ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Так началась война, война взглядов, молчаний, смешков, заклинаний, пауз, уловок, хитростей, угроз. Дюваль терпел поражение. Фабиана не уступала. Она забралась в свою болезнь как в бункер, и такое положение могло существовать бесконечно. Дюваль выдвинул массу различных гипотез, всех и не упомнишь. Все возможные пути были испробованы. Его старания оказались тщетными. Итак, ему пришлось вернуться в то место, где, казалось ему, оставался какой-то просвет.

— Фабиана. Ты слушаешь?… Я хотел уточнить кое-какие мелочи о твоих документах. Они ведь были поддельными, да? Безусловно, для этого необходим был специалист. Может, даже кто-то из твоих близких… Ты ведь не можешь этого отрицать… Открой глаза. Посмотри на меня. Я ведь не враг тебе, Фабиана. Ты должна была прибегнуть к помощи какой-нибудь лаборатории… Это нетрудно сделать. Я знаю, что понадобись мне фальшивые бумаги в Канне, у меня не возникли бы затруднения, тем более в Париже… Я полагаю, что ты жила в Париже… Или я ошибаюсь? Ты жила в Париже, Фабиана?… Да или нет?… Ну, ладно, оставим это. В конце концов не это главное. Единственно, что я хотел бы знать, зачем ты выдавала себя за Веронику…, а особенно, почему Вероника на это пошла?

Он закурил. Стал ходить по комнате, повторяя как диктант. «Почему Вероника с этим согласилась?»… Резко повернувшись на каблуках, он бросился к постели.

— Почему она согласилась?

Фабиана оставалась мертвенно неподвижной.

— Почему она приезжала сюда, как гостья, но так, чтобы ее не видели? А? Ты должна помочь мне разобраться в этом. В противном случае я должен подозревать самое плохое…, глупое…, на что ты, наверное, вовсе неспособна. Если ты мне ответишь, то я оставлю тебя в покое. Обещаю… Ведь это ты сняла этот дом, а Вероника знала об этом. Ты же не станешь это отрицать. Ты сняла его несколько месяцев назад. Вот что главное… Соседи в округе знали, что ты замужем и что твой муж, сейчас очень усталый, в Канне, должен вот-вот приехать отдохнуть, как только освободится. Этим человеком и был я. Итак, объясни, зачем тебе и Веронике понадобилось привезти меня сюда? Что вы расчитывали получить от этого?

Фабиана больше не плакала. Несколько раз она бледнела или рот ее вдруг принимался дрожать, как будто ей делали укол. Дюваль подошел к столу, взял бумагу и карандаш.

— Одно слово — и я буду на пути к разгадке. Ведь ничего не стоит, одно только слово… А потом будет спокойно. Кто мог заставить приехать меня в Амбуаз?… Я не знаю… Допустим, что вопрос о разводе с Вероникой вообще никогда не возникал. К тому же, когда ты сняла этот дом, он еще не возник. Хорошо. Допустим, я приезжаю сюда. Вероника ведь не исчезла бы, оставив это место тебе. А ты ведь не могла бы появиться передо мной, заявив: «Я — Вероника». На что вы рассчитывали? Заметь, у меня уже есть точный ответ, но я пока его не скажу… Сначала ты скажи. Прошу тебя, Фабиана… Не заставляй меня приставать к тебе с этим! Это ужасно! Я ведь вижу, как ты страдаешь. Попытайся понять, что мы в невероятном положении. Подумай хорошенько… Даю тебе четверть часа.

Он спустился вниз с опустошенным сердцем, подошел к калитке и через решетку осмотрел округу. Его не оставляло чувство, что кто-то приходил и видел Фабиану. Может, это только психоз, поскольку эти ощущения ничем не подтверждены, но только с этого момента началось сопротивление Фабиа-ны. Ее упрямство, очевидно, вызвано страхом. «Мне пора писать роман, — подумал Рауль. — Ей никто кроме меня не угрожает». Он вернулся наверх.

— Ну и как? Что же вы обе собирались делать? А! Я вижу, что ты написала. В добрый час. «ХВАТИТ». Ты что, не нашла ничего другого? Ну, нет… конечно, не хватит… Я хочу знать… Бедняжка Фабиана! Ладно, на сегодня хватит. Если бы я смог понять сам, то не терзал бы тебя.

Он снова принялся ходить от стены к стене, из комнаты в комнату. Пришла мадам Депен.

— Эй, влюбленные, как дела?

Она весело принялась хлопотать по дому. Дюваль оставил на ее попечение Фабиану, прислушиваясь из своей комнаты. Он знал, что обе женщины нашли общий язык, подобный языку глухонемых. Ему удавалось иногда уловить глухой голос Фабианы. Для мадам Депен она старалась менять модуляцию своих ворчаний, даже старалась составлять слова. Рауль ревновал, сжимая кулаки: ему-то за все его заботы доставались лишь молчаливые грубые отказы за то, что он пытался проникнуть в тайну, которая касалась прямо его. Разве это справедливо? Иногда он думал, что делает ошибку, прошлое есть прошлое, лучше заняться будущим. Но где оно, будущее? При всем при том еще эта Тереза, которая в любой момент могла возникнуть, и еще какой-то мужчина, тот самый, который дергал за нужные веревочки. Чарли! В его существовании Дюваль был почти уверен.

Мадам Депен прощалась.

— Курица будет готова через полчаса. Последите за ней, не сожгите, как в прошлый раз.

Он засмеялся. Не была ли эта женщина доверенным лицом, посредницей между Фабианой и… кем? Чарли, безусловно, сыграл свою роль, но как он отыскал следы Фабианы? Дюваль боялся уходить из дома. Он заказывал продукты по телефону. Вечерами проверял все запоры, чердак, подвал. Однажды, проходя мимо ружей, достал их из подставок и обследовал. Они были заботливо смазаны и находились в прекрасном состоянии. Дюваль вложил патроны и закрыл резким движением затворы. Если вокруг дома обнаружится что-либо подозрительное, он не колеблясь будет стрелять в воздух, чтобы дать понять, что он начеку, и что Фабиану украсть не удастся. Он поставил ружья на место. Вот до чего он дожил, до полного абсурда. Настроение его становилось все хуже.

— Фабиана, я знаю, вы обе сговорились. Я сам скажу тебе, раз ты не хочешь этого сделать… Вы целились на мое богатство. Это очевидно… Не нужно быть такими хитроумными, чтобы

догадаться. Муж Вероники часто бывал в Америке. Я думаю, что он торговал лошадьми или чем-то вроде этого. Мой отец заправлял грузовым транспортом. Лошади… Транспорт… А? Видишь, где связь?

На этот раз Фабиана открыла глаза.

— Ага, я вижу, ты заинтересовалась. Начала понимать, что бедный Дюваль не такой уж и дурак! И в то же время дурак. Доказательство? Он женился на Веронике, ничего не понимая. И правда, я ничего не понял, я даже не предполагал, что мой отец был так богат, и я однажды получу наследство. Но Вероника знала об этом от вашего пресловутого Чарли… Это все Тереза, добрая Тереза надоумила меня. Но будем, пожалуй, завтракать. Остальное расскажу на десерт.

Он накрыл на стол, удивляясь своему злорадству. Откуда эта дрожь, эта ярость? Посмотри на нее, она так бледна. Если хочешь убить ее, продолжай. Эй, Фабиана… Прости меня.

Он приподнял ее, положил другую подушку под спину. Она отказывалась открывать рот.

— Ну, ладно… Ешь сама. Ты ведь уже можешь. Сожми покрепче ложку, еще крепче. Посмотри, как я делаю. А ведь я плохо управляюсь левой рукой… Фабиана, не хочешь ли ты отказаться от пищи? Ты думаешь, мне это приятно? Хорошо, я покажу тебе, как поступала моя мама, когда я был маленьким. Она всегда спешила, и я не имел права привередничать.

Он зажал Фабиане нос и сунул ложку в рот. Она задохнулась и выплюнула рис, который он аккуратно собрал.

— Нет, нет, малышка. Со мной голодная забастовка не пройдет. Мне нужна твоя жизнь. Вспомни о письме. Как только его раскроют, я окажусь на скамье подсудимых. Ну, давай. Хоп! Еще ложечку. Думай о том, что вы мне сделали.

Она кашляла, и в глазах стояли слезы, протестуя, она напрягала половину тела, а он был при этом угрожающе спокоен.

— Ты знаешь, я ведь могу привязать твою руку. Лучше сохраняй спокойствие. К тому же рис замечательный.

Ложка натыкалась на сжатые зубы.

— Нужно, чтобы тебя мучили угрызения совести. Ты сама себя наказала. Тем хуже. Ты будешь есть.

Лицо ее поворачивалось то вправо, то влево. Она сдерживала стоны, чтобы пища не попала в рот. Ложка стерегла у рта, и как только рот приоткрывался, она оказывалась в нем.

— Попей немного. Она задыхалась.

— У меня полно времени. И эта Вероника! Что она натворила! Ей нужен был не свадебный контракт, а совместное право пользования имуществом. Какое прекрасное доказательство любви! А я-то поверил! Казню теперь себя за то, что был таким негодяем и женился из-за денег. Я-то вообразил, что у нее есть солидный доход. А оказалось, ее финансировал все тот же Чарли. Я все спрашиваю себя, а не разошлись ли они нарочно, чтобы Вероника была свободна и очутилась в руках будущего наследника Хопкинса… Рис остывает, поторопись, Фабиана.

Он наполнил ложку. Она смотрела с животным страхом на его приближение.

— Открывай!

Она уступила и откинулась, разбросав влажные от пота волосы.

— Мне хотелось бы знать, что вы делали, чтобы разыскать меня. Кругом полно Дювалей. Вы поделили работу на троих. Видно, мой папенька здорово заинтересовал вашего покровителя. Ах, знал бы я об этом раньше!

Он задумался, в блюде дымилась еда. Фабиана неловко вытерла салфеткой рот.

— Как вы, должно быть, издевались надо мной!… Этот идиот Дюваль, разве он догадается? Теперь я понимаю, зачем эти фото. Вероника прислала их тебе, чтобы ты увидела, как жалок ее муж.

Он поднялся и вышел. Он больше не мог. Потаскухи! Ежедневно он вспоминал, что одна из них мертва, другая парализована. Он вернулся и с отвращением оглядел стол.

— Вечером поедим получше. От этих историй можно свихнуться. — Он собрал со стола, пошел за туалетной перчаткой и одеколоном.

— Давай сюда свою рожицу, я ее вытру.

Он успокоился, умывая Фабиану. Потом причесал ее, наложил грим, превратив в куклу, обнял и стал укачивать, приговаривая:

— Забудем это, все не так уж страшно. Не нужно мне было жениться на Веронике, только и всего, вы же не могли тащить меня за руку. Вы просто решили рискнуть. Что меня бесит, так это то, что вы изучали мои привычки, разглядывая как в лупу. Раз у меня не было денег, вы решили: «Они будут», — и оказались правы. Как же мне упрекать вас, когда я сам все это устроил. Я целился на доходы Вероники, в то время как вы хотели наложить лапу на милионы.

Переживания стали душить его с новой силой. Он принялся снова за прежние рассуждения.

— Должно быть, у твоего приятеля, этого лошадника, тяжело на сердце… Фабиана! Отдаешь ли ты себе во всем отчет?! Теперь ты мадам Дюваль, моя жена, которая мне и была нужна. Вот уж верно, что жизнь смахивает на игру в покер: то все теряешь, то снова отыгрываешь.

Он опять разволновался, обвинял себя в несправедливости к Фабиане. Ведь настоящая мошенница — Вероника. Да и так ли это? Его самого кто вел в мэрию? Никто не угрожал ему пистолетом, он сказал «да» от души. Рауль так расходился, что никак не мог успокоиться в течение часа, словно принял наркотик. Он спустился в сад, нарвал охапку цветов для Фабианы и, вернувшись, спросил:

— Чего бы тебе хотелось? Напиши… Может, какую безделушку… браслет, да, вместо того, из-за которого произошла эта путаница в больнице. Кому пришло бы в голову, что такой же браслет может носить другая. А почему, собственно, нет?

Он внезапно умолк. Его снова терзали демоны сомнения. Да, в самом деле, почему?: те же безделушки, книги, пластинки, картина? А потом и удостоверение личности. Может, Вероника подражала Фабиане? А может, кроется за этим что-то другое?

Он принялся ходить взад-вперед, курил одну сигарету за другой так, что комната наполнилась дымом.

— Раздел имущества, вот, что не укладывается в моей голове. Перед свадьбой я ведь очень сомневался, меня мучила совесть. Может, она тебе не рассказывала. Я ведь предложил разделить наши доходы. Это было что-то вроде приступа… порядочности, что ли. Правда, он продолжался недолго, она вскоре поставила все на место: «Ты ведь вносил свой труд…, свой талант…» Когда надо, ей ловкости не занимать. В самом деле, она ведь не всегда выполняла условия, но это тоже входило в ее расчеты.

Рауль задержался возле кровати.

— Не так ли? Это ведь было частью плана? После замужества — развод и раздел имущества. А я-то ей сам протянул соломинку. Забавно! Тот случай на дороге — я ведь сам преподнес его ей на блюдечке, Она его и использовала, чтобы я написал эту чушь, это письмо. Гениально! С этим письмом она не только разводилась со мной с пользой для себя, но и заставила меня плясать под свою дудку. Наконец-то все позади!

На все эти тяжкие вопросы Фабиана не отвечала. Между ними установилась молчаливая вражда.

Дюваль бесшумно скользил по дому. Иногда он пропадал в гостиной, рассматривая портрет Фабианы, перед которым, словно перед хитрым противником, он высказывал, свои соображения. Рауль напоминал шахматиста, нащупывающего слабые места в партии: Например: если Вероника с самого начала все подстроила специально, надеясь получить развод, то почему она стала говорить о нем лишь после того случая на шоссе? Ведь до того она ничего не предпринимала. Чего она ждала? А если развод был единственной целью ее планов, то зачем дом в Амбуазе? И почему Фабиана выдавала себя за Веронику? Опять круг замкнулся. Женщина с портрета по-прежнему смотрела голубыми глазами, словно знала какую-то тайну. Дюваль почувствовал, что сделал еще один шаг к разгадке. Он сказал Фабиане.

— Я все ближе и ближе к открытию тайны.

Доктор Блеш навещал больную не чаще раза в неделю и становился все озабоченнее, хотя перед больной старался выглядеть оптимистом:

— Совсем неплохо… Пошевелите-ка рукой, ногой… Вот видите, получается. Вы должны неустанно тренироваться и, конечно же, пытаться говорить. Вы должны мысленно сосредоточиться на каких-нибудь простых вещах… хлебе, молоке. В один прекрасный день речь вернется; скажите-ка: хлеб.

Все это было и трагично, и смешно. Однажды, когда Дюваль провожал его, доктор задержался.

— Я начинаю беспокоиться, — сказал он. — Уж очень низок тонус. С ней что-то происходит. Очевидно, ей не хочется жить. Ее воля подавлена. Она ведь должна бы уже ходить одна, опираясь на палку. Поймите, она должна быть активнее, а она угнетена. По-моему ей необходима специальная клиника. Подумайте над этим, месье Дюваль.

Рауль долго размышлял. Да, конечно, клиника — это хорошо, но позже. Когда он узнает правду. Иначе он никогда ничего не узнает. Может, эта самая правда и разрушает Фабиану? И он снова принялся умолять ее, а потом снова стал мучить, громко рассуждая в ее присутствии.

— Отнять у меня половину состояния — это легко, но причем тут мадам лже-Дюваль?

Именно этот вопрос и стоил длительных размышлений для того, чтобы найти настоящий ответ. Рауль повторял его до полного отупения. Он варил кофе, убирал в кухне, усаживал Фабиану в кресле, перестилал кровать, укладывал калеку в постель, массировал ее по всем правилам своего ремесла, задавая себе все тот же вопрос: зачем понадобилась мадам псевдо-Дюваль?

Однажды после обеда, закрыв все двери и обняв Фабиану, он сказал: «Спи спокойно… Я рядом с тобой… Тебе нечего бояться… Он устроился в гостиной, положив рядом пачку сигарет: «Начнем сначала, — сказал он себе — в «Гран Кло» должны жить мадам и месье Дюваль… Знали лишь одну мадам Дюваль, но это бы выглядело неважно… Все должно было быть солидным… Поскольку псевдо мадам Дюваль не должна была попадаться мне на глаза, значит, мужчина, который должен был приехать…»

Тут- то он все понял. Сердце его забилось так гулко, что он, казалось, услышал его в тишине. Значит, человек, который должен был приехать, выдавал бы себя за Дюваля, а он настоящий Дюваль, должен был исчезнуть. Для этого и нужны были его фотографии. Итак, речь шла о наследстве, а не о половине. Значит, я должен был умереть…

В эту ночь он не спал. Его лихорадило, словно ученого на пороге открытия, а все, что он раскрыл по крупицам, было преступлением. Он готовил себе кофе, зажег везде свет, который ему был необходим физически, и принялся шагать по дому. Понемногу ситуация приняла четкие очертания во всех деталях и оказалась такой простой, что он удивился своей прежней недогадливости. Его должны были убить, да только упустили из виду, что всегда подозрительно, когда женщина внезапно наследует огромное состояние. Тут вмешательство полиции неизбежно. Труп бы тотчас изучили, и, если бы убийство было обставлено как дорожная авария, все равно полиция отнесласть бы к этому недоверчиво.

Ведь заинтересовалась же она таким обычным случаем на дороге в Блуа. Стало быть, нужно было действовать хитроумно, распустив слух, что Дюваль думает приехать попозже, не уточняя сроков… В конце концов достаточно было того, что один Дюваль исчезнет из Канн, а другой появится в Амбуазе. Никто бы и не подумал, что это другой человек. Ведь у Дюваля не было близких и друзей. Люди приезжают, уезжают. О них быстро забывают. Его бы убрали незаметно, возможно, отравили бы, где-нибудь тайком схоронили бы и дело в шляпе. Псевдо-Дюваль, притаившись в «Гран Кло», ждал бы, когда, наконец, он сможет вступить в свои права. В случае необходимости он вел бы двойную жизнь, уезжая в Париж или еще куда, чтобы его приняли за настоящего. У него-то, небось, была семья и друзья. Сначала он написал бы в Канн, в банк или метру Фарлини, подделав, почерк настоящего Дюваля. Он перевел бы миллионы в Амбуаз. Для такого умелого дельца ничего не стоило бы переправить капитал за границу, вслед за чем выехали бы сами «Дювали». Рауль теперь все видел так ясно. Всю свою жизнь он был тенью, которую легко стереть. Ему не хватало прочности, чтобы быть достойным богатства. А Фабиана! Разве можно любить отражение, туман? Для Фабианы он просто не существовал. До той дорожной аварии, разумеется. Негодяи! Низкие негодяи! Он не мог больше сдерживаться. Посмотрел на часы: пять часов, помчался по лестнице, зажег плафон в спальне.

— Фабиана!

Она спала. Свет жестко очертил ее исхудавшее лицо. Он схватил ее за плечо и затряс.

— Фабиана!

Она испуганно открыла глаза, как бы возвращаясь из ночи, немного растерянная, с трудом приходя в себя.

— Вы хотели отравить меня?

Она попыталась осмыслить происходящее, понять.

— Я все понял… Вот здесь, в голове весь ваш план… Я не ошибаюсь… Вы хотели убить меня, из-за этих миллионов. Вам казалось, что им не место в моем кармане.

Она внезапно раскрыла рот, словно задохнулась или хотела позвать на помощь. Она протянула к нему руку.

— Вы потерпели неудачу. Вы думали, что я у вас в руках, теперь же — вы в моих. Есть или нет настоящая или псевдо-мадам Дюваль, письмо не будет открыто. Я хозяин положения. Твой соучастник ничего не сможет сделать. Ах, чего бы я ни дал, чтобы увидеть вас вместе! Какая прекрасная встреча! А теперь спи. Я разбудил тебя потому, что… впрочем, какая разница, зачем… Спи!

Он подошел к постели, положил пальцы ей на веки, как это делают мертвецам, чтобы закрыть глаза, и вышел. Он тяжело, ступенька за ступенькой, спустился с лестницы. Нет, правда еще не открыта до конца. Еще немного усилий! День слабо засветился в доме с первыми утренними звуками. Час агонии. Еще один шаг! Еще немного подумать! Почему Вероника вышла за него замуж? Почему не Фабиана? Почему? Соучастников трое? А не одна или двое? Ответ один: Фабиана любила мужчину, который любил ее. Она не хотела с ним расставаться, став женой другого. Для того и купили Веронику. Как, наверное, нужно было любить друг друга, чтобы придумать такую подлость… Неважно какой ценой, но быть богатыми и вместе. Вероника все видела большими глазами Фабианы… Она согласилась. Может, она и не знала настоящего плана супругов.

Он оперся о перила, чтобы не упасть. У него разыгралась мигрень, он выпил последнюю чашку кофе, потом открыл ставни. По аллее прыгал скворец. Воздух был так свеж, почти холоден. Начало хорошего дня. Рауль прошел через прихожую, потрогав по дороге приклады ружей и пожав плечами. Все было непросто. Не пора ли обороняться? Он создан, чтобы быть спасителем, а не судьей. Главное было — жить возле нее… Неважно, что в ее голове, главное, что она была рядом, зависела от него, словно птичка в клетке или рыбка в банке. Он нетребователен! Любовь! На все остальное наплевать.

Фабиана повернула к нему голову, сделала усилие ртом, глазами, шеей и произнесла что-то наподобие: «Рауль!».

Оглавление

Обращение к пользователям