Глава тридцать пятая

Брюс сидел на диване между Скаут и Уэйном и смотрел прямо в глаз телекамеры. Он знал, что через несколько минут войдет в историю как слюнтяй, как жалкий неудачник, которого вынудили сделать сопливое, трусливое, но абсолютно незабываемое признание в прямом эфире.

Он чувствовал себя как те военные летчики, которых во вражеском плену, израненных и изможденных, заставляют отречься от родины и присягнуть чужой стране. Всем известно, что делают они это не по своей воле, что выбора у них практически нет — и все-таки в отношении к ним что-то неуловимо меняется. Ведь невозможно выбросить из памяти то, как твой герой в одну секунду отрекается от всего, что было ему дорого. И внутри появляется ощущение: он мог, он должен был пожертвовать собой. Конечно, ощущение это несправедливо и неразумно, и все-таки избавиться от него практически невозможно.

Брюс старался побороть отчаяние и панику.

— Уэйн, это не сработает, — говорил он умоляющим голосом. — Вы оба убийцы, вас ненавидят и боятся, и одно мое признание, к тому же сделанное по принуждению, ничего не изменит. Единственным его результатом будет крах всей моей жизни.

— Очень жаль, Брюс, потому что у нас нет другого выхода, и отказываться от своего плана я не собираюсь. Билл? Кирстен? Вы готовы?

— Да, босс, — ответил Билл, который верно угадал, что Уэйну понравится быть «боссом».

Брюс понял, что настало время для осуществления его последней отчаянной идеи, которую он обдумывал с момента появления в доме съемочной группы. Он повернулся к Уэйну и постарался смотреть ему в глаза, что не так просто сделать, сидя рядом с кем-то на низком, мягком диване.

— Давай устроим дебаты, — предложил он.

— Что устроим?

— Дебаты.

Уэйн нахмурился: он не понимал, о чем идет речь. Брюс поспешил объяснить свою мысль:

— Послушай, Уэйн… Ты не дурак, и Скаут — не дура. Вы оба знаете, что в лучшем случае просто окажетесь в кадре. И что мои признания под дулом пистолета могут не произвести нужного впечатления.

— Я уже говорил тебе, у нас нет выбора, — напомнил Уэйн. — Ладно, Билл, давай…

Но Брюс настаивал.

— Нет, неправда. У вас есть выбор, но для этого придется пойти на риск. Давайте устроим дебаты, и это даст вам возможность доказать свою правоту без всякого насилия. Вы сами скажете все, что думаете, здесь, в прямом эфире.

— Осторожно, Уэйн. — Скаут идея Брюса не нравилась. — У тебя есть план, вот и следуй ему.

— Да брось ты, Скаут. — Брюс поерзал на диване и повернулся к ней лицом. — Вспомни, что ты говорила несколько минут назад — о том, что я эксплуатирую нищету и уродство и наживаюсь на чужих страданиях. Это более интереснее, чем использование меня в качестве марионетки. Давайте превратим мое заявление в дискуссию: вы будете доказывать мою вину, а я буду защищаться. Только подумайте, какое шоу из этого выйдет! Вы станете настоящими звездами — не просто жалкими шантажистами, а полноценными участниками общественной полемики. Да-да, вы несомненно станете звездами!

— Звездами? — переспросила Скаут.

Такая перспектива ей уже нравилась.

— Ну конечно. Это же очевидно: публика любит героев.

Брюс должен был добиться своего. Он знал, что это последняя возможность вырвать победу из челюстей врага, в одно мгновение превратиться из жертвы в героя, в человека, который отстаивает свои принципы даже в тяжелейший для него момент, когда силы зла бесчинствуют в его собственном доме. Привести Америку в чувства, напомнив ей о том, что «все мы несем ответственность за содеянное», а маньяки-убийцы — в особенности.

— Подумай, Уэйн, — сказал Брюс. — Я представитель культурной элиты страны. Ты олицетворяешь собой низшее сословие, угнетенный класс, беднейший слой населения Америки. Какая конфронтация могла бы получиться! Не тот ли это незабываемый образ, о котором ты так много говорил?

— Ну а вам от этого какая польза, мистер? — Скаут не просто было провести, что она уже наглядно доказала, нокаутировав Брук.

— Мне это даст возможность опровергнуть ваши обвинения. Возможность представить вас как независимых и умных маньяков-убийц, которыми я вас считаю и которые, по моему мнению, должны нести ответственность за свои поступки.

— Папочка, помягче! — взмолилась Велвет, но ее слова повисли в воздухе, Брюс даже не заметил, что его прервали.

— В этом и состоит риск, — продолжал он. — Изложите свои доводы, а я изложу свои — и посмотрим, чьи окажутся весомее. Если вы сумеете выиграть, то одержите настоящую победу: Америка вас никогда не забудет, а меня никогда не простит. Если же вы проиграете, то хуже вам от этого не станет, я абсолютно уверен.

— Не слушай его, милый. Твой план гораздо лучше. Пусть делает заявление.

Однако Уэйн был заинтригован.

— Ну, не знаю, крошка. Мне кажется, у нас отличные аргументы. Ведь, откровенно говоря, примерно половина Республиканской партии и все поголовно священники в стране считают Брюса самим дьяволом…

В который раз за эту ужасную ночь перед Брюсом забрезжил свет надежды.

— Подумай об имидже, Скаут, — поспешил он развить успех. — В каком виде вы предстанете перед камерами? Как парочка грязных головорезов или как интересные и умные антигерои? Если вы с достоинством пройдете через это испытание и спасете свои жизни, ваши изображения скоро появятся на всех тинейджерских футболках в стране. Вы сами будете заказывать музыку.

Брюс тронул верную струну в душе Скаут.

— Вы правда верите, что мы можем стать звездами?

— Конечно! Это же национальное телевидение. Победите вы или проиграете — не так уж важно: половина страны будет вас обожать. Фактически это беспроигрышная ситуация.

— Ты хочешь стать звездой, малыш?

— Конечно, хочу, милый, но… Не знаю…

А в это время мир, застывший в ожидании обещанного шоу, начал изнывать от нетерпения, вся тяжесть которого легла на плечи бедной Кирстен, ползающей в нижнем белье вокруг своей аппаратуры.

— Что там происходит, Кирстен? — раздраженный голос продюсера прокатился по проводам в наушники звукооператора. — Когда вы наконец выйдете в эфир?

Продюсер отказывался понимать сложность ситуации, в которой находилась Кирстен, и требовал, чтобы съемочная группа немедленно приступила к работе. Однако винить его было трудно: в фургон набилась целая рота старших продюсеров, редакторов и директоров программ, не говоря уже о начальнике полиции Лос-Анджелеса и мрачном типе в бронежилете, безостановочно бормотавшем: «Вот чушь собачья. Что за чушшшь собачья…» Вокруг фургона томились от безделья бесчисленные полицейские и репортеры, и все они, снаружи и внутри, настаивали на том, чтобы продюсер добился начала трансляции — причем немедленно.

— Что происходит, Кирстен? Объясни мне! — орал продюсер. — У нас тут двести станций ждут репортажа. Все крупнейшие телеканалы вышли из расписания, и мы не можем бесконечно показывать дом снаружи. Ведущие в студии уже устали чесать языками…

Ведущие в студии и правда были на грани отчаяния.

— Наши камеры по-прежнему перед домом Брюса Деламитри, — в миллионный раз подтвердили Ларри и Сьюзен. — А у нас в студии — эксперт по фасадам домов знаменитостей. Доктор Ранульф Тофу из Нью-Эйджевской академии астрального знания. Он сможет рассказать нам о моральном состоянии Брюса Деламитри, основываясь на цвете его гаража.

Все собравшиеся в машине «Эн-би-си» начали звереть.

— Чего мы ждем, Кирстен?

Ответа не последовало. Кирстен слышала продюсера, но молчала, поэтому он продолжал кричать, увеличивая громкость до тех пор, пока от его голоса в наушниках у Кирстен не затряслась голова.

— Что этот козел себе позволяет? Сколько мы будем всех держать на привязи? Спроси его, какого черта он хочет!

В пылу нетерпения продюсер совсем забыл, что Кирстен находилась в нескольких шагах от серийного убийцы. Она вполне резонно полагала, что спрашивать козла о том, какого черта он хочет, было бы в данной ситуации тактической ошибкой. Но и ничего не ответить она не могла, хотя бы потому, что после десяти минут непрерывного продюсерского ора прямо в ее пульсирующий мозг пуля в голову стала казаться ей весьма приемлемой альтернативой.

— Простите, — обратилась она к Уэйну, стараясь выглядеть не более чем беспристрастным посредником, — ребята в передвижной станции спрашивают, когда примерно мы рассчитываем выйти в эфир. Они просто хотят, чтобы все прошло наилучшим образом. Боятся потерять аудиторию, которую удалось собрать.

Уэйн посмотрел на Брюса и принял решение.

— Ты хочешь дебатов, Брюс? Что ж, пусть будут дебаты.

— И ты позволишь Фарре и Велвет уйти после эфира? И разрешишь врачу осмотреть Брук?

— Ну, может быть. Я никогда не знаю, что сделаю в следующий момент, Брюс. Такая у меня работа — я же маньяк-убийца.

Кирстен наконец заговорила в микрофон:

— Мы начинаем. — Она посмотрела на Уэйна. — Мистер Хадсон, они готовы выйти в эфир. — Ей отчаянно хотелось выбраться из этого дома и надеть свою одежду.

— Ты готова, Скаут? — спросил Уэйн. — Готова стать звездой?

Скаут вдруг осознала всю грандиозность предстоящего события. А ведь она не позаботилась ни о прическе, ни о макияже, ни о наряде…

— О, боже, Уэйн! Я выгляжу просто ужасно. Могут они прислать кого-нибудь, чтобы меня загримировали?

— Ты выглядишь потрясающе, крошка. Брук тебе сделала отличную прическу. Брюс, ты готов?

— Да, Уэйн.

— Мы можем выходить в эфир? — спросила Кирстен.

Уэйн дал ей разрешение, и Билл включил камеру.

— Мотор, — сказал Билл.

Кирстен щелкнула выключателем. В передвижной телестанции ожили сразу десять экранов, и наконец свершилось то, чего так долго ждали.

Оглавление

Обращение к пользователям