ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Каждый день после полудня Дюваль появлялся в больнице. Он подходил к столику старшей медсестры, которая быстро сообщала ему: «Ночь прошла спокойно» или «Сегодня небольшая температура». «Вчера к ней как-будто вернулось сознание. Ей дали успокаивающее». Несколько раз ему попадался на дороге доктор Пеллетье, который собирался поехать обедать после операции. Тот, как всегда, был сдержан и скуп на новости. Он быстро сообщал о результатах артериографии, о фибринолизе, о тесте Бурштейна… для Дюваля все это был темный лес. «Все идет неплохо, — заключал доктор. — Но травма серьезная. Нужно избегать всяких волнений, потрясений…» Дюваль довольствовался тем, что наблюдал за Вероникой через слегка приоткрытую дверь.

— Можете подойти, — говорила Жанна, сиделка Вероники.

— Нет, нет, — протестовал Дювалв. — Доктор просил не доставлять ни малейшего волнения.

— Но она же спит.

— Потом, потом. Нужно ли ей что-нибудь?

— Пока нет. В чемодане было белье. Я положила его в шкаф.

— Спасибо.

— Через несколько дней, когда она начнет подниматься, ей понадобится домашний халат.

— Уже? Подниматься?

— Конечно! Но не для ходьбы.

Дюваль уходил на цыпочках. Он не спешил встретиться взглядом с Вероникой. Он знал, что скоро должен будет подойти к ней, ласково заговорить, проявить заботу, потому что все это произойдет при Жанне, которая так отзывчива и участлива к судьбе супругов. «Еще три дня, — говорила сестра, — ей снимут большую повязку, и вы увидите ее прежней. Какая радость! Представляю себя на вашем месте! Она, наверное, была красавицей! Я никогда не видела такого замечательного телосложения». Он хотел было пожать плечами, но спохватился, сжал кулаки и, грустно улыбнувшись, изобразил подходящий случаю вздох, а как только вышел из больницы, бросился искать место, где бы выпить коньяку, чтобы переварить эту новость.

Он старался заполнить время каким-нибудь простым делом: например, читал описание происшествия, долго выбирал домашний халат для Вероники, а потом отложил покупку на другой день, звонил месье Джо: «Да, да, все идет неплохо, но нужно подумать о моей замене». А дальше что? У него все равно оставалась еще куча времени. Он гулял вдоль Луары, смотрел на рыбаков, а голову сверлила одна мысль: «Допустим, она не сможет больше говорить, но есть и другие средства выражения… например, жесты, глаза, которые могут изобразить «да» и «нет»… Она ведь сможет дать понять, что не хочет меня видеть»…

Под любым незначительным предлогом Дюваль по нескольку раз звонил в больницу. Искал Жанну.

— Состояние прежнее. Она, как-будто, начинает понимать речь, но по-прежнему сонлива из-за медикаментов.

— Она каким-нибудь образом проявляет свои желания?

— Нет. Пока нет.

— Она знает, что находится в больнице? Помнит ли, что с ней случилось?

— Возможно… Спокойной ночи, месье Дюваль. Не волнуйтесь.

Спокойной ночи! Какой тут покой, когда стрижи горланят над крышами, а туристы спешат на террасы кафе! Дюваль бродил по улицам наугад. Иногда он останавливался и громко говорил: «В конце-концов мне наплевать! Мне наплевать!» Он честил Веронику, письмо, свой страх, все на свете! Он богат. Нельзя отнять у него эту радость! Только эта мысль и утешала его, давала ему короткую передышку, помогала переносить длинные дни ожидания, которые кончались пышными красками заката на горизонте. Луара вспыхивала огнями. Дюваль облокачивался о перила моста, и вечерний покой разливался в нем. Когда зажигались фонари, он шел обедать, выбирал длинные меню, уходил последним. Через три дня ему вернут жену. Еще три дня…

Он чувствовал слабость, пытался дозвониться до больницы. По телефону пытался объяснить Жанне, как он страдает.

— Бедный месье, — говорила Жанна. — Видно, ваши силы иссякли. Как это ужасно. Думаю, когда вы придете, вас будет ждать сюрприз. Мадам явно лучше. Сегодня она вышла из комы. Ее больше не лихорадит. Конечно, правосторонний паралич остается, но лицо приняло осмысленное выражение. Ее соседка по палате выписалась из больницы. Вы не будете больше стесняться говорить с женой. Я скажу ей о вашем свидании. Думаю, она будет счастлива.

«Чертова дура! Да замолчи же ты!»

— Извините, я очень устал, — прошептал Дюваль.

— Отдыхайте и приходите скорее. Думаю, вас будут ждать с нетерпением.

Голос сестры стал липким от сочувствия. Дюваль швырнул трубку. Нетерперние Вероники! От этого не убежать! Он сел в машину и поехал в ближайший лес. Там, по крайней мере, его не будут преследовать. Он долго ходил, чтобы успокоиться. Итак, мадам лучше. Худшее позади, пусть, и это немало. Остается только вообразить себя наедине с калекой, которая будет следить за тобой ненавидящим взволнованным оком, если вдруг ему вздумается взяться за какую-нибудь ампулу или таблетку. Темный подозрительный взгляд Вероники преследовал его даже здесь, от него не было спасения.

У нее к тому же уцелела рука, она может попросить бумагу и написать кое-что для медсестры, врача, полиции… К счастью, рука левая, но если очень постараться, то можно научиться выводить буквы и написать всего лишь одно слово: убийца.

В затуманенном мозгу Вероники оба происшествия, безусловно, могли слиться в одно… К тому же жандарм непременно придет в больницу, чтобы собрать сведения от самой пострадавшей. Гипотезы… Фантазии… Под деревьями было тихо. На дороге дрожали солнечные пятна, пахло сырой землей, плесенью.

Дюваль подумал о любовнике Вероники. Он как-то упустил его из виду. Существовал ли тот на самом деле? Если да, то он должен ведь был поинтересоваться судьбой Вероники, которая не подает о себе вестей. Дюваль успокаивался, когда воображал себе соперника, не знавшего, куда обратиться, а лишь беспомощно ждавшего вестей, и, наконец, вынужденного сказать себе: «Она оставила меня и вернулась к своему массажисту». Дювалю необходимо было сознавать, что он не один страдает, он даже стал шептать что-то вроде молитвы: «Боже, сделай так, чтобы он существовал! И пусть ищет ее подольше!»

Дюваль пошел по собственным следам к машине и, вернувшись в Блуа как можно позже, позвонил в больницу. Никаких особых новостей. Веронику уже кормят.

— А как вы, месье?

— Так себе. Что-то печень пошаливает.

В ответ получил сочувствия по поводу печени. Советы, от которых можно загнуться.

— Ах, да! — сказала Жанна. — Сумочка вымыта. Я положила ее в свой стол, не забудьте ее захватить. Нашей больной она еще не скоро пригодится.

— Благодарю!

Следующий день Дюваль провел в Туре. В голове его все яснее проступал один план. Ему нравились здешние окрестности. Не купить ли здесь жилье? Просторный дом, в котором можно разместить восстановительный центр, где Вероника будет такая же больная, как и другие, тогда никто не сможет упрекнуть его в пренебрежении к жене, и в то же время он мог бы освободиться от нее. Таким образом, он осуществил бы свою давнюю мечту и сохранил внешние приличия. Более того, если он окружит Веронику внимательным уходом, или приставит к ней опытную сиделку, кто всерьез станет верить этому письму «в случае смерти». Достаточно того, что он дорого платит за свою ошибку.

Дюваль забыл о вчерашних мрачных мыслях. Чем больше он думал о своих новых намерениях, тем больше они ему нравились. Теперь не могло быть и речи о разводе, а раз так, то подобный план будет как раз кстати. Он просмотрел объявления различных агентств: домов на продажу было полно, некоторые даже с охотой и рыбалкой. Главное — не спешить! Нужно сначала составить список из наиболее приемлемых предложений и их посмотреть… Есть чем занять дни в Блуа. Назавтра он выехал в Шинон, Монбазон, Азей-ле-Ридо. По дороге он сделал замечательное открытие: оказывается, раньше он не знал своей родины. Ему по душе пришелся этот край с медленными реками, садами, парками под слегка затуманенным, скорее серым, чем голубым небом. Он вернулся в Блуа с чувством радости и был так сердечен по телефону с медсестрой, что та удивилась:

— Вы поправились, месье Дюваль?

— Да. Кризис прошел.

— Хорошо. Здесь все тоже потихоньку налаживается. У нашей больной живой взгляд и левая рука слегка двигается, она открывает и закрывает глаза. Вы удивитесь улучшению. Мы вас завтра увидим?

— Непременно.

— Мы припарадимся к встрече.

Вот так всегда: когда нужно сказать глупость, она тут как тут. Впервые за долгое время Дюваль спал без снотворного. Сердце его немного участило сокращения, когда он входил в больницу. Дюваль прикинул: он не видел Вероники с той ночи на шоссе. И вот теперь эта встреча, оттягивать которую уже было неприлично…

Он поднялся по лестнице сквозь толпу посетителей. Жанна уже ждала его возпе стола старшей сестры. Она протянула ему пакет, заклеенный липкой лентой.

— Вот сумочка, месье Дюваль. Вы, конечно, о ней забыли. Она понизила голос:

— Вы ведь ненадолго?… Доктор разрешил всего на пять минут. Вы понимаете. Она перенесла шок… Больная и без того слишком много двигается, поскольку не может говорить. Как только она узнала о вашем визите, ей стало хуже.

Она пригласила Дюваля пройти в палату, сама осталась у двери.

— Пять минут. Будьте благоразумны… Я пойду в одиннадцатую и вернусь.

Она открыла дверь, согнулась и сказала слащаво, словно ребенку:

— А кто к нам пришел?… Это ваш муженек, мадам Дюваль… Он мечтает вас обнять.

Дюваль быстро подошел к кровати, чтобы скорее покончить с этим. Он наклонился над больной и замер. У женщины были голубые глаза. Рауль распрямился, повернулся к сестре. Это была не та палата и вовсе не Вероника. Жанна делала ему ободряющие знаки, слезы выступили ей на глаза, когда она прикрывала дверь. Дюваль смотрел на незнакомку. Легкая повязка окружала ей голову, оставляя свободным лицо. Правый глаз был полузакрыт, левый — жив и смотрел на Дюваля с непереносимым упорством. Правая часть рта одеревенела, другая слегка дрожала, словно кожа лошади от мухи.

Дюваль все смотрел на незнакомку. Ему хотелось спросить: «Кто вы?». Он медленно отступил, не сводя взора с голубого глаза, который следил за каждым его движением. Левая рука больной корчилась на одеяле. На руке не было обручального кольца, но рубашка была точь-в-точь как у Вероники. Дюваль словно вор подкрался к шкафу. Все сложенное там белье принадлежало Веронике. Он вынужден был облокотиться на кровать. Незнакомка сделала усилие, от которого раздулось ее горло, и испустила ужасно странный стон. Это уже было слишком. Дюваль побежал к двери, где столкнулся с Жанной.

— Не нужно показывать своего волнения, наоборот, нужно улыбаться, ей необходима поддержка и уверенность. Она ведь вернулась издалека…

— Это сильнее меня…, — бормотал Дюваль. — Извините… Мне необходимо остаться одному.

Лестничный спуск он преодолел с колоссальным трудом. Временами он оглядывался, чтобы убедиться, что никто не следит за ним. Где же тогда Вероника? Где она скрывается? Истина открылась ему позже, когда он сидел в кафе.

Вероника, как доказывает чемодан, вероятно, сопровождала эту женщину. Потом она упала в Луару, что тоже бесспорно, а течение унесло ее тело. На месте же происшествия была найдена незнакомка, документы которой… Дюваль внезапно вспомнил, что в лежавшем перед ним свертке находится сумочка… Он разорвал бумагу. Сумочка была белой. Он никогда не видел ее у Вероники. Содержимое состояло из пудренницы, пилки для ногтей, связки ключей, удостоверения личности.

Фамилия: Версуа, в замужестве Дюваль.

Имя: Вероника, Клер.

Дата и место рождения: 24 января 1943 г., Париж.

Адрес: Канн, ул. Масэ, 45.

На фотографии была не Вероника, а та, другая. На Рауля смотрели слегка смеющиеся светлые глаза. Дюваль схватился за виски: не изменил ли ему разум? Нет. Он сидел в тихом кафе, перед ним джин-тоник. Как же все это понимать? Удостоверение, безусловно, поддельное. Раненая хотела выдать себя за Веронику. В таком случае, почему она была тоже в «Триумфе»? Возможно, что она была и одна в машине. Одна… с чемоданом, набитым вещами Вероники, с ее браслетом на руке? Все это никак не склеивалось друг с другом. А ключи? Ни один из них не был похож на те, что от квартиры в Канне.

Дюваль добрался до главного отделения в сумке: губная помада, коробка с кашу[1]… смятые бумажные салфетки, несколько банкнот… Здесь был еще один карманчик, закрытый на молнию, которую удалось открыть. В нем лежала только одна бумажка со штампом: Симоно-Пломбери, ул. Рабле, 12. -Амбуаз. Это был счет, на нем стоял адрес: мадам Вероника Дюваль, «Гран Кло», шоссе Грийон-Амбуаз. Дюваль поднял глаза. Он, ощутил потребность увидеть вокруг себя людей в повседневных заботах, официантов с заставленными кружками подносами, большого полосатого кота, медленно переходящего от стола к столу.

Затем он снова перечитал: «Гран Кло», шоссе Грийон. Это уже было слишком. Чистый абсурд. Было ли что-нибудь неожиданнее, сногосшибательнее, чем этот счет:

Прочистка ванны 20.00.

Замена клапана в уборной 30.00.

Прокладка крана (в ванной и кухне) 14.00.

Дюваль обследовал все уголки этой таинственной сумочки, откуда он словно фокусник извлек неизвестную вместе с домом. Жену его звали Вероника, дом тоже принадлежал Веронике, а значит, и ему тоже, если вспомнить брачный контракт…

К сожалению, Вероника оказалась не Вероникой. Теперь все ясно. Дюваль скупо рассмеялся. Руки его дрожали, когда он засовывал в сумку извлеченное содержимое. Он допил стакан и ушел. Все планы его провалились. Теперь и речи быть не могло о покупке дома. Да и не владеет ли он им уже? «Гран Кло» на шоссе Грийон! Ему только и осталось теперь залезть в эту нору и ждать жандармов, поскольку в случае гибели Вероники письмо вскроют и полицейская машина придет в движение. В смерти жены Дюваль больше не сомневался. Главная задача сейчас — выяснить, что именно случилось с Вероникой. Над остальным нечего ломать голову.

По дороге к Луаре Дюваль лихорадочно думал. Мысли его были обрывистыми. Первая догадка, безусловно, верна: Вероника сопровождала неизвестную, чему свидетель ее чемодан в багажнике. Может и наоборот: за рулем была незнакомка, и она сопровождала Веронику, ставшую очень пугливой после того случая на дороге. Вероника, возможно, была рядом с сумочкой в руках. После удара последний оборот машины выбросил ее в реку, и тело унесло под воду. Свидетелей нет. Интересно, на каком основании в полицейском отчете говорилось, что в машине была одна женщина?

Дюваль пошел вдоль парапета набережной. Река поблескивала между тополями на берегах. Он вдруг необыкновенно ясно представил себе жену, и слезы навернулись на его глаза: все это так несправедливо, так подло. Однако это не помешало ему сохранить прежнее течение мыслей. Если Вероника утонула, то тело рано или поздно всплывет и неизбежно обнаружится. Столь долгое пребывание в воде сделает Веронику неузнаваемой. Кто тогда ее опознает? Для друзей она находится в больнице в Блуа. Итак, никаких проблем: труп, который всплывет в Луаре останется неопознанным и для близких родственников раненой тоже, поскольку он принадлежит Веронике.

Дюваль остановился из-за того, что мысли обогнали его и он не понимал, каким будет заключительный вывод его рассуждений. Он еще раз повторил в уме свою версию, проверяя ее. Пожалуй, она верна. Он вдруг почувствовал успокоение. Теперь нужно пройти вперед до конца набережной, и факты не замедлят подтвердить предположения.

Возможно, Вероника жива. Возможно, ее не было в машине, несмотря на очевидность этого. Необходимо просмотреть местную прессу, особенно страницу происшествий, кто знает, может, выловили тело. Он вернулся в гостиницу, принялся рыться в куче газет, которые складывались в гостиной. К счастью, уборка проводилась небрежно, и он легко нашел кипу «Республиканских новостей». Об утопленниках не сообщалось, но это ничего не значило, тело могло застрять в коряге или…

Он вызвал номер 88-52-32.

— Алло! Я хотел бы поговорить с мадам Дюваль.

— Ее нет… Она в больнице в Блуа. Она попала в аварию.

— С кем я говорю?

— С хозяйкой дома.

— Благодарю вас. Он повесил трубку. Мертва ли Вероника или нарочно исчезла, положение в высшей степени критическое. Если бы неизвестная не выдавала себя за Веронику, письмо было бы вскрыто, и полицейская машина давно пришла бы в движение. Итак, раненая была его благословением, последним шансом, защитой… по крайней мере до тех пор, пока не обретет дар речи. Он вдруг почувствовал к ней прилив жалости и признательности. Вернуться к жизни, чтобы услышать от медсестры: «Добрый день, мадам Дюваль…» Но она, видно, не очень расстроилась, узнав, что ее хитрость удалась и ее принимают за Веронику… Кто она такая? Откуда? Что ей нужно? У Дюваля не было времени задаваться подобными вопросами. Существовало под-дельное удостоверение, которое, чувствуется, было сработано профессионалом. Все указывало на подозрительную аферу. Дюваль снова извлек из сумочки документ и стал разглядывать незнакомку. Внимание его приковали глаза: такие светлые! У Вероники были глаза лгуньи. В этих же как-будто видна была душа. Необъяснимо! Все это окутано тайной, и потом этот адрес: шоссе Грийон. Дюваль взглянул на часы. Время вполне позволяло ненадолго подскочить к этому дому до обеда. Он достал связку ключей и быстро поехал по дороге в Шомон, спеша очутиться в «Гран Кло». Кто откроет ему дверь? Кто живет там? Любовник? Глупо задавать себе подобные вопросы, на которые никто не ответит. Любовник! Значит некое лицо, незаконно разгуливающее на свободе, которое в нужный момент дергает ниточки. Безусловно, его нет в природе, есть лишь некая мишень, на которую можно направить оружие и обрушить ненависть. Дювалю необходимо было кого-нибудь ненавидеть! Он остановился на главной площади Амбуаза и спросил прохожего о дороге, но через пять минут понял, что сбился с пути и затормозил перед магазинчиком.

— Скажите, пожалуйста, где шоссе Грийон? Бакалейщица оказалась очень любезной.

— Первый поворот направо. Как увидите трансформаторную будку, сразу берите влево и вот вам шоссе Грийон… четвертая улица налево.

— Я ищу «Гран Кло».

— А! Знаю, знаю!

Она сделала шаг к машине и взглянула на номер.

— А вы случайно не месье Дюваль? Я сразу догадалась… В газете была напечатана заметка о случае с вашей супругой. Бедняжка! Она к нам заходила несколько раз за покупками… Такая симпатичная, и ей так нравилось здесь. Как она? Ей хоть немного лучше?

— Не теряем надежды. Спасибо.

Дюваль отъехал. Ему было трудно поддерживать разговор. Он сильно ударил по рулю. «Вы, случайно, не месье Дюваль?» Его, оказывается, ждут здесь, черт возьми! В «Гран Кло» меня встретят цветы в вазах и домашние туфли. А еще, небось, домработница, которая справится, удачно ли я доехал… Это уж слишком!

Прорычав: «Довольно!», — он резко затормозил. Перед ним стоял «Гран Кло». Большой белый дом из местного молочно-белого камня. Дом его мечты. Он сверкал в лучах заката и источал радость жизни.

Оглавление

Обращение к пользователям