11

Маршалл нарочно не спешил посылать за Терри и покуда кое-что успел: во-первых, достал из шкафа и просмотрел личное дело Терри и, во-вторых, привел кабинет в такой вид, чтобы сама обстановка ударила по мальчишке. Занялся он этим сразу после разговора с несколько озадаченным Эвансом.

По словам учителя, накануне Терри был одет именно так, как описывал сторож, и оба наставника призадумались, насколько вероятно, что он замешан в краже. То приподнимаясь на носках, то опускаясь, Эванс негромко поделился своими опасениями и тотчас пояснил: слова его вовсе не означают, что он уверен в виновности Терри, просто мальчик подходит под описание, данное сторожем; но, с другой стороны, он, Эванс, не мог не заметить, как вели себя остальные дети, слушая краткую речь полицейского; оба педагога хорошо знали ребячьи повадки и понимали, что глаза невиновного иной раз могут сказать больше, чем уста виноватого. Оба поняли еще одно и почувствовали, что и сами не без вины: оказывается, они очень мало знают мальчика, на которого пало подозрение. Он из тихих, со средними способностями, о таких учителям всегда трудно дать письменный отзыв или заинтересованно беседовать с родителями. Для обоих он был просто одним из множества серых, неприметных середнячков.

Они стояли в коридоре у окна и смотрели во двор, словно разговор шел о растущих там кустах.

— Держится он немножко особняком, то, что с него спрашивают, выполняет, но не слишком усердно; в озорных выходках участвует редко. Но, в сущности, я его не знаю. Иногда он играет в футбол в моей первой команде, но определенное место за ним не закреплено… — Мимо шла девочка с журналом, и мистер Эванс помолчал. — На рождество я виделся с его родителями — спокойные, внимательные люди. Беседовать с ними очень приятно…

Маршалл нахмурился, почесал макушку оправой очков.

— Да, я тоже их видел. Но как-то они мне не запомнились. Вот старшую сестру его я, кажется, помню…

— Трейси. Первый год училась у меня в классе. Славная девочка, но ничем особенно не блещет…

Оба молчали; больше, кажется, сказать было нечего.

— Ну хорошо, мистер Эванс. Я просмотрю его личное дело и потом пошлю за ним. А пока сами ничего не говорите…

— Да. Хорошо.

Они разошлись, ничего больше друг другу не сказав, словно тайные агенты после секретного совещания; Эвансу предстояло успокоить разбушевавшиеся в классе страсти, Маршаллу — подготовить кабинет и собраться с мыслями.

Личное дело Терри помогло директору не многим больше, чем разговор с Эвансом. Там было сказано, где и кем служит его отец, был адрес, но через все характеристики, начиная с приготовительного класса, ясно прочерчивалась эдакая средняя линия — «довольно спокойный», «послушен», «успеваемость в пределах нормы», «способности средние». Опереться тут особенно не на что: ни случаев мелкого воровства, ни родственников с тюремным прошлым. Судя по адресу, Терри не из шикарного квартала Новых домов к западу от школы, который вырос тут после войны; и родители его не из тех, что вечно осаждают школу какими-нибудь жалобами. И, значит, Терри остается своего рода загадкой: тихий, ничем не выделяющийся мальчик, похоже, никто его толком не знает; даже по фамилии не запомнился, его легко спутать с двумя-тремя другими мальчиками, хоть он и учится здесь уже шесть лет.

— Мне нужно еще пять минут, а потом пойдите и приведите ко мне Терри Хармера, — сказал Маршалл секретарше, миссис Бейкер, и занялся подготовкой кабинета.

Поставил посреди пустого стола каменную подставку для ручек, распахнул дверцы взломанного ворами шкафа и искусно, как на витрине, расставил на нем оставшиеся транзисторы. Потом приготовил самопишущую ручку, в настольном блокноте открыл чистую страницу, выправил манжеты сорочки и уселся на мягкий стул, дожидаясь Терри. Он подумал было даже надеть свою университетскую мантию, чтобы походить на судью, но она была дома, ее гладили. Так он сидел и терпеливо ждал Терри, обдумывая, как всего верней подобрать ключ к этому тихому, непонятному ученику.

Миссис Бейкер отлично умела доставить ученика в кабинет директора. Она ни во что не вмешивалась. Никогда не знала, зачем он их вызывает: карать или миловать; была с ними всегда вежлива, но в разговоры отнюдь не вступала. Терри-то, конечно, прекрасно понимал, почему его вызвали, и, по правде сказать, уже не боялся — теперь он скорее ждал худа от Леса и от одноклассников. И ничуть не сомневался, что мистер Маршалл ему поверит. Должен поверить. Ведь это правда. Он виноват только в одном: что не признался раньше, но при том, как все сложилось, конечно же, это простительно.

Миссис Бейкер постучала в дверь директорского кабинета.

— Терри Хармер здесь, мистер Маршалл, — объявила она, дождалась резкого «прошу», легонько подтолкнула Терри в спину, и он очутился в кабинете перед исполненным величия директором.

Маршалл начал со старого, верного приема, к которому почти всегда прибегал в подобных случаях. Он молча смотрел в раскрытую перед ним папку, и нос его под сползающими очками брезгливо морщился, словно там было написано такое, о чем порядочному человеку лучше и не знать. Ученик тем временем успевал осознать, где он находится, и с трепетом ощутить собственное ничтожество, а сегодня Терри должен был еще и разглядеть продуманно, как на сцене, расставленные улики. В такой позе директор пребывал обычно несколько секунд, тщательно выбирая миг, когда следует заговорить.

Выждав с полминуты, он поднял глаза от папки, снял очки, пристально посмотрел на Терри и пустил в ход еще один испытанный прием.

— Я полагаю, ты хочешь мне что-то сказать, — проговорил он.

Прием этот почти всегда удавался. Только самые закоренелые или уж вовсе ни в чем не виноватые не поддавались на этот вопрос, означавший для них, что директор все знает и просто дает им случай повиниться самим. Терри не составил исключения из правила. Он дозрел, как спелое яблочко, которое так и просится, чтоб его сорвали.

— Это вы про транзисторы, сэр?

Маршалл кивнул:

— Про транзисторы.

Прием и на этот раз удался.

— Да, сэр. Я правда про них знаю, сэр. — Терри помолчал, набираясь мужества, чтобы нырнуть в самую глубокую часть грязного пруда. — Один транзистор у меня дома, сэр, только я не виноват. Меня заставили.

Терри умолк. Ему нужен был какой-то отклик, проблеск понимания. Но лицо директора оставалось непроницаемым.

— Вот как? Продолжай, мальчик. — Руку, лежащую на столе, Маршалл прикрыл другой рукой и приготовился слушать.

— Понимаете, сэр, вчера вечером я поссорился с мамой и убежал к Новым домам… — Голос Терри не дрожал, но это стоило огромного труда; волна жалости к себе, что нарастала в душе уже семнадцать часов, вдруг нахлынула, вот-вот его поглотит, ее остановила лишь необходимость кое в чем солгать; но он щурился, стараясь удержать слезы, и говорил не очень внятно. Губы стали непослушными. — И меня поймали эти… — Он вдруг запнулся. После свидетельства старика Джарвиза двое чернорабочих уже не годились. Он чуть всхлипнул, чтобы запинка не показалась странной. -…Эти ребята, один большой и еще четверо, нездешние, у всех ножи. Они когда узнали, из какой я школы, стали меня про школу спрашивать. — Теперь слова хлынули потоком, и ему сразу полегчало. — Они заставили меня сказать, что у нас есть в школе… такое, чтоб им продать можно… и заставили провести их в школу и показать, где транзисторы. И меня тоже заставили один унести…

— Чтобы ты оставил себе?

— Нет, сэр…

— Чтобы продал?

— Нет, сэр, чтобы я тоже вроде с ними заодно и тогда не смогу про них рассказать…

— Вот как. А ты рассказал? Твои родители знают?

— Нет, сэр. — Терри понурил голову. Сейчас ему от этого стало не по себе.

— А что они пообещали с тобой сделать, если ты все-таки расскажешь?

— Понимаете, сэр, они сказали, они меня пырнут ножом… порежут… и еще сказали -никто не поверит, что я с самого начала не был с ними заодно.

— А ты не был?

— Нет, сэр! — с жаром воскликнул Терри, даже головой замотал, и глаза наполнились слезами.

— Ну, а что же ты сделал со школьным транзистором, который ты… который тебя заставили взять? — словно бы и дружелюбно и сдержанно спросил Маршалл; он все еще вел допрос, все еще не уверен был, что мальчик говорит правду: ребятам уже не раз удавалось его провести.

— Понимаете, сэр, я его спрятал в мусорный бак. Под пластиковый мешок… (Брови Маршалла подскочили чуть не к самым волосам, потом опустились.) Но он в порядке, сэр. Он не очень вымок.

— Вот как. — Маршалл надолго замолчал, нужно было подумать, разобраться в услышанном и мысленно определить, что еще следует выяснить и в каком порядке. Наконец он опять заговорил негромко, неторопливо, и коварный вопрос умышленно задан был в открытую: — А если бы мистер Джарвиз не увидел тебя при свете молнии, пришел бы ты ко мне сегодня утром, рассказал бы все?

Молчание залегло между ними, точно ледяное поле, суровое и холодное. Терри понимал, что, переходя это поле, недолго и поскользнуться и, даже если сказать правду, все равно можно не устоять на ногах. Он сперва не собирался приходить к мистеру Маршаллу, потом решил пойти, но решил слишком поздно: он сто раз мог все рассказать директору до всех угроз, которые прозвучали в классе. Нет, не знает он, как теперь ответить.

А Маршалл, пытаясь ему помочь, только еще все осложнил:

— А сегодня утром, когда шел в школу, ты хотел мне все рассказать или не хотел?

Терри проглотил сомнении. Надо ответить, это ясно, а все равно отвечать трудно. Он не доверял своему голосу — вдруг в нем нечаянно прозвучит вызов или стыд или покажется, будто ему уже на все наплевать, — и только покачал головой.

— Не хотел?

— Нет, сэр, — опасливо, тихо прошептал Терри.

— Вот как… — Директор наклонился вперед, чуть ли не лег на стол и тихонько, совсем как Терри, словно по секрету, спросил: — А что же ты хотел сделать с транзистором? Оставить его у себя?

— Нет, сэр! — Лед с треском лопнул. — Я вечером должен его отнести туда… тому большому парню. Он так велел.

— А если не отнесешь? — Маршалл мягко напомнил, что Терри еще не ступил на твердую почву.

— Тогда он меня ножом, сэр.

— Да что ты?

Директор выпрямился, по-прежнему ничем не выдавая своего отношения к услышанному, и стал спрашивать дальше:

— А как по-твоему, откуда они, эти ребята? Как их зовут, ты не знаешь? Или в какой школе учатся? Какие они с виду? Как были одеты? Полиции надо будет все это знать…

Но с первого же вопроса Терри только мотал головой. При том, какая опасность ему грозит, никто не вправе ждать от него ответов на эти вопросы. Маршалл должен это понимать.

— Не знаешь? Или не хочешь сказать?

Опять молчание, опять лед, теперь он тончайший, не выдержит малейшего нажима. Допрашивающий ощутил это и мудро решил пока держаться подальше.

— Еще одно. Сторож говорит, что один из этих ребят помог тебе перелезть через ворота, то есть тоже убежать. Если это правда, — а у меня нет оснований не верить словам мистера Джарвиза, — почему же он это сделал? Ведь перед этим он так худо с тобой обращался, а то, что ему было нужно, он уже как будто получил? — Руки директора покоились на столе, сложенные совсем как при молитве, но глаза смотрели пристально, настороженно.

На этот вопрос Терри ответил прямо и честно, как только мог, однако чувствовал — он и сам толком не понимает, почему Лес так поступил. Но ответ, вполне приемлемый, ясный и понятный, был прост:

— Он боялся, сэр, если меня поймают, тогда и его тоже найдут.

— Вот как, да. Разумеется. — И опять директор ничем не выдал своего отношения к словам Терри, только подступил с другой стороны: — А о телевизорах почему был разговор? Сторож говорит, кто-то кричал что-то про телевизор. Они что, думали унести один из наших телевизоров?

Терри помотал головой, наморщил лоб. Он удивился, еще когда услышал про это от полицейского.

— Извините, сэр, ничего такого я не помню, сэр. Они только кричали, чтоб вылезать в окна и бежать к воротам, и Л… один кричал мне, хотел помочь мне перелезть, я уже говорил вам, сэр…

Маршалл посмотрел на свои руки.

— Как, ты сказал, его зовут? — словно между прочим, спросил он.

Терри сжал губы, стоял молча, опустив голову. Его так не поймаешь. Он выложил все, что мог. И дальше не сдвинется ни на шаг. Никто и ничто его не заставит. Молчание длилось, длилось, словно ждали, чтоб разогрелся телевизор, но нет, ничто не заставит его сказать больше. Терри покорно ожидал следующего вопроса мистера Маршалла, а то и окончательного суждения. Быть может, даже приговора.

Наконец директор сам нарушил молчание, заговорил и вправду как настоящий судья. Голос его звучал ровно, сдержанно, снисходительно, но твердо, и в словах коротко и ясно подведен был итог всего, что произошло. Удалось ему это наилучшим образом, даже если так думал только он один…

— Хорошо, Хармер, — сказал он, глядя мальчику прямо в глаза, — быть может, я потом и пожалею об этом, но я склонен тебе поверить. Заметь: склонен поверить, а не то что уже поверил. Однако, если ты говорил правду, ты оказался в очень трудном положении. Ребята эти хулиганы, ты их боялся, и кто знает, как поступили бы на твоем месте другие. Вероятно, только ты сам можешь разобраться в себе и спросить свою совесть, насколько хорошо ты себя вел.

Но в эту минуту Терри слишком поглощен был другим: он пытался разобраться в словах директора. Что же это значит? За него Маршалл или потихоньку готовит новый удар? Видно, так до последней минуты и не поймешь. Терри даже наклонил голову набок и настороженно вслушивался в каждое слово.

— Итак, ты делал все, чего они от тебя требовали? — Терри кивнул, и директор продолжал: — Что ж, могу понять твой страх и, пожалуй, твое нежелание кому-либо об этом рассказывать… но, должен признаться, все-таки не нахожу, что все твои поступки извинительны. Мне трудно поверить, например, будто ты решительно ничем и никак но мог предотвратить случившееся…

Вот оно. «Значит, он против меня, — подумал Терри. — Господи, его бы туда, на мое место!…»

— …мне неясно, почему ты не мог закричать, позвать на помощь мистера Джарвиза или убежать от них…

«Вы что, смеетесь?» — едва не выпалил Терри: только раз, на миг, мелькнула такая возможность, в вестибюле, но…

— …или, уж если тебя так запутали, почему ты не мог рассказать своим родителям… и мне очень обидно, что ты и мне не решился рассказать…

(«Но я же хотел, я же как раз собирался…»)

1

— Я полагаю, ты уподобился вспышке молнии, которая тебя разоблачила. Тебе ведь известно, что та

кое молния? Это электрический заряд, который находит путь наименьшего сопротивления, ведущий в землю…

(«Это как?»)

— …в точности так ты и поступил. Ты тоже выбрал путь наименьшего сопротивления. Ты пошел самым легким путем, тем путем, на котором тебя ждала наименьшая опасность, наименьшие неприятности, наименьшие нравственные усилия…

(«Он спятил. Ведь я совсем извелся, все думал, что мне делать…»)

— Но, быть может, тебе кажется, что мне легко говорить, ведь не я попал в такое положение…

(«Вот это верно…»)

— И еще неизвестно, как поступал бы любой из нас, окажись он на твоем месте?

(«То- то и оно…»)

— Итак, не станем выносить окончательное решение, поверим тебе пока на слово. Но ты должен понять, что надо все рассказать родителям, и придется призвать на помощь полицию… в сущности, мы ее уже призвали. И должен сказать, я вовсе не намерен сидеть сложа руки и спокойно распрощаться с одним из школьных транзисторов. — Маршалл глубоко вздохнул и очень серьезно, в упор посмотрел на Терри. Теперь голос его звучал спокойно и печально: — Ты должен подумать о том, что сделал, Хармер, должен мысленно повторить все шаг за шагом и поразмыслить и спросить себя: «Правильно ли я поступил? Вел ли я себя на каждом повороте наилучшим образом по отношению к моей школе и, что самое важное, по отношению к самому себе?» Ибо на эти вопросы можешь ответить только ты сам… — Он еще несколько секунд смотрел на Терри, пока до того доходил смысл сказанного. — Ну, а теперь иди домой, Хармер, и достань транзистор из… мусорного бака, — ему даже трудно было это произнести, и чтоб к перемене ты вернулся. Ты меня понял?

— Да, сэр.

— О втором транзисторе пока говорить не будем, посмотрим, как развернутся события.

— Да, сэр.

— Скажи, мне не нужно никого с тобой посылать? Ты не натворишь опять каких-нибудь глупостей, а?

(«Глупостей?»)

— Нет, сэр.

— Ну, прекрасно. Вернешься — сразу ко мне.

— Да, сэр.

— Ну хорошо. Иди.

Терри кинулся вон чуть не бегом. Пускай директор недоволен его поведением, а все же наконец-то он рассказал кому-то, хоть отчасти разделил с кем-то тяжкий свой груз, и это такое облегчение, какого он никогда еще не испытывал. Надо попасть в настоящую беду, чтобы понять, как славно, когда всё становится на свои места или почти всё, подумал он. Чудесное чувство! Правда, стало на место еще не все, но ведь Лес знал, что его, Терри, чуть было не поймали. Может и догадаться, что его узнали или что-то его выдало. Ничего не поделаешь, хватит с Леса и одного транзистора, не станет он искушать судьбу — добиваться еще и второго. Да и все равно тогда будет поздно. Транзистор уже вернется в школу. Да и вообще, скорей всего он никогда больше Леса не увидит. А если и увидит, что ж, он ведь Леса не выдал, верно? После Маршалл, может быть, и заговорит опять о втором транзисторе, попытается нажать, но свое слово он уже сказал, что к чему, он понимает, так неужели станет поднимать шум? Уж наверно, сперва постарается уберечь Терри от опасности. И родители тоже… и полиция. Нет, это все позади, почти все. Наверняка.

Он вдруг почувствовал себя счастливчиком, которому выпал главный выигрыш в лотерее. Выбежал через запретный парадный ход и, как на крыльях, пронесся через стоянку для машин. Сейчас он вытащит транзистор, принесет и тогда, может, даже попросит Маршалла поговорить с классом. Чтоб ребята поняли и не злились больше. Возьмет и попросит. И тогда все опять станет хорошо. В новом порыве радостного, безрассудного облегчения он побежал еще быстрей. Так бывало, когда очнешься от того неотвязного страшного сна, а мама вот она, рядом: он звал на помощь, и зов услышали. Чудесно! Терри подскочил, крикнул: «Берегитесь, краснокожие!» — первый победный клич, который подвернулся на язык, — и выбежал из ворот на Фокс-хилл-род.

Маршалл сквозь жалюзи все это видел. Он хмурился, но, в общем, был доволен и, пожалуй, на том бы пока и успокоился, если бы к нему сейчас пришли какие-нибудь ученики, или предстояло срочно заняться школьным хозяйством, или надо было провести урок, тогда связывать концы с концами он стал бы после; но, к несчастью для Терри, целых двадцать пять минут до перемены делать было нечего, и он мог на досуге заново обдумать все услышанное, вот он и рассудил, что надо бы разрешить одно докучное сомнение. Пожалуй, он не все сделал, чтобы разобраться. При чем тут еще и телевизор? Здесь кроется какая-то загадка. И чем больше он думал, тем менее убедительным казалось ему объяснение Терри, почему ему помогли перелезть через ворота. Он перебрал в уме весь ход событий, как представлял его себе, и сосредоточился на рассказе Терри, от вполне правдоподобного начала — ссоры с матерью — до странного конца, когда ему помогли ускользнуть. Тут явно есть какая-то неправда. Что-то связанное с телевизором. Он думал и рассеянно, не видя, смотрел на лежащую перед ним разграфленную карточку с надписью «Теренс Джон Хармер». Перед глазами стояло это имя, а мысли перенеслись от школы к Новым домам, потом к воротам. Загадочная история. Судя по всем сведениям, мальчик из вполне приличной семьи, спокойный, ведет себя хорошо, никаких оснований ему не верить. В чем же тогда дело? И вдруг ни с того ни с сего Маршалла осенило. Вот же ответ, перед глазами. Буквально. Надпись на папке. Господи! Разумеется! Как же он раньше не понял?

Он поспешно схватил телефонную трубку и позвонил миссис Бейкер.

— Слушаю, мистер Маршалл?

— Будьте добры, миссис Бейкер, позвоните домой сторожу и узнайте, кончил ли он завтракать. Если кончил, я хотел бы еще раз с ним поговорить, пока не вернулся Терри Хармер.

— Хорошо, мистер Маршалл.

— И, пожалуйста, поторопите его. Мне надо еще кое-что выяснить, от этого зависит, как поступать дальше.

— Хорошо, мистер Маршалл, конечно.

Директор положил трубку, почти уронил над самым рычагом, мягко разжав пальцы. Потом сел и без помехи размышлял над загадочным поведением этого Хармера, пока наконец осторожный стук в дверь не возвестил, что пришел озадаченный Джарвиз.

— А, входите, мистер Джарвиз. Я тут хотел бы прояснить одну мелочь. — Маршалл встал и коротко указал ему на стул.

Сторож хорошо знал повадки директора и решил, что правильно растолковал это приглашение: если б тот шире повел рукой или даже положил бы ее на спину этого самого стула, значит, о чем-то хочет попросить, но если просто ткнул рукой, как сейчас, скорей всего, жди попреков. Джарвизу все еще было не по себе, оттого что, как он убедился на голодный желудок, жена забыла запереть дверь вестибюля, и он втайне дивился, почему до сих пор не слышно громов и молний. Может, вот он и пришел, час разноса. Покряхтывая, с преувеличенной осторожностью, дабы напомнить директору, как он изо всех сил старался для школы накануне вечером, он сел, расставил ноги, уперся руками в колени и поднял голову — воплощение готовности, осмотрительности и чувства долга.

— Насчет ребят, за которыми вы гнались, мистер Джарвиз, тех двоих, которых вы чуть не поймали…

— Слушаю.

— Вы сказали, вы были от них совсем близко и при свете молнии одного, в черной рубашке, довольно хорошо разглядели?

— Так точно, мистер Маршалл. — Сторожа отпустило; тут он себя чувствовал твердо. — Я за ними через стоянку гнался во всю мочь. Последний мальчишка вроде совсем выдохся, ну, думаю, сейчас у ворот его и схвачу, а дружок возьми да и перетащи его.

— Но видели вы его совсем близко, так что можете его описать?

— Да, верно. И полицейскому я его описал. Молния такая полыхнула, все видать стало, как днем. Только он ко мне спиной был, а не то я бы и личность его разглядел.

— Разумеется, и это прекрасно, что вы их почти догнали. — Директор ободряюще улыбнулся. — И вы еще сказали полицейскому, вы были так близко, даже слышали, как один что-то сказал, что-то кричал другому; вы говорили, один сказал что-то насчет телевизора?

Сторож с готовностью закивал, довольный, что может подтвердить что-то важное, не имеющее касательства к незапертой двери.

— Да, это большой парень сказал, точно. А за которым я гнался, он тонул бы — и то «помогите» не мог бы крикнуть… Совсем выдохся…

— Так что же именно сказал тот, большой? Не припомните ли в точности? — Маршалл опять наклонился вперёд, внушая глуховатому сторожу, чтобы он вспомнил услышанное.

Джарвиз закрыл глаза, наморщил лоб, повернулся здоровым ухом к директору, словно пытался снова услышать сейчас те слова.

— Ну, помнится, вроде чтоб скорей хватать телевизор. Только дождь хлестал, громыхало, так что наверняка не скажу.

— Да, разумеется, — сочувственно проговорил Маршалл и, словно адвокат, который задает наводящие вопросы свидетелю, продолжал гнуть свое: — Но телевизор они ведь не тронули, так? Даже не входили к ту комнату?

— Верно…

— И телевизор слишком тяжелый, громоздкий, его так просто не унесешь, тут без машины не обойтись, как по-вашему?

— Оно конечно…

— Что ж тогда, по-вашему, они имели в виду? Минута была критическая — вы вот-вот схватите одного из них, — с чего бы им в такую минуту обсуждать, как украсть телевизор?

Короткое, насыщенное сомнениями молчание.

— Не знаю, мистер Маршалл, — промолвил наконец сторож. — Откуда ж мне знать? — Он уже немного растревожился, не понимая, то ли защищаться, то ли нападать. Ведь он сделал все, что мог: гнался за воришками, и все, что услышал, доложил. Чего еще от него хотят? Что он еще мог сделать? Сказать мальчишке, мол, повтори, что кричал, а я запишу?

— Он крикнул слово «хватай», да?

— Вроде так. А потом чего-то про телевизор… «держи телевизор». — И вдруг голос его зазвучал на пол-октавы выше: видно, все это время в подсознании шла работа и вот на поверхность всплыло еще что-то. — Да, «держи», точно, что-то вроде «держи телевизор». — Еще одно важное слово эхом отдалось в закоулках памяти, и Джарвиз с торжеством выпрямился. — Да, «держи», — сказал он. — «Хватайся, держи телевизор», или вроде того.

— А что мальчишка в это время делал? Тот, который это крикнул? — Маршалл скупо, но с удовольствием улыбнулся.

— Руку он протянул этому, который поменьше, чтоб схватился за руку. И сразу его перетащил через ворота…

— Ну конечно! — Маршалл встал порывисто, картинно, победоносно, словно искусный адвокат, одержавший победу в суде. — Он хотел, чтобы тот ухватился за его руку или держался за нее, верно? А? «Держи»? «Держись»? — Он подбоченился, весело улыбался, блестя глазами. Будь это на сцене, Джарвиз непременно вскочил бы с криком: «Конечно! Конечно! Вы угадали! Вот это да, сэр!» Но ведь сторожу тем самым весело растолковали, что он и глух и глуп. И в ответ он только и сумел нехотя выдавить из себя негромкое:

— Да вроде так оно и есть.

— Но ведь не станет же он называть мальчишку «телевизор»? «Держись, Телевизор». Чепуха какая-то, да? — уже не опасаясь своей радости, не скрывая ее, продолжал директор.

— Джарвиз озадаченно кивнул.

— Тогда, может быть, вы слышали что-то другое? Слово могло означать телевизор, и вам, вполне естественно, так и запомнилось — «телевизор»? Ну, скажем… «телек»?

Сторож с минуту подумал. А потом изобразил на лице этакое вежливое «меня-теперь-уже-ничем-не-удивишь» выражение, с каким всякий раз, уже не надеясь понять, слушал, как на него кричит по-немецки жена. Вот и сейчас он совсем был сбит с толку. Чего все-таки директор добивается?

Маршалл мерил шагами небольшой кабинет — то перед Джарвизом, то позади него — и сложенными очками постукивал по ладони.

— А может быть, он крикнул: «Держись, Телек!» — тогда в этом как будто уже есть смысл? Или какое-то другое, похожее имя? А? Что-нибудь вроде «Терик»? Уменьшительное, как «Терри»? — Маршалл опять подошел к столу, остановился и пытливо посмотрел на сторожа — как тот отнесся к его словам, — но теперь он уже нимало не сомневался в своей правоте. — А? Терри — Терик!

Наконец-то Джарвиз понял, что к чему. Конечно. Точно. В этом есть смысл. В этом и впрямь есть смысл. Не то что в телевизоре. Он кивнул, крепко сжал и скривил губы — верный знак, что соглашается он не с ходу, а поразмыслив. Ох, и головастый этот Маршалл! Недаром он директор, а простофиля Джарвиз всего только сторож.

— Да, сдается мне, смысл есть, — раздумчиво сказал он. — Да, что верно, то верно… только если мальчишку и впрямь звать Терри…

Маршалл кивнул, улыбаясь, но уже иной, серьезной улыбкой:

— А если и вправду так, мистер Джарвиз, если и вправду так, тогда, разумеется, тут есть смысл, и еще какой, согласны? Куда больше смысла, чем кричать что-то насчет телевизора.

— Да, вроде так. Только…

— Да?

— Только если они дружки. Тогда это уж точно. — Джарвиз опять задумался. — Конечно, дружки, а как же? Вместе на такое дело пошли, и один другого поджидал, через ворота пособил перелезть. Это только близкие дружки так делают…

— Да, разумеется. Я думаю, вы правы. Так могло быть, только если они дружки. — Директор со вздохом надел очки и посмотрел на панку с надписью «Теренс Джон Хармер» — полное, непривычное имя Терри, которое и натолкнуло на мысль о другом сокращенном имени. — Вот видите, это-то меня теперь и мучит.

Джарвиз не понял. Но, в сущности, от него и не ждали понимания. Маршалл снова устало опустился на стул, в последний миг почти уронил на него свое тело, как перед тем телефонную трубку — на рычаг. Да, нелегкая, ответственная у него работа: насколько проще Джарвизу — он имеет дело с вещами, не с людьми.

— Да, я думаю, скорее всего так оно и есть, мистер Джарвиз… — Что ж, если обладать особым даром, естественно, что приходится им воспользоваться. И надо досконально знать ум подростка, чтобы суметь в такой истории докопаться до истины, подумал Маршалл и вздохнул с полным сознанием своей умудренности и ответственности. — Пойдите, мистер Джарвиз, смажьте синяк на щеке мазью. И скажите миссис Бейкер, как только вернется Терри Хармер, пусть пошлет его ко мне…

Оглавление

Обращение к пользователям