подтверждал Полоскай.

— А расплачиваться за нее чем будешь?

— А ничем!

— Как так?

— А скажу, бес меня попутал, подшутить над вами.

— А если не поймут?

— Чё это не поймут-то? Всегда понимали, а тут не пойму-у-т! Сказано же, бес попутал.

— И что, этого достаточно будет?

— Конечно.

— А чего ж тогда с меня пол деревни за тебя трясет плату?

— Ну вот, я чего и говорю, с тебя трясут — ты и плати.

С ним положительно невозможно было договариваться. Есть такие люди — с ними нужно просто дружить. Непотребствовать, охальничать, озорничать или вести беседы о том и о сём. А вести дела — нет. И они будут лучшими друзьями. И они не предадут в самую суровую и черную годину.

— Ну хоть бабе своей гостинцев или нарядов каких купишь, — не унимался я. Мы уже сходили и проверили несколько раз донки, сняли пару окуньков с крючка и теперь сидели у костра да кипятили в котелке воду для ухи.

— Не, вот это точно, нет! — отмахивался Полоскай. — Неча рожу баловать! Итак спасу нет никакого, а тут взбеленится вовсе. Я эту породу знаю. Ну их к бесу. Не суй мне больше их, не уговаривай, прошу. Не возьму я эти фантики. Ишь, чего. Дьяволова бумага. Не возьму, нет.

— Дьяволова бумага? Ты прямо как Федос говоришь. Тот то со своей паствой денег в руки не берет, потому что считает, что вся власть в мире нынче от антихриста и бумага — это знаки его.

— А знаешь, Витька, Федос хоть и урод конечно, но тут он прав. Дьяволовы знаки, точно. Все беды в мире от них. Вот как есть прав Федос. И потому давай-ка эту тему замнем. С кем угодно, но не со мной, хорошо.

Я согласился и Вовка протянул мне, как награду, миску дымящейся, золотистой ухи и стакан рябиновки. Это и была награда. Награда за просто так, за дружбу, за человечность, за понимание. Да и просто за то, что ты такой есть на белом свете и сидишь тут, возле костерка, рядом.

***

И все же деньги — дьяволова придумка. Пока не решишь денежные вопросы — не можешь жить спокойно, чисто демоны тобой овладели. И я не успокаивался. Деньги жгли мне ляжку, словно бы их было куда потратить. И я направился к Щетине. К моему изумлению, Щетина, казавшийся до того самым рассудительным и разумным из колдырей, тоже отказался от денег. Также категорично и наотрез.

Никакие аргументы на него не действовали. Я вспоминал ему наш давний уговор, наши давние планы, в которых речь велась о повышении прибыльности артели, о наступлении лучшей жизни.

— Дак это когда было?! — Отмахивался Щетина.

— Но ведь ты же был согласен? — Припоминал я ему.

— Ну согласен, дак чё теперь. — Простодушно отнекивался дядя Коля. — Тогда оно было так, а теперь — вот как.

— Да вы не этих ли наезжих испугались? Поди за бандитов их приняли.

— Это каких ещё. Этих чтоли? Твоих — от. Оне бандиты что ли? А чего нам их бояться — у нас красть нечего. Мы люди бедные, бандитам неинтересные. А только деньги ты эти прибери. Ни к чему они. Одна от них тревога. Не по нам такое счастье.

— Почему не по вам?

— Не жили богато и начинать неча. Когда счастья через край, тоже нехорошо. Забываться начинаешь.

— Да ты чего такое говоришь, дядя Коля. Какое счастье. Такая сумма в городе и за деньги-то не считается.

— Ну, то в городе. Нам того не нужно.

— Ну хорошо, а что мне теперь с ними делать?

— Как чего? Ты их придумал — ты и решай. Тебе оно видать нужнее.

— Но тут на всех деньги. На всю артель. Тут моей доли нету, я свою долю, считай, лишним дизелем взял. Для школы.

— И мы свою долю дизелем взяли для школы, да еще сверху сигареты и вещи всякие.

— И еще нам сверху деньгами приплатили. — Упорствовал я.

— Ну, тебе приплатили, ты и бери. — Упрямился Щетина.

— Да взял я уже, взял, говорю же тебе, дядя Коля, дизелем взял.

Дядя Коля, которому, по всему это уже надоело, запыхтел, и наконец выдал: «Сам дизелем взял, а нам деньгами хочешь выдать. Фантиками какими-то. Не пойму я, Витька, пределов твоих я не понимаю».

— Каких еще пределов?

— Да твоих. Хитрости твоей. Смысла не вижу. Чего ты еще удумал?

Так и не добившись ничего от Щетины, обиженный в лучших чувствах, шагал я прочь.

Вот откуда это у них? Живут на лоне природы, вдали от цивилизации, сами по себе, а чувство того, что их обманывают у них не проходит. Недоверчивы как псы бродячие. Нет, — кипятился я, — Толян, который их обирал по черному, по страшному, за милую душу, у них не вызывал ни недоверия, ни отторжения. А я, я, который искренне хочет им помочь, и помогает — возьми хотя бы улучшение реальное в делах с металлоломом, считаюсь за проходимца. Да что же это такое?

Ну ладно, Полоскай, он вырос уже почти без денег, он не знает товарно- денежных отношений, не вкусил их ибо молод, не успел просто. Он просто не представляет себе всей универсальности, силы и удобности денег. Но Щетина-то? Щетина же тертый калач. Он все прекрасно знает и помнит, а гляди-ка, восстал.

Эх, пойду-ка я сейчас и раздам все эти деньги в деревне. Точно! Там же Вован должен за рябину. Вот я и расплачусь. Тем более мне намекали. Чего он там на доске царапал?

Я развернулся и припустил обратно к балку, за доской. И вовремя. Разжигавший костерок Щетина уже прилаживался к ней топором, дабы пустить на растопку. Я вырвал эту досточку прямо из-под топора, сунул под мышку и почесал обратно.

Но и в деревне я не сыскал особого успеха. С трудом разобрав каракули на досочке, я установил всех полоскаевых поставщиц. И начал планомерный их обход. Бабки, увидав деньги и осознав всю серьезность моих намерений, шли в отказ и держались стойко, как турецкие войска на перевале Шипка. Но сломить силы и напора русского оружия не смогли. Правда цену так и не назначили. — Шутили мы, ты чё Витенька, нам бы Вовка потом дров наколол, вот и весь расчёт.

— Ага, то и обтрясли все кусты окрест. То и понеслись, как узнали что Вовка рябину скупает.

— Дак чё, — обезоруживали меня бабки сногсшибательной логикой, — скупат если, дак чё.

Вобщем деньги они у меня брали. Боязливо, опасливо, осторожно. Как берут пальцами, на раскурку из костра уголек. Ни одна не взяла больше одной купюры. Только Кочуманиха взяла две.

Я и этому был рад. Переходя из одной избы в другую я чувствовал вослед тяжелые и недоуменные взгляды, но на душе, по мере избавления от денег, становилось легче.

Оглавление