Глава 20

— Миледи, видели бы вы, что творится внизу! — Эдит буквально ворвалась в хозяйскую спальню, и вместе с ней снаружи ворвался разноголосый крик и смех. Горничная успела выпить достаточно крепкого рождественского эля, чтобы ее рябое лицо запылало, как факел.

Арианна сидела на стуле перед тлеющей жаровней и расчесывала волосы, вернее, не столько расчесывала, сколько водила пальцем взад-вперед по зубцам расчески из слоновой кости, извлекая из нее унылой ноющий скрип. Выслушав восторги Эдит, она натянуто улыбнулась и из чистой вежливости спросила:

— И что же там творится?

— «Король дураков» приказал Берте перечислить ее любовников. Перед всеми, подумайте-ка! Чего только не придумают, помилуй их Господи! Вы уж поверьте, миледи, после этого не один женатик будет извиваться перед своей благоверной, как уж на сковородке!

Эдит захихикала. Арианна расплакалась.

— Миледи! Что-нибудь случилось? Почему вы плачете?

— Я не плачу! — запротестовала Арианна. — Я никогда не плачу. Ох, наказание Божье!

Она отшвырнула расческу и спрятала лицо в ладони, захлебываясь от рыданий.

— Полно, полно, миледи. — Эдит ласково потрепала ее по плечу. — Это ваше положение. Беременные женщины то и дело плачут без всякой причины.

— Ну да… конечно.

«Нет, это потому, что Рейн так далеко отсюда, — подумала Арианна. — Господи, как же мне его недостает!»

Это ощущалось, как непрестанная ноющая боль в груди, — потребность видеть его ежеминутно, потребность прикасаться к нему. Боль сидела крепко, не исчезая ни на секунду, и казалось, что внутри кровоточит незаживающая рана.

Поразмыслив, Эдит плотно прикрыла дверь и тем самым отрезала отблески пылающего камина, запах эля и клубы чада — все то, что поднималось снизу, из главной залы Руддлана. Все обитатели замка сегодня явились сюда, каждый неся полотенце и кружку, чтобы принять участие в пире, который хозяйка давала на Рождество.

Поначалу Арианну взволновала и захватила подготовка к празднеству. Это позволило ей хоть чем-то заняться, временно забыться и перестать изводить себя тревогой за Рейна. Она отправила в лес толпу слуг, которые вернулись с целыми охапками остролиста. Главная зала была так густо убрана длинными висячими плетьми плюща и остролиста, а также ветвями лавра, что превратилась в кусочек лета, когда-то плененный и заточенный теперь внутри башни Руддлана. Двенадцать дней горело в камине святочное полено, такое громадное, что понадобилось двадцать крепких работников, чтобы принести его. Арианна упросила повариху приготовить все до единого традиционные рождественские угощения: имбирные пряники в виде куколок, сладкую пшеничную кашу с корицей, пироги с требухой, наливку из груш. И конечно, как коронный номер празднества, за мешочек мелких монет и бочонок вина были приглашены странствующие лицедеи, которые согласились погостить в замке и разыграть пантомиму о том, как был рожден в стойле младенец Иисус.

Найти боб, запеченный в рождественском хлебе, посчастливилось Ральфу, замковому пастуху, который и был провозглашен «королем всех дураков» и торжественно коронован. С этой минуты каждый обязан был выполнять его желания. Первым приказом новоиспеченного монарха было: пусть леди Арианна станцует джигу на столе и споет что-нибудь позабористее. Благодаря своим братьям Арианна знала достаточно песенок, от которых могли завянуть уши. Она выбрала одну из них, способную повеселить толпу, но недостаточно вызывающую, чтобы у разбитого подагрой капеллана отказало его старое сердце. Однако вскоре после этого Арианна сказалась усталой и покинула шумное сборище.

Она была уверена, что собравшиеся припишут ее внезапный уход положению, в котором она находилась, и в данном случае это было очень кстати. Она не могла вынести перезвона полуночных колоколов, звуков веселых колядок и уж тем более вида парочек, разгоряченных вином и целующихся прямо во время танцев…

Между тем Эдит подняла расческу и начала приводить в порядок волосы Арианны, перепутавшиеся из-за сложной прически.

— Ну и наслушалась я сегодня похвал вашей красоте, миледи! Беременность вам к лицу.

У Арианны вырвалось фырканье, не слишком подобающее хорошо воспитанной леди. Она подняла красивое зеркальце в обрамлении из слоновой кости, которое Рейн купил ей в тот день, когда они вместе бродили по рынку, и с раздражением уставилась на свое отражение. Арианна подумала: если муж вот прямо сейчас въедет во двор замка, она выйдет встретить его с торчащим животом, пятнистой кожей и отвратительным прыщом в самой середине лба.

Ребенок толкнулся, и Арианна поморщилась. Считалось, что чем чаще и сильнее дитя толкается в материнском чреве тем более вероятно, что это мальчик. Если так, то в ее чреве рос будущий рыцарь, которому предстояло стать таким же абсолютным победителем турниров, как и его отец. Во всяком случае, он лупил ее изнутри днем и ночью.

Арианна вздохнула. Она и в самом деле чувствовала себя усталой, однако не надеялась заснуть, оказавшись в постели. Взгляд сам собой скользнул по резной платформе с пологом из тяжелой зеленой ткани, занимающей чуть ли не всю комнату. Супружеское ложе было пустым без Рейна.

Она плотнее закуталась в халат, подбитый мягким беличьим мехом, и бессознательно придвинулась поближе к жаровне. Ей хотелось тепла, хотя холода она не ощущала. Просто в это время, в часы перед отходом ко сну, она чаще всего вспоминала последнюю ночь, которую она и Рейн провели вместе.

Они любили друг друга снова и снова, пока не уснули, оба до предела опустошенные. Он так и оставался внутри нее, и объятие было настолько тесным, что, казалось, не было ни частички кожи, которая бы не соприкасалась с кожей другого. И все же… все же ни разу за долгие часы, отданные физической любви, они не коснулись друг друга душой. Арианна ждала, ждала ночь напролет, что Рейн скажет что-нибудь особенное, что-нибудь очень ласковое, чего он не говорил ни разу, но он молчал, и потому сама она тоже оставила при себе все, что хотела бы высказать. Теперь же она спрашивала себя: что он думал, что чувствовал, когда прижимал ее к себе и целовал так исступленно? Что было в его душе, когда тело его сливалось с ее телом?

— Миледи!

Арианна подняла голову и вздрогнула, увидев, что Эдит стоит перед ней с золотой чашей Майрддина в руках.

— Что ты собираешься с ней делать? — спросила она резко, хотя вовсе не хотела кричать на горничную.

— Сегодня, миледи, мимо замка проходил один паломник. Он продал мне фляжку воды из источника святой Уинифрид. То святая вода, миледи, она даст нам ответ на вопрос, кого вы носите, мальчика или девочку. То-то будет забавно, то-то мы с вами повеселимся! — Эдит вдруг перестала улыбаться и на лице ее возникло замешательство. — Я… я вроде как увидела эту чашу на крышке сундука и… и вылила в нее святую воду. Не помню точно… миледи, я ведь не провинилась?

Арианна против воли улыбнулась и протянула к чаше обе руки. Она поставила ее на колени и слегка сжала. Еще одно уэльское поверье утверждало, что беременная женщина может легко узнать пол будущего ребенка, уколов палец и уронив каплю крови в воду из источника святой Уинифрид. Ну а если святая вода еще и налита в чашу самого Майрддина, тут уж ошибиться невозможно!

Эдит подала Арианне столовый нож с острым кончиком. Вздрагивая от предвкушения, та уколола подушечку большого пальца, но заколебалась, глядя на собравшуюся возле ногтя красную каплю.

— Если, значит, капля утонет, не оставив следа, то родится мальчик, — приговаривала Эдит. — Если растечется, будет девочка.

— Ну да, ну да… только мне что-то страшновато. Может быть, лучше не знать заранее?

Эдит наклонилась взять чашу.

— Подожди! — Внезапно решившись, Арианна подняла над сосудом палец и слегка сдавила его. Капля сорвалась с ногтя и упала в святую воду, начала погружаться, но потом всплыла и растеклась по поверхности. — Что, скажи на милость, это должно значить? Кто родится, мальчик или девочка?

— Уж и не знаю, что вам сказать, миледи… наверное, надо попробовать еще разок.

Но вода уже была темно-красной — настолько красной, словно в нее капнула не капелька крови, а целый поток. Вода кровоточила, она притягивала Арианну, засасывала в себя все глубже и глубже, насквозь, в другой мир. По ладоням, придерживающим чашу, пробежал живой огонь. Великая сила дышала из сосуда, властно манила к себе. «Нет! — мысленно закричала Арианна. — Я не хочу видеть!» Но она лгала магичес-кой чаше и лгала себе. Она призывала видение, она жаждала провидеть будущее.

Вода начала закручиваться водоворотом, все быстрее и быстрее, выбрасывая из себя ленты кровавого тумана. Из самого сердца воронки вырвался луч ярчайшего, но очень холодного света, который омыл Арианну, окутал сиянием, и скоро все вокруг превратилось в похрустывающую белизну льда.

Из ледяного света на нее вынесся, грохоча копытами, боевой конь. Его острые уши были прижаты, зубы оскалены, ноздри раздувались. В следующее мгновение сияние померкло и растаяло, остался только холодный сырой лес, густо пахнущий прелой листвой, раздавленной подковами, но еще сильнее — страхом, по запаху напоминающим кислый пот. От лязга сталкивающегося металла дрожала земля, дикие вопли доносились со всех сторон. И вдруг среди ярких красок осени вспыхнула одна особенно ослепительная — солнечный луч, отразившийся от полированных лат. Арианна беззвучно вскрикнула и закрыла глаза руками…

***

Отблеск перемещался среди деревьев, среди желтой и красной осенней листвы. Вот он удвоился — рыцарь прикрылся щитом. Несколько стрел разом впились в хорошо отшлифованную грубую кожу с треском, похожим на перестук святых мощей в переносной раке капеллана. Рыцарь пришпорил лошадь, послав ее вперед, прямо сквозь заросли. «Рейн, Рейн идет!» — кричал он в неистовстве, едва слыша свой голос. Ветви били в лицо, угрожая сбросить шлем, сухие листья с шуршанием цеплялись за волосы, попадали под забрало. Одной рукой он пытался закрепить отстегнувшуюся застежку шлема, другой удерживал поводья.

Вокруг неслись навстречу друг другу, сталкивались и кружились люди и кони. Кто-то атаковал, кто-то падал, раскрыв рот и выпучив глаза. Шум стоял оглушительный, в нем смешались лязг оружия, воинственные крики, леденящие кровь проклятия. Кто-то проклинал Бога и призывал на помощь дьявола, кто-то хрипел умирая. И повсюду, повсюду поднимался сладковатый горячий запах крови.

Снова атака, и снова, и снова… он глянул на наконечник пики и увидел, что тот дернулся, когда рука, мокрая от крови, соскользнула по крашеному дереву. Он сжал древко изо всех сил, так, что сухожилия запястья загорелись огнем. Наконечник выровнялся, нашел жертву, погрузился чуть правее подмышки. Он ощутил всей рукой, всем телом, как глубоко вошло железо, разрывая мягкую плоть, ломая кости с неприятным трескучим звуком. Оставив пику в груди мертвеца, он снова пришпорил коня.

Крик… Как он кричал, тот парень!

Теперь в руке был меч, и он вскинул его чтобы отразить несущееся сверху лезвие. Металл ударил о металл, и раздался скрежет, от которого заныли зубы и зазвенело в ушах. Он сделал выпад, целясь в шею противника, и услышал чмокающий звук, с которым плоть подалась под натиском железа. Усаженная гвоздями дубинка пронеслась мимо головы так близко, что щеки коснулось дуновение, похожее на вздох. Он повернул коня, сделав широкий дугообразный размах мечом. Лезвие поймало солнечный свет и блеснуло ярко, как молния, которая ударила в цель, породив вопль, закончившийся бульканьем. Фонтан крови обдал его латы, попадая в щели. Кровь была теплой, и пахла она отвратительно, волнующе. Он проглотил комок в горле, зная, что это комок ярости, жажды крови и страха. Он продолжал убивать, снова и снова.

Труба заиграла отступление.

Ненадолго наступила тишина, которую очень скоро заполнили стоны, жалобное ржание раненых лошадей и скрипучее карканье воронов. Он был влажным от крови во многих местах, но не от своей крови, слава Богу.

Рука его начала трястись, и он поспешно спрятал меч в ножны, скрывая дрожь от самого себя. И сразу же его сознание заполнили мысли об Арианне, словно кто-то прикоснулся там ласковой теплой рукой. Он даже как будто увидел ее, лежащей в одиночестве на супружеском ложе. Она спала, и свет свечи поблескивал на длинных прядях темных волос. Наверное, ей снился страшный сон, потому что она то и дело ворочалась… и вдруг она закричала. Закричала его имя, и в этом крике было предостережение.

Он круто повернулся. Из-под деревьев — таких старых, что они казались частью сказки, — появился рыцарь в серебряной кольчуге. Он был без шлема, и его волосы, очень длинные и завитые в крутые локоны, отливали золотом. Они были ярче желтых осенних листьев, ярче солнца. В руках рыцарь держал уэльский длинный лук.

Лук приподнялся, тетива натянулась. Стрела была направлена ему в грудь, в самое сердце — длинная и острая стрела, украшенная павлиньими перьями. Рыцарь в серебряной кольчуге сверкнул улыбкой.

— Ну, как, старший брат, сегодня ты, наконец, погиб в бою?

— Опять нет, младший брат.

Он засмеялся, потому что это было частью игры, в которую они играли не раз. Он перестал смеяться тогда, когда понял, что смех отнял у него драгоценные секунды, когда он еще мог уклониться.

Стрела ударила его в грудь с силой кузнечного молота. Он ожидал боли, но не ощутил ничего. Кто-то закричал, кто-то снова позвал его по имени, но он уже падал, падал и падал в бездну опалового света…

Арианна…

***

— Рейн!

Арианна рывком села в постели. Во рту было ощущение оборвавшегося крика, его эхо все еще отдавалось в ушах.

Она лежала на кровати поверх покрывала, по-прежнему одетая в халат, подбитый беличьим мехом, только висячие лампы были теперь потушены. Ночная свеча тускло мигала рядом.

— Эдит… — шепотом позвала Арианна, уже понимая, что в комнате больше никого нет.

В воздухе застоялся очень неприятный сладковатый запах. Он казался знакомым, но точнее вспомнить не удавалось.

Она выбралась из постели, борясь с головокружением и тошнотой. На крышке сундука под окном что-то поблескивало. Золотая чаша.

И тогда все вспомнилось разом, так стремительно, что в груди заломило, словно от удара обо что-то твердое. Арианна скорчилась, держась за сердце. Рейн! Рейн сражался где-то во французском лесу, и там были все эти крики, запах крови, новые и новые трупы… потом тишина…

Она повернулась… нет, Рейн повернулся, и перед ним стоял Хью, который поднял лук. Она замешкалась, а потом было слишком поздно. Она падала, падала и падала в бездну опалового света…

— Не-ет! — закричала Арианна.

Она оцепенела посреди спальни, парализованная никогда прежде не испытанным страхом. «Рейн, Рейн, Рейн…» — билось в ее сознании, как если бы там грохотал невидимый барабан. Он будет убит, если ей не удастся его предупредить. Будущее — вот что она видела! Будущее, а не прошлое.

Она оделась так, как подобает одеваться в дальнюю и нелегкую дорогу, вооружилась обоюдоострым кинжалом. Устремившись к двери, она стукнулась торчащим животом о притолоку и истерически расхохоталась. Она все время забывала, что теперь ее куда больше, чем раньше!

За этой мыслью естественно последовала другая: о том, как дорого может обойтись долгий нелегкий путь ей и ребенку, но Арианну это не остановило. В конце концов, крестьянки с утра выходили на жатву, в обед ненадолго прерывали работу, чтобы произвести на свет дитя, а на закате уже сидели у огня и чесали шерсть как ни в чем не бывало. Если простые крестьянки были достаточно сильны для этого, то она, Арианна Гуинедд, была еще сильнее. В ее жилах текла горячая живая кровь древних кимреян, охотников и воинов. Отец не раз повторял, что князья Гуинедд более стойки, чем старый, продубленный морскими ветрами маяк, что у них достанет сил свалить с седла и прикончить того, кто посмеет поднять на них меч.

Поскольку внизу, в зале, до сих пор продолжались рождественские увеселения, выскользнуть наружу незамеченной было проще простого. Оказавшись во дворе, Арианна ниже опустила на лицо капюшон плаща, стараясь держаться в тени. Земля гулко отзывалась на шаги, холодная и твердая, как рыцарские латы. Этой зимой снег не спешил укрыть и согреть ее своим пушистым одеялом, на звездном небе не было ни единого облачка, предвещающего снегопад.На стене перед воротами конюшни горела пара факелов, но вокруг не было ни души. Арианна проскользнула внутрь и начала торопливо седлать свою лошадку.

— Помоги мне, богиня! Я чувствовал, я знал, что рано или поздно это случится! С вас глаз нельзя спускать, нельзя оставлять одну даже на пару секунд, иначе вы натворите дел!

Арианна отскочила, потом повернулась, держась рукой не за отчаянно бьющееся сердце, а за горло — она с трудом дышала.

— Талиазин!

В первый момент у нее мелькнула мысль: Рейн вернулся. И горло отказалось дышать от безумной, полной облегчения радости. Когда же здравый смысл подсказал, что о прибытии лорда объявил бы дикий рев фанфар, что весь замок уже походил бы на растревоженный улей, сердце ее сжалось.

— Как ты здесь оказался, Талиазин? Где мой муж?

— Милорд во Франции, где же еще? Могу я узнать, миледи, почему вы снова седлаете лошадь под покровом ночи?

Золотой шлем оруженосца мерцал, и пульсировал, и светился. Голубое сияние окружало его фигуру, то распространяясь, то почти исчезая, словно прямо за его спиной тлел неестественным светом громадный уголь. А глаза… глаза его были как две холодные, но очень яркие звезды, плавающие в черных глубинах омута. «Неужели это все мерещится мне? Нет, не мерещится!»

— Я… я отправляюсь во Францию…

Арианна услышала, как снаружи поднялся ветер. Впрочем, он не просто поднялся — он налетел на конюшню ниоткуда, яростным рывком, заставив стены содрогнуться и заскрипеть. Где-то со стуком распахнулась неплотно прикрытая дверь. Неожиданно стало очень холодно, и дыхание вылетело изо рта белым клубом.

Талиазин начал приближаться. Арианна невольно отступила. Ветер со свистом врывался в щели, гонял по полу клоки сена, крутил пыльные вихри. Холод усилился, и пришлось сильнее стянуть капюшон плаща под подбородком, который уже начинал замерзать.

— Миледи, я не могу поверить, что вы настолько глупы, — сказал оруженосец. — Вам вскоре предстоят роды, а ведь поездка во Францию не простая прогулка в ближайший город. Южное побережье находится на расстоянии многих миль, а попробуйте-ка пересечь пролив в шторм, в утлой лодчонке! Ну а если богиня будет к вам настолько милосердна, что позволит добраться до Франции, что вы станете делать, когда окажетесь там?

Арианна размеренно покачала головой, загипнотизированная мерцающим светом, льющимся из его глаз.

— Вы, конечно, об этом не подумали, — продолжал Талиазин, поджимая губы с самодовольством мальчишки, которому удалось указать взрослому на серьезную ошибку.

Вот только Арианна прекрасно знала, что перед ней не мальчишка, отнюдь нет. Ветер ревел и бесновался за стенами конюшни, осыпая их бесчисленными ударами чего-то похожего на гальку.

— Кроме того, начинается буран…

— Врешь, парень! Пять минут назад небо было ясным, как вода горного ключа!

Но становилось все холоднее и холоднее, и ветер, проклятый ветер кричал, как раненый зверь. Арианна бросилась к дверям и распахнула одну из створок.

Она заглянула прямо в сердцевину ослепительной необъятной воронки белого-пребелого водоворота. Не снег, а кристаллики льда крутились в нем, гонимые ураганным ветром, пронизывающим до костей и таким холодным, что на глаза навернулись слезы и щеки тотчас онемели. Порыв ветра швырнул в лицо пригоршню обжигающих, как искры, льдинок. «Это все его рук дело! Он вызвал, он сотворил этот буран точно так же, как когда-то сотворил грозу и ливень, настолько сильный, что река вышла из берегов и смыла мост».

Арианна не видела, как Талиазин оказался перед ней, но он заступил ей дорогу с самым решительным видом. Его шлем горел, как маленькое солнце, от него только что не исходили лучи. Голубое сияние, коконом окружавшее его, продолжало пульсировать, разгораясь все ярче.

— Я знаю, ты — колдун, ллифраур, — сказала она.

— Кто? Я? — Оруженосец разразился мальчишески непосредственным смехом. — Будь я колдуном, я бы превратил в противную толстую жабу сэра Стивена. Сегодня вечером он дал мне взбучку за то, что я не почистил кольчугу лорда Рейна, а между тем была его очередь чистить ее! Милорд — другое дело, он никогда не бьет меня, хотя и рычит как зверь по поводу и без повода. И потом, милорд…

— Если сегодня вечером ты получил взбучку во Франции, то как же ночью ты оказался здесь, на конюшне?

«Господи Иисусе, что за чушь я несу? По-моему, у меня голова не в порядке… или мне все это снится».

Однако происходящее казалось более чем реальным. В стойлах переминались и пофыркивали встревоженные лошади, едко пахло прелой соломой и навозом. Снаружи доносился вой ветра и просачивался холод, мех капюшона щекотал щеку, стыли руки…

Арианна схватила оруженосца за руку и ощутила ожог — не настоящий, а такой, какой испытывала, прикасаясь к золотой чаше перед самым видением.

— Талиазин, я не знаю и не хочу знать, как ты здесь оказался. Умоляю тебя только об одном: возвращайся к лорду Реину! Ты должен предупредить его о том, что Хью сделает попытку убить его…

— Миледи, лорд Рейн в полной безопасности. Ему не суждено погибнуть во Франции, вы должны мне верить.

Слово внезапным эхом отдалось от стен и медленно затихло: верить, верить, верить…

Глаза Талиазина мерцали, полные холодного света, полные мудрости, которая приходит только с веками. Арианна подумала: «Время бесконечно, потому что движется по кругу, и эти глаза знают, что это так, потому что видели это. Все это уже случалось, и происходит снова, и повторится опять». Свет этих вечных глаз проник в ее сознание, заполнил его, и она мысленно простерла руки навстречу, потому что свет мог ответить на вопрос, который занимал ее и мучил все эти дни. «Суждено ли Рейну любить меня?» Она увидела, как губы Талиазина шевельнулись. Он ответил ей, но она не расслышала ответа. Белый свет в сознании стал ослепительным, стал беззвучным криком, заполнил мир. В нем утонул и голос оруженосца, и свистящий плач ветра, и все страхи Арианны. Одно счастливое мгновение ей казалось, что она понимает все, что ей открылась некая абсолютная истина, но потом свет взорвался, разлетелся на сверкающие осколки, которые тотчас растаяли, как тают льдинки…

— Миледи, вы уже проснулись?

Арианна открыла глаза. Над ней склонилось красное, как брусника, лицо Эдит. Горничная держала в руке чашку с жидкостью, от которой исходил сильный аромат мяты. Она поднесла чашку к губам Арианны.

— Вы все не просыпались и не просыпались, миледи. Мы даже начали беспокоиться.

Арианна отстранила чашку, не сделав ни глотка. Она поднялась, надела теплый халат и прошла к окну. Бледное, словно пропитанное водой зимнее солнце низко висело в бесцветном небе. Ни на крышах, ни на земле не было и тончайшего слоя снега.

Арианна отвернулась от окна и посмотрела на Эдит, которая суетилась у кровати, оправляя покрывало и взбивая подушки.

— Ты слышала, какой буран разыгрался сегодня ночью? — осторожно спросила она. — Ветер был такой, что снег крутило воронкой, а холод… холод был просто жуткий!

— Буран, это ж надо! — прыснула горничная, прикрывая рот рукой. — Вам, небось, страшный сон приснился, миледи.

Арианна подошла к пылающей жаровне и протянула трясущиеся руки чуть не в самое пламя. Она не знала, как продолжать расспросы. Наконец она спросила самым небрежным тоном:

— Сегодня утром тебе не попадался этот плут Талиазин?

— Талиазин? — переспросила Эдит, морща лоб в попытке осмыслить странное состояние хозяйки. — Да ведь он сейчас во Франции, оруженосцем при милорде, вашем супруге. — Она подошла к Арианне с выражением тревоги на обычно безмятежном лице. — Миледи, вы что-то уж очень бледны сегодня. Зря я будила вас, лучше бы вам провести день в постели.

— Эдит, — сделала Арианна еще одну попытку, не мешая горничной вести ее к постели, — разве вчера вечером мы с тобой не гадали на святой воде, кто у меня родится, мальчик или девочка?

— Было дело, миледи.

— И что же?

— Э-э… сначала мы не могли ничего понять, потому что… э-э… капля сперва погрузилась, а потом вроде как растеклась. Мы проделали все снова, и тогда… и тогда… — Эдит умолкла, лицо ее приняло растерянное выражение, словно она понятия не имела, как продолжать. Поморгав, она пожала плечами. — Капля утонула, миледи. Да-да, я отлично это помню. У вас будет мальчик.

Арианна вернулась в постель, под уютное меховое покрывало, и не противилась, когда горничная заботливо подоткнула его, как на постельке ребенка. Она была совершенно уверена, что та ничего не помнит, во всяком случае, ничего из того, что случилось после первого раза, когда они так и не поняли, утонула ли в святой воде капля крови. Эдит выпила столько эля на рождественском пиру, что прошлый вечер остался в ее памяти чем-то вроде размытого пятна.

Забившись под покрывало, Арианна обдумывала то, что помнила сама. Должно быть, ей все это приснилось: и видение, и спешные сборы на конюшне, и Талиазин, и снежный буран. Да и какая разница, было это явью или сном, если не в ее власти что-нибудь изменить? Недаром говорят, что утро вечера мудренее: в беспощадном свете дня — в свете здравого смысла — Арианна понимала, что не поедет во Францию на шестом месяце беременности, понятия не имея, где в этот момент может находиться Рейн.

В ее видении (или сне) на дворе стояла осень, деревья все еще были одеты оранжевой, желтой и бурой листвой. К этому времени ветер успел обнажить ветви того леса, где просвистела стрела, и земля в нем была теперь мерзлой, покрытой снегом и льдом. То, что привиделось ей, уже успело случиться. Если Рейн мертв…

Если бы Рейн был мертв, она бы знала это, потому что вместо сердца в груди у нее была бы пустота, которую ничто уже не могло бы заполнить.

***

Рассекая бледно-коралловые волны, корабль повернул в широкое устье реки Клуид. Впереди, как крылатые лоцманы летели чайки, свежий бриз наполнял кожаные квадраты парусов, словно стараясь поскорее доставить странников домой.

Дом!

Рейн стоял на самом носу корабля, не обращая внимания на фонтан соленых брызг, раз за разом обрушивающихся на него. Закатное солнце было таким ярким, что приходилось щуриться. Легкая дымка висела над берегом, над гребнем ближайшего холма, где, сжимая ручки плуга, шел пахарь, а перед ним — женщина, тянущая за узду неспешного вола. Лемех глубоко врезался в черную землю, выворачивая жирные пласты и оставляя первую борозду на весенней земле. На его, Рейна, земле.

Он оставил ее в сентябре, когда жатва уже закончилась и поля лежали в дремоте, предчувствуя скорую зиму, теперь же был конец апреля, время пахоты и сева. Он любил эту землю, он успел прикипеть к ней душой, но скучал не по ней, не по надежным стенам и уюту Руддлана и даже не по затеянному строительству — воплощению честолюбивых стремлений. Все то, что он оставил здесь, было важным, но не главным в его жизни. Он скучал по Арианне.

Арианна… жена.

Скоро он увидит ее. Он утонет в ее глазах цвета моря в штормовой день и ощутит нежность ее губ. Он протянет руки, и она бросится в его объятия, позволит привлечь себя к груди.

— Милорд, прилив уже в разгаре, — сказал Талиазин, подходя и останавливаясь рядом. — Думаю, нам повезет и удастся до отлива подплыть к самой пристани.

Рейн кивнул в знак того, что слышит, но не отвел взгляда от вод Клуида. Как раз в этот момент за излучиной показались кроваво-красные стены Руддлана. Свежий ветерок донес до корабля перезвон колоколов: внушительный и зловещий звон большого колокола городской церкви перемежался с теньканьем колоколов замковой часовни, похожим на звук рассыпавшихся по каменному полу жемчужинок. По мере приближения перезвон заполнил все вокруг, он плыл над рекой, звучный и прекрасный.

— Должно быть, они заметили наши паруса, милорд, — предположил Талиазин. — Они славят наше возвращение.

Военный корабль нашел место между рыбачьими лодками и пришвартовался почти рядом с колесом небольшой мельницы, которое быстро крутила приливная волна. Из открытой двери здания появился толстый, как сдобная булочка, мельник, на ходу вытирая о фартук руки, сплошь покрытые свежей мукой.

— Эй, мельник, что это колокола так раззвонились? — крикнул Рейн.

Тот остановился на пристани, глядя снизу вверх и щурясь против закатного солнца. Он довольно ухмылялся.

— Колокола звонят, чтобы услыхали святые и облегчили родовые муки леди Арианны. Она вот-вот произведет на свет… — в этот момент мельник сообразил, с кем разговаривает, и поклонился так низко, что его белый колпак коснулся иззубренных досок пристани, — …произведет на свет вашего сына, милорд. Слава Господу нашему, вы вернулись вовремя.

— Талиазин, найди мне лошадь! — рявкнул Рейн, лицо которого обострилось от внезапной тревоги.

— Нет никакой причины так торопиться, командир, — возразил оруженосец, спрыгивая на пристань. — Первый ребенок когда еще появится на свет… порой проходят часы, пока…

— Талиазин! Если ты не заткнешься и немедленно не разыщешь мне хоть какую-нибудь лошадь, я за волосы отволоку тебя в замок и повешу на стене.

В конце концов, так и не дождавшись лошади, Рейн бросился бежать по дороге, ведущей к замку. Не один год потом очевидцы рассказывали всем желающим, как лорд Руддлан, только что вернувшийся с войны из самой Франции, прыжками несся по дороге, словно его преследовали все фурии ада, — только потому, что боялся не успеть к моменту, когда на свет появится его первый ребенок.

Когда Рейну удалось добраться до подъемного моста, он дышал, как загнанная лошадь, а сердце колотилось уже не в груди, а в горле. Тем не менее, он промчался в ворота галопом. Для столь раннего часа двор замка был необычно пуст и казался вымершим. Притихли собаки на псарне, и даже из соколятни, против обыкновения, не доносилось ни звука.

Он успел только до половины открыть дверь в спальню, как ее прижала внушительная нога. В проеме воздвиглась грозная фигура матери Беатрисы.

— Милорд, что вы себе позволяете? Мужчинам запрещено входить туда, где происходят роды. Таков закон…

— В моем замке я устанавливаю законы! — прорычал Рейн, но потом вдруг остыл и шумно перевел дыхание.

Он прекрасно знал, что мужчина не имеет права доступа туда, где рожает его жена, и до сих пор от души одобрял этот запрет. Однако до сих пор это его не касалось. Он вдруг осознал, что готов на все, чтобы увидеть жену.

— Я только посмотрю на нее и сразу уйду. — Сказав это, он воспользовался одной из тех нечастых улыбок, которые служили ему орудием покорения женских сердец как в Иерусалиме, так и в Париже.

Мать Беатриса испепелила его взглядом, и ее крючковатый нос возмущенно зашевелился. Однако она тоже не осталась равнодушной к улыбке Рейна, как любая женщина из плоти и крови.

— Ладно уж, — буркнула она голосом кислым, как уксус, — я разрешу вам пройти к ней, но только на минуту, не больше.

Повитуха отступила в сторону, давая Рейну возможность войти. В спальне горело великое множество факелов, в ему показалось, что он шагнул в самое жерло кузнечного горна. Помещение было полностью готово для родов: на полу лежала свежая подстилка, на каждой плоской поверхности дымился ароматным дымком горшок с тлеющими сушеными травами.

Арианна появилась из-за ширмы, сплетенной из ивовых прутьев. Эдит вела ее, поддерживая под руку. Тонкая сорочка насквозь мокрая от пота, облепила тело Арианны, волосы свисали перепутанной массой, влажными прядями рассыпались по груди и плечам. В свете факелов лицо ее казалось восковым, мертвенно-белым, как старая свеча, синяки под глазами смотрелись глубокими провалами. Но Рейн лишь мельком отметил все это, он не мог оторвать взгляд от тяжелого, словно вздутого живота. Его ребенок был внутри этого необъятного, чудовищного чрева.

Горло его конвульсивно сжалось, и слезы, которые он считал иссякнувшими многие годы назад, обожгли глаза.

— Неужели ты не могла подождать денек-другой, моя маленькая женушка? Подождать, пока я вернусь?

Только тогда Арианна заметила его. Глаза ее расширились. Радость заставила бледное лицо засветиться — да-да, радость, он был уверен в этом, он не перепутал бы радость ни с чем другим. Она сделала навстречу ему неуверенный шаг. Рейн в мгновение ока пересек спальню и заключил Арианну в объятия.

Она была хрупкой, пугающе хрупкой, несмотря на массивность, естественную для последних дней беременности. Он убрал со лба влажные пряди волос и поцеловал жену в губы. Сухие и потрескавшиеся, они улыбались ему.

— Я думала, что никогда больше не увижу тебя, — прошептала Арианна, погладив его по щеке, а потом прижавшись к ней лицом, — что ты не вернешься посмотреть на своего сына.

Рейн попытался обнять ее крепче, но в этот момент тело ее дернулось, долгий спазм прошел по нему. Арианна стиснула зубы, но не сумела удержаться от стона. Схватка была яростной и беспощадной, и Рейн ощутил ее своим собственным животом.

Он почувствовал, что страх покрыл его лицо испариной, и осторожно отстранил жену.

— Я должен уйти, Арианна.

— Нет, нормандец, ты останешься со мной! — крикнула она, цепляясь за него и вперяя в его глаза горящий взгляд. — Все это — твоя вина, и потому будет справедливо, если ты тоже пройдешь через это!

— Но я не могу, Арианна, — запротестовал он, отступая. — Так не делается… это неправильно.

— Да? С каких это пор Черного Дракона можно остановить словами «так не делается»? Или ты научился отказываться от желаемого? — спросила Арианна насмешливо, но он увидел страх в ее глазах и различил дрожь в ее голосе. — Прошу тебя, Рейн, останься…

— Милорд! — воскликнула повитуха, вклиниваясь между ними.

— Я остаюсь! — отрезал Рейн.

— Да, но…

— Я остаюсь!

Повитуха поджала губы так, что они вовсе исчезли, потом пожала упитанными плечами, как бы говоря: «Что ж, пусть это остается на вашей совести», — и величественно отвернулась.

Подошла Эдит, улыбаясь Рейну застенчивой, слегка боязливой улыбкой, и сунула Арианне в руку непрозрачный зеленый камень.

— Это яшма, миледи, камень-талисман, на счастье. — Она повернулась к Рейну и объяснила. — Скоро ребенок должен появиться на свет, потому что воды у миледи отошли больше часа назад. Мать Беатриса дала ей немного подслащенного уксуса с толченой слоновой костью и орлиным пометом.

— Орлиным чем? — переспросил Рейн, округляя глаза. — Господи Иисусе!

Он встретил взгляд зеленых глаз, так и искрившихся от смеха, но очередная схватка почти тотчас заставила их потемнеть от боли. Тело Арианны раскачивалось и содрогалось, и было видно, что она совершенно не имеет над ним контроля. Нечто очень странное случилось в этот момент с Рейном:

сердце стеснилось и встрепенулось, словно тоже оказалось вдруг под действием схватки. Он не знал, что это, потому что раньше не испытывал ничего подобного. Он решил, что это вспышка гордости или, может быть, удовлетворенного самолюбия. Никогда ему не приходилось встречать такой женщины, как Арианна, и она принадлежала ему.

Он обнял ее за талию, стараясь принять на руку ее вес.

— Может, тебе лучше лечь? — сказал он грубовато, чтобы скрыть то, что чувствовал.

— Я лучше похожу еще немного. Ходьба как будто облегчает боль.

Но прошло не так уж много времени, и схватки усилились, стали чаще и вскоре почти слились в одну, непрерывную. Повитуха объявила, что время настало. Эдит помогла Арианне стащить мокрую сорочку и повела ее к родильному стулу. Мать Беатриса пихнула Рейну в руки глиняный кувшинчик.

— Если вы, милорд, намерены и впредь путаться у меня под ногами, то хотя бы займитесь чем-нибудь полезным! Смажьте этим маслом живот вашей жены. Это поможет ей разродиться.

Рейн опустился на колени между разведенными ногами Арианны и вылил на ладонь немного масла из кувшинчика. Оно было прохладным, с сильным запахом роз. Потом он поднял взгляд — и рука его замерла на полдороге. В позе Арианны, во всем виде ее было что-то невероятно чувственное, однако это зрелище заставило встрепенуться не плоть, а душу. Рейн подумал: «Сейчас она — женщина в полном смысле этого слова, женщина в высшем смысле». Он видел вздымающуюся округлость живота, широко расставленные белые ноги и завитки темных влажных волос между ними, как бы хранящие тайну, которую ему никогда не постигнуть. Она была для него всем в этот момент — женой, матерью, богиней.

Он начал осторожно втирать масло в живот, ходивший ходуном под его ладонями в попытках освободиться от ребенка. Он подумал: «Ребенок, ребенок рождается на свет! Его ребенок». Эта мысль странным образом испугала и подавила его, так как с ней пришло понимание того, как мала в происходящем его роль, что не в его власти облегчить то, что сейчас испытывала его жена.

Повитуха положила руку ему на плечо. Рейн вздрогнул.

— Милорд, встаньте за спиной у миледи и держите ее. Позади стула немного выдавалась широкая доска, которую Рейн оседлал, обхватив Арианну под грудью и прижав ее к спинке. Он почувствовал, как она вначале напряглась, потом расслабилась под его руками. Живот конвульсивно дернулся, и он ощутил эту конвульсию.

— Я не опозорю вас криками, милорд, — прошептала Арианна сквозь стиснутые зубы.

— Конечно, нет, — ответил он мягко и коснулся губами волос, совершенно мокрых от пота.

Арианна изогнулась, резко приподняв спину и запрокинув голову так далеко, что сухожилия на шее натянулись белыми шнурами. На лице ее застыл пугающий оскал — гримаса боли. Он не мог выносить этого зрелища и отвернулся, наткнувшись взглядом на чашу со святой водой, поставленную достаточно близко, чтобы быть под рукой. «На случай, если придется спешно соборовать ее», — подумал Рейн, ужасаясь этой мысли. Он чувствовал неприятную пустоту в животе, в груди, в сознании. Он попробовал молиться, но не сумел вспомнить нужных слов.

Тело жены рванулось у него из рук, содрогнулось и крупно задрожало. Рейн услышал тихий звук, который вырвался у нее и который напомнил ему последний писк птички, задушенной кошкой.

— Боже милостивый! Она умирает?

— Милорд, роды — это больно, — объяснила мать Беатриса с улыбкой, одновременно покровительственной и снисходительной. — О такой боли вы, мужчины, не имеете никакого понятия.

Рейн хотел понять, что это за боль, хотел почувствовать ее и принять на себя, чтобы Арианна могла передохнуть. Он не мог забыть их первую брачную ночь, когда он так грубо осуществил супружеские права. Он тогда причинил ей боль, и ее теперешняя боль — тоже его вина. Так вот чему подвергает себя женщина каждый раз, когда позволяет мужчине взять ее! Удивительно, просто удивительно, что женщины нененавидят мужчин!

Тем временем повитуха смазала руки жирной, похожей на воск мазью, пахнущей травами, и протянула их куда-то между ног Арианны. Эдит начала молиться — сначала шепотом, а потом в полный голос, обращаясь к святой Маргарите. Она просила, чтобы и мать, и дитя остались в живых.

Рейн вдруг увидел, как что-то круглое и темное появилось между судорожно напряженными ногами жены, и понял, что это — голова ребенка. Новая, самая сильная потуга сотрясла огромный холм живота. В руки повитухи выскользнуло все детское тельце, покрытое слизью и кровью. Тоненький крик новорожденного почти совсем заглушило тяжелое и хриплое дыхание Арианны.

— Милорд, это девочка. На редкость здоровенькая.

Но Рейн не мог отвести взгляд от лица жены. Глаза ее были теперь не судорожно зажмурены, а просто прикрыты. Она лежала абсолютно неподвижно, и это казалось очень странным и пугающим после содроганий, которые только что раскачивали ее, как волны раскачивают корабль во время шторма. Грудь ее вздымалась и опадала, но Рейн был совершенно уверен, что она не выдержала последней потуги, что та попросту убила ее. Повитуха окликнула его снова и снова, потом позвала по имени, и только тогда он перевел пустой взгляд на дочь.

Она была очень красная, сморщенная и невероятно крохотная. Повитуха уже успела перевязать пуповину и теперь протягивала девочку Рейну. Он принял ее, как принимают создание хрупкое, эфемерное — бабочку, например. Он чувствовал себя неуклюжим великаном, который может сокрушить этот комочек живой плоти своей чрезмерной силой. В груди его зародилась и стремительно разрослась любовь, ее вдруг стало так много, что она грозила взорвать его изнутри.

Он повернулся и вложил ребенка в руки жене, коснувшись губами запекшихся дрожащих губ.

— У нас дочь, моя маленькая женушка.

— О, Рейн, как жаль! Прости меня, я не сумела правильно выполнить свои обязанности…

Глаза Арианны наполнились слезами, которые покатились по бледным щекам одна за другой, все чаще и чаще. Эта женщина, которая ни разу не вскрикнула ни во время схваток, ни во время родов, теперь плакала горько и виновато. Она была уверена, что разочаровала его! Рейн едва не заплакал тоже, но совсем по другой причине.

— Перестань, — сказал он с мягким упреком, даже не пытаясь скрыть восторженное удивление, которое испытывал. — Ты подарила мне прекрасного ребенка. Самого прекрасного из всех, которых я видел.

— Возьмите дитя, милорд, — сказала мать Беатриса, трогая его за плечо. — Ее нужно обмыть. И отойдите в сторонку, пусть Эдит займется миледи.

Рейн, как привязанный, последовал за повитухой к тазу, приготовленному для обмывания новорожденной. После этой процедуры она втерла в кожу девочки немного ароматической соли и окунула крохотные ножки в горшок с холодной водой, чтобы раз и навсегда приучить их к холоду. Она коснулась круглой щечки золотой монетой, чтобы обеспечить девочке в будущем богатство, и натерла медом розовые десны и язык, чтобы у нее всегда был здоровый аппетит. Наконец она запеленала ее в мягкую шерстяную пеленку и снова вручила отцу.

За это время Эдит успела справиться со своими обязанностями. Арианна лежала в постели. Когда Рейн присел рядом, она посмотрела на него усталым, чуточку тусклым взглядом. Он откинул уголок пеленки, и они вместе посмотрели на личико дочери. Рейн увидел, что из глаз Арианны льется свет той же бесконечной, всепоглощающей любви, которая — он знал это — была и в его взгляде.

Он наклонился и поцеловал улыбающиеся губы женщины, которая сделала ему этот ни с чем не сравнимый дар. — Моя маленькая женушка… спасибо тебе.

Оглавление

Обращение к пользователям