17

Из- за моросящего дождика все -судьи, полицейские, представители опеки, обвиняемые и их семьи — входили в здание суда, не заботясь о приличиях: выскакивали из машин и иного транспорта и, пригнув голову, впопыхах, так что развевались полы пальто и плащей, ныряли в подъезд. Но внутри тотчас забывали о стихиях, и в зале суда яркий верхний свет заливал всех мирным зеленоватым сиянием независимо от того, солнце ли на улице или гроза. Официальные лица восседали кто в форме, кто в костюмах и платьях и нимало не интересовались тем, что делается вне этих стен, разве что это, на их взгляд, могло сказаться на поведении обвиняемого. И только обвиняемым и их родным естественно было явиться в зал суда в мокрой верхней одежде.

В коридоре с плиточным полом перед залом суда по делам несовершеннолетних было полно народу. Полицейские без шлемов стояли сине-черными группками, хохотали, точно школьники, изредка оглядывались через плечо. Длинноволосый сержант-полицейский, какой-то очень домашний, озабоченно хмурясь, со списком в руках стоял у широкой зеленой двери в коридоре; все остальные толпились тут же — промокшие и сухие, мужчины, женщины, ребята всех возрастов; одни ребята испуганно озирались, другие мрачно насупились, и те и другие старались держаться подальше от своих взволнованных родителей; оставались в коридоре и два защитника — в черных сюртуках, лица блестят, в руках папки, большие сложенные листы бумаги, с мизинца и у того и у другого свешиваются розовые тесемки. Стульев не хватало, всего два-три, люди шаркали ногами, протискивались взад-вперед по узкому коридору. Таково уж было это учреждение — тут неизбежно смешивались те, кто знал здесь всё как свои пять пальцев, и те, кто не знал ничего, и сегодня, в среду утром, здесь все было почти так же, как всегда, когда по требованию закона собирались люди, связанные с местным правосудием.

Глэдис и Джек Хармеры отошли вместе с Терри в угол, подальше от этой толкучки снующих взад-вперед людей. Терри пытливо осматривался и уже углядел полицейского, который застукал его на ограде с транзистором; тот стоял к ним вполоборота и курил. А Джек заметил полицейского в штатском из Бюро по делам несовершеннолетних, который заходил к ним домой, и кивнул ему.

Глэдис увидела их обоих впервые, с тех пор, как они непрошенно вмешались в жизнь семьи Хармеров. Она стояла, отгороженная своими мыслями от шума и толкотни, и вспоминала, как в тот вечер они встретились возле доков с патрульной машиной; они увидели Терри и помахали, чтоб остановить ее. Полицейский разговаривал довольно вежливо, но без обиняков, и, когда он предложил им следовать за его машиной в участок, а Терри оставил у себя в машине вместе с другим мальчиком, она думала, Джек заплачет от огорчения, что тот лишил его отцовского права поговорить с собственным сыном и вот приходится ехать по улицам и видеть только затылок Терри.

С грустью вспомнила Глэдис, как полицейский сказал, что это дядя Чарли попросил его поискать Терри, и как уязвлен был Джек, стал со стариком еще холодней прежнего, и тот уже три недели у них не бывает. Какая нелепость, подумала она, что попытки дяди Чарли помочь им только еще больше отдалили его от их семьи.

Полицейский из Бюро по делам несовершеннолетних тоже разговаривал без обиняков, но скорее дружелюбно, чем просто вежливо. В подбитом мехом автомобильном пальто, он сидел на диване, где перед тем сидел мистер Маршалл, пил чай и всем своим видом говорил, что хотя чашкой чая его не купишь, но он искренне огорчен случившимся.

— Прежде всего поймите, — объяснял он, — что ваш Терри не преступник… даже если он участвовал в этом по своей воле. — При этих словах по крайней мере две пары бровей взлетели вверх. — К мальчику моложе четырнадцати лет нельзя относиться как к преступнику: в глазах закона он еще ребенок, и сегодня считается, что его нужно не наказывать, а скорее воспитывать. Однако, — и он внушительно посмотрел на Терри, — это вовсе не значит, что в особых случаях мы не настаиваем на условном осуждении или даже на том, чтобы в его же интересах виновного забрали от родителей…

При этих его словах Джек закашлялся над чашкой остывшего чая, а Терри растерянно, беспомощно обвел глазами родную комнату, где обычно собиралась вся семья.

— Никто не хочет применять такие суровые меры к Терри. — Полицейский отставил чашку с блюдцем и принялся свертывать сигарету, а Джек тотчас подхватил с телевизора пепельницу. — Обычно такие дела дальше меня не идут, разве только школа требует суда. Если бы Терри признался, какова действительно его роль в этой истории, я бы запросил в школе докладную записку, поговорил бы со всеми вами и уже знал бы наверняка, что Терри никогда больше не сделает подобной глупости. — Голубые глаза его внушительно уставились на Терри. — Тем бы все и кончилось. Ни штрафа, ни суда, ни позорного пятна.

Комната наполнилась ароматом табака, который всегда курил отец Глэдис. Запаха этого она не слышала уже много лет. И сейчас, в такую трудную для их семьи минуту, он принес удивительное, неправдоподобное ощущение: все обойдется. Запах табака успокоил ее даже больше, чем слова.

— Однако Терри не признает себя соучастником. — Полицейский уперся локтями в колени, опять серьезно посмотрел на Терри, желая, чтобы мальчик хорошо его понял. — Ты говоришь, тебя силой заставили в этом участвовать, по крайней мере в первом налете… (Терри кивнул.) Тогда этим займется суд по делам несовершеннолетних. Еще и потому, что вместе с тобой обвиняется другой мальчик. — Он улыбнулся. — Но на твоем месте я бы не волновался, Терри. Очень многие ребята запутываются в разные истории помимо своей воли. Для того и существуют наше бюро и суд, чтобы вовремя их вызволить.

Было это три недели назад. И вот Терри очутился наконец в здании, которое так часто представлял себе за последние три недели — две школьные и неделю пасхальных каникул. Оно оказалось смесью всех залов суда, какие он видел по телевизору, и все-таки совсем другое. А в эти три недели, несмотря на успокоительные слова полицейского, двадцать одну ночь он ворочался с боку на бок и не находил себе места, двадцать один день маялся от неуверенности и дурного настроения.

Маршалл оказался не так уж плох. Поскольку и второй транзистор вернули в целости-сохранности и отец Терри стоял за сына горой, Маршалл держался с Терри более или менее по-человечески, если вообще о нем можно так сказать. Разговаривал он с Терри за это время лишь однажды, в коридоре, сказал что-то вроде: ты, мол, вытянулся уже совсем как «твоя сестра» (не сказал просто «как Трейси», значит, ее слова здорово его задели), а в остальном держался по-человечески. Мистер Эванс — тот просто молодец: два раза позволил Терри играть за первую команду, и не его вина, что Терри сыграл не больно хорошо. А одноклассники, те, узнав, что его будут судить, стали относиться к нему даже с кой-каким уважением. Да, так что в школе неприятно было только одно: всякий раз, как мистеру Эвансу не удавалось сразу поймать передачу «Споем все вместе», все в классе оборачивались и глазели на Терри.

А сейчас хуже всего другое, даже тошно от этой мысли: с минуты на минуту сюда явится Лес. Неправильно это все-таки, что дело их разбирают одновременно, тем более что формально выходит — Терри против Леса. Лучше бы его судили отдельно, без всякого Леса. Незачем им встречаться. А Лес с матерью вот-вот явятся, и надо быть готовым к встрече — либо ответить, если Лес заговорит, либо не замечать его. Как полагается себя вести в этих случаях? Познакомить Леса с мамой? А как поведут себя матери? Станут вежливо беседовать или выцарапают друг другу глаза?

Терри не сводил глаз с верхней площадки лестницы. Народу все прибывало. Он ждал, и сердце стучало, в горле пересохло. И вдруг до него заново дошло, что означает все предстоящее и для него и для того, кого он со страхом ждет. Да, конечно, суд будет ох как неприятен ему, Терри Хармеру, но ведь Лесу придется куда хуже. Терри-то после суда наверняка вернется с родителями домой, и там они всей семьей будут зализывать раны и постараются все это забыть. А Лес? Сюда он придет с матерью, но, если верить словам того полицейского, уедет отсюда без нее — в Борстал или еще куда-то. Терри закрыл глаза, прислушался, как гудит в ушах. Но ведь Лесу поделом, он же сам виноват. И потом, разве это не к лучшему? Он будет подальше от своей жуткой мамаши, хоть и лишится и своей берлоги в том брошенном доме. Так стоял Терри возле родителей, думал свои думы и опасливо ждал прихода Леса.

И вот Лес появился, сразу видно — перепуганный насмерть; даже и вообразить нельзя, что его, такого, кто-то прежде мог бояться. Он еще не предстал перед судом, а уже оказался виноват, оттого что чуть не опоздал. Терри вызвали, назвав его полным именем, полное это имя стояло в списке сержанта у дверей; и сразу же нетерпеливо, глядя то на часы, то вправо и влево по коридору, сержант несколько раз выкрикнул:

— Лесли Джон Хикс!

— Надеюсь, этот мерзавец явится, — сказал Джек Хармер. — Не хватает еще, чтоб после всего отложили слушание…

— А это возможно? — спросила Глэдис. — Разве они не могут разобраться с одним Терри? Он уже и так натерпелся…

— Нет, с одним нельзя. Обвинение-то одно, значит, дело должно слушаться при них обоих.

Едва Терри увидел испуганные глаза Леса, он понял, что напрасно опасался этой встречи. Он все-таки пришел, хоть и опоздал. Хармеры-родители обрадовались, но такой у него был жалкий вид, что Глэдис невольно спросила:

— Это он и есть, Терри? Тот самый, который тебя запутал в эту историю? Трудно даже представить, что он способен тебя запугать.

Терри багрово покраснел. До того Глэдис видела только затылок Леса в патрульной машине, а в участке его до прихода матери препроводили в другую комнату. А сейчас, худой, в коричневой куртке под кожу, в серых брюках вместо подвернутых снизу джинсов и в обычных туфлях, а не в больших грубых башмаках, он выглядел как самый обыкновенный благонравный школьник, каких встречаешь на каждом шагу утром во время каникул. Но, когда он подошел ближе, полицейские наметанным глазом увидели даже в этом рассеянном свете и нездоровую нечистую кожу, съёженную вокруг глаз от привычного злого прищура, и редкие волосы (примятые дождем, они казались еще реже), и потупленный взгляд, и руки, одна — в кармане куртки, другая нервно прикрывает шею. Трудный, опасный, отчаянный малый, от такого знай жди беды, читалось в их взглядах; а потом они отвернулись, опять стали со вкусом толковать о своих полицейских делах, радуясь в душе, что таких вот малых им надо только ловить, а уж как быть с ними дальше, слава богу, решают другие…

— Лесли Хикс?

— Да, это он, — с вызовом отозвалась вместо Леса, подходя следом, крохотная женщина с волосами черными, как вороново крыло.

Терри не верил своим глазам. Совсем не та крупная прокуренная блондинка, какой он в воображении рисовал себе мать Леса. Эта женщина со вкусом одета, в танкетках, чтоб казаться выше, и очень хорошенькая. Она с виду гораздо моложе его собственной мамы. И совсем она не вяжется с Лесом, никак не вяжется. Терри смотрел на эту женщину, вспоминал ее дом, и смутные его чувства наконец прояснились. Если она любит, чтоб ее окружали красивые вещи, на которые приятно смотреть, не удивительно, что у нее никогда не находится времени для бедняги Леса. Таким ребеночком разве похвастаешь?

Дверь в зал суда отворилась, и сержант призвал всех не шуметь; все, кроме полицейских, тотчас притихли.

— Теренс Хармер и Лесли Хикс! — Он осмотрелся, подождал, чтобы вызванные подошли к нему. — Пройдите сюда. Да, родители, пожалуйста, тоже. Идемте.

Мальчики и родители прошли в дверь, словно все они заодно и против судей, и сержант прибавил тихо, доверительно:

— Вы, ребята, вперед, к тому большому столу. Родители сядут позади. Несовершеннолетних мы на скамью подсудимых не сажаем.

Все пятеро гуськом прошли в зал, освещенный зеленоватым светом, Хармеры-родители и мать Леса чопорно кивнули друг другу, мальчики старались друг на друга не глядеть и смотрели прямо перед собой, точно солдаты на параде. Глэдис подняла глаза, увидела массивную скамью подсудимых, на стене — герб, вокруг мрачно-торжественные лица и крепче сжала руку Джека. Тут все угнетало. Словно в больнице — от самой обстановки теряешь последнюю надежду отсюда выбраться.

Сержант, который выкликал мальчиков, теперь стоял рядом с ними и терпеливо ждал, когда седой человек за столом кончит перешептываться с двумя судьями, которые сидели выше. Седой повернулся спиной к залу, и всем видна была элегантная линия его отлично сшитого костюма, подходящего скорее для сцены, а не для обычной жизни. А судьи, наоборот, выглядели довольно буднично. То были мужчина и женщина. Мужчина сидел посередине, в кресле побольше. У него было глуповатое пухлое лицо, очки в роговой оправе, блейзер обсыпан перхотью; а женщина, тоненькая, бледная, выглядела еще неряшливей, волосы неприбраны, и, казалось, она только что ткнула где-нибудь в пепельницу недокуренную сигарету. Она то обводила глазами зал, то отворачивалась, чтобы прокашляться. Немного погодя секретарь суда закончил разговор с судьями, повернулся, сел в мягкое кресло и уткнулся длинным носом в лежащие перед ним бумаги. Воцарилась долгая тишина. Все ждали, когда секретарь приступит к делу. Судья-мужчина посмотрел в зал, широко улыбнулся кому-то, кто сидел среди представителей Бюро по делам несовершеннолетних, а его коллега кашляла прямо в лица сотрудников опеки.

Сержант, который ввел обе семьи в зал суда, почтительно молчал, пока секретарь не посмотрел на него сквозь очки в золотой оправе. Кивком он дал знак начинать. У мистера Пауэлла все всегда было хорошо подготовлено. Из опеки представляли все сведения, а если не представляли, на то имелись серьезные оправдания, и судьи могли не беспокоиться: им не грозили никакие задержки и заторы.

— Дело номер первый, сэр. Лесли Хикс и Теренс Хармер.

Карандашом сержант указал, который из мальчиков кто, и почтительно отступил.

— Лесли Хикс? — Мистер Пауэлл поднял голову, улыбнулся Лесу.

— Да, — негромко, угрюмо ответил Лес.

— Тебе пятнадцать, это верно?

— Да.

Улыбка секретаря несколько померкла, но опять засияла, когда он обратился к Терри:

— Теренс Хармер?

— Да, сэр.

— Тебе одиннадцать?

— Да, сэр.

Мистер Пауэлл на мгновение углубился в свои бумаги. Перелистнул назад страницу, желая что-то прояснить, потом обратился к обоим мальчикам.

— Так вот, вам предъявляется обвинение, — заговорил он тем исполненным терпения голосом, который приберегал лишь для того, чтобы объяснить что-либо один-единственный раз, — что вы забрались в Фокс-хиллскую школу с намерением украсть два транзисторных приемника, причинили школе материальный ущерб, исчисляемый в восемь фунтов, и скрылись вместе с транзисторами, которые затем были возвращены. Итак, прежде всего, понятно вам обвинение?

Оба мальчика кивнули, Терри поэнергичней, чем Лес.

Мистер Пауэлл повернулся к Лесу, словно священник во время венчания:

— Итак, Лесли, что ты ответишь суду? Делал ты все это или не делал?

Словно нетерпеливый жених, Лесли ответил еще до того, как выслушал вопрос до конца, — он судорожно кивнул.

— Да, делал, — негромко, хрипло сказал он.

— Благодарю, — сказал мистер Пауэлл.

Теперь он обратился к Терри:

— Итак, Теренс, что ты ответишь суду? Делал ты это или не делал?

Терри всем существом ощутил, как выпрямилась сидящая за ним мама, вот-вот крикнет, что он не виноват. Но вопрос так поставлен, что ответить на него нелегко. Тут требуется ответить определенно: «да» или «нет», но сказать «нет» — значит соврать, а сказать «да» — значит приравнять себя к Лесу.

— Итак?

— Да, сэр, — ответил Терри, — но…

— Минутку. Ты говоришь «да»?

Терри кивнул, и мистер Пауэлл написал что-то на лежащем перед ним листке.

— К объяснениям мы сейчас перейдем. — Мистер Пауэлл улыбнулся.

Вдруг он встал, повернулся спиной к внимательно слушающему залу, лицом к судьям.

— Все сведения у вас, сэр…

Потом неторопливо, скучающим взглядом обвел зал, кивнул полицейскому, чтобы включил свет, и сел, а тем временем — так показалось Терри — все в зале углубились в толстые пачки бумаг. Ни звука, только шелестят переворачиваемые почти одновременно страницы, точно в школе на экзамене; но вот один за другим они дочитывают, скрещивают руки на груди, поднимают глаза. Мистер Пауэлл успел пососать и разжевать таблетку (во рту у него была язвочка), а мальчики не сводили глаз с судей. Терри явно готов примириться с тем, что его ждет. Лес небрежно выставил вперед ногу — заранее знает, чем все кончится.

Теперь все взгляды вновь обратились на мистера Пауэлла, но он молчал. Он устремил взор в пространство, всем своим видом показывая, что заговаривать не собирается. Тогда судьи, стараясь избегать взглядов обоих мальчиков, зашептались друг с другом. Еще только раз они опять заглянули в бумаги. Потом женщина кашлянула, а мужчина заговорил.

— Так вот, мы ознакомились с материалами, — начал он хорошо поставленным голосом, теперь уже поглядывая на обоих мальчиков, — с вашими собственными версиями того, что произошло, с заключениями ваших школ и с заключениями сотрудников опеки о вас и ваших семьях.

Терри вспомнил, как из опеки приходили к ним домой: молодая женщина (на вид моложе Трейси) заглянула совсем ненадолго и явно была довольна тем, что увидела.

— Итак, Лесли.

Лес посмотрел на судью из-под полуопущенных век, в зеленоватом электрическом свете этот парнишка из квартала лондонских доков больше всего похож был на эскимоса.

— Ты признал себя виновным, так что свидетелей вызывать незачем. Ты ведь уже не первый раз попадаешь к нам в суд, правда? И даже не второй раз. Так вот, видишь ли, когда мальчики вроде тебя не хотят сами себе помочь, это нас всех очень сердит. Будет лишь справедливо сказать, что тебе предоставлены были все возможности исправиться. Школу ты забросил, так? — Судья помолчал, но ответа он и не ждал. — Так вот, Лесли, мы все-таки хотим тебе помочь, если только ты сам нам не помешаешь. Помочь можно было бы разными путями. Не стану обо всех говорить, но, ознакомясь со всеми материалами, мы полагаем, что полезнее всего тебе побыть некоторое время в исправительном доме. — Он опять помолчал. Видно было, он хочет сказать что-то еще, дать Лесу какой-то совет либо подробнее объяснить, чем вызвано такое решение, но, казалось, не находит слов. И вместо этого обратился к миссис Хикс, которой сделали знак, чтобы она встала: — Мы не считаем, что в настоящее время родительский дом самое подходящее для него место. Вы меня поняли?

Миссис Хикс кивнула, но не поняла.

— Поместить в исправительный дом «Кембридж» на два месяца.

Для Терри это прозвучало оглушительно, словно стук судейского молотка.

Лес и бровью не новел. Словно судья говорил не о нем. Миссис Хикс показали, что она может сесть.

Судья перевернул страницу, посмотрел на Терри — и у того отчаянно заколотилось сердце, он чуть не задохнулся.

— Итак, Теренс… или просто Терри?

— Да, сэр.

Джек и Глэдис Хармер встали.

— Так вот, Терри. По нашим сведениям, у тебя хорошая, любящая семья, за что, я надеюсь, ты благодарен родителям… — Он посмотрел на Терри так, словно это он одарил Терри любящими родителями. — Ты не пропускаешь школу, хорошо учишься, и директор о тебе наилучшего мнения. — Последние слова прозвучали громко и торжественно, словно поздравление.

Но Терри стоял с каменным лицом, будто выиграл приз, но не выдает свою радость. Странно, в суде научаешься воспринимать неожиданности и даже полную перемену жизни, никак не выдавая своих чувств. Лишь одна мысль молнией сверкнула в голове. Молодчина Трейси. Открыла Маршаллу глаза.

— И ты ведь говоришь, ты участвовал в этом не по своей воле, так? Что тебя заставили, вот этот мальчик и четверо других?

Терри кивнул, не смея взглянуть на Леса.

— Не слышу тебя.

— Да, сэр.

— Да. И кстати, не думай, что всем прочим… и тому, кто взял краденый транзистор, тоже, все это сойдет с рук. — Судья улыбнулся, как улыбался повар во время школьных обедов, когда пожаловались учителю насчет сладкого. — Но сегодня мы этим заниматься не будем. Мы с коллегой… — кивком большой своей головы он показал на женщину-судью, — готовы тебе поверить.

Терри вдруг стало необыкновенно легко, настроение вмиг поднялось, он себя почувствовал на седьмом небе; его словно и вправду подняло и понесло, будто на крыльях. И он ощутил, как воспрянули духом сидящие позади него родители.

— И все же мы бы хотели, чтобы одно обстоятельство ты нам, если можно, прояснил…

Шлеп! Его разом вернули на землю. Вот теперь начнется. Слишком уж все шло гладко.

— Мы можем попять, что побудило тебя отправиться за украденным транзистором к тому дому возле доков, но почему, когда полицейский застал тебя на ограде, ты солгал, не сказал, что Лесли тоже здесь? Нам непонятно, почему, если он тебе такой враг, ты на той стадии пытался его покрывать? Именно это ставит под сомнение все, что ты рассказал, именно это мешает нам от всей души… эти слова он произнес громче, с особенным чувством, — от всей души тебя оправдать…

Терри стоял и молчал. Ну что тут ответишь? Они же читали заключение. Неужто все еще не поняли, почему он не выдал Леса?

Он стоял и смотрел в пол. Когда стало ясно, что он не собирается отвечать, всех охватило замешательство. Тишина повисла тяжело, как мокрая простыня в безветренный день. Из коридора доносился смех полицейских.

Мистер Пауэлл еще не прожевал таблетку, но, желая вывести суд из тупика, все-таки заговорил:

— Пожалуйста, отвечай на вопрос, Теренс. — И чтобы ответить было проще, спросил уже другими словами: — Суд хочет знать, почему, если ты действовал не по своей воле, ты не сказал полицейскому, что Лесли Хикс в саду. Транзистор к тому времени был уже у тебя, стало быть, передав Хикса в руки полиции, ты бы ничего не потерял.

Терри не поднимал глаз. Смотрел, как блестят туфли, какой рисунок на паркетинах, как скользит по натертому полу красный паучок.

Судья спросил в дополнение:

— Может быть, ты все еще его боялся? Он запугал тебя, чем-то пригрозил? Если так, мы должны это знать.

Терри все молчал, все шарил взглядом по полу. Да, наверно, и поэтому, но это еще не вся правда, далеко не вся. Это еще не полный ответ. Ответить так было бы не по совести. Тут он услышал беспокойное движение в зале — люди кашляли, листали бумаги, словно пытались подсказать ему, как надо ответить на вопрос судьи.

— В этом дело, да? Ты боялся?

Медленно, едва заметно, надеясь, что второй подсудимый не увидит, Терри покачал головой — нет, мол, не то.

— Но послушай, Терри, — судья не сдержал досады, — ты говоришь, ты не по своей воле оказался в это замешан, и, однако, когда представилась возможность, не пожелал его выдать. Это понятно, только если ты его боялся. Боялся, что он с тобой расправится. Только этим и можно объяснить твое поведение, так?

Терри трудно глотнул. Он видел, судья старается ему помочь, но ничего у него не выходит. Он не понимает. Ну как он не может понять: ведь Лес же стоит здесь и слушает, и потому об этой последней подробности лучше промолчать; для всех лучше. Не может он больше сказать ни слова, ну как же они не понимают?

Опять ужасное чувство беспомощности, как в том страшном сне, когда за ним кто-то гонится, а он не может вымолвить ни слова, не может крикнуть, а мама и еще люди — вот они, рядом, и все равно не слышат. Вот и сейчас то же самое, только за ним не гонятся, а преследуют вопросами. И мама здесь, и папа, а все равно с судьей он один на один и не может выговорить ни слова. Почему его никто не вызволит?

— Тебе стало его жаль, да? — Это спросила женщина-судья. Ее душил кашель, но и кашляя, она неотрывно смотрела на Терри. Терри пожал было плечами, да как-то нерешительно. — В заключении говорится — когда полицейский спросил тебя, один ли ты здесь, ты сидел верхом на ограде и смотрел вниз, в сад. Ты опять посмотрел вниз, и в эту минуту другой мальчик сделал что-то такое, из-за чего ты решил его не выдавать. Тебя спрашивали, может, ты его боялся, ты покачал головой; значит, он не целился в тебя из пистолета, не грозил ножом, верно?

Она не продолжала, ждала ответа, и дождалась:

— Верно.

— И кулак тебе не показывал?

Молча, нехотя, едва заметно Терри покачал головой. Значит, ничего от них не скроешь. Все придется выставить напоказ перед всеми этими людьми, все до последнего, самое тайное, словно вся жизнь человека — спектакль.

— Что же он делал, Терри? — Она говорила мягко, убедительно; и не ответить ей было нельзя. Да она, видно, и так уже почти все поняла.

Терри опять смотрел себе под ноги. Не мог он поднять голову, слишком трудно было это сказать.

— Он… он… стоял у ограды и… скреб шрам на шее, пока… пока не разодрал до крови. — Терри запнулся, продолжал почти шепотом: — Понимаете, мисс, он просто смотрел на меня, мол, не говори, и еще старался улыбнуться…

В освещенном мирным зеленым светом зале долго стояла тишина. Лес переступил с ноги на ногу. Терри все смотрел на паркетины, они уже расплывались у него перед глазами. Представительница опеки уронила свою шариковую ручку и никак не могла ее подобрать.

Судьи склонились друг к другу. Но все остальные смотрели на Леса — все молча его жалели, он был сейчас в центре внимания, словно помешанный, которого можно обсуждать в его же присутствии. Наконец мужчина-судья поднял глаза, а женщина пригладила рукой волосы.

— Спасибо, Терри. Суд благодарит тебя. Полностью оправдан.

Вот и все. Судьи, представители опеки и прочие перевернули еще лист в лежащей перед ними пачке бумаг, а Терри с Лесом и их родителей полицейский вывел из зала.

Снова они оказались в шумной толчее коридора, и Леса с матерью ловко завернули в комнату с тяжелой, видавшей виды дверью. Но как раз когда Терри проходил мимо, упершись взглядом в затылок Леса, Лес обернулся и увидел его. Глаза прищурены, взгляд жесткий, редкие волосы, просохшие за время суда, опять встопорщились. Терри поспешно глянул на отца с матерью, потом снова на Леса.

— Будь здоров, Лес, — сказал он.

Лес поджал губы, потом надул щеки — сейчас плюнет Терри в лицо, но глотнул и презрительно усмехнулся. А может, это он так улыбнулся.

— До скорого, Чушка!

И их разделила тяжелая дверь.

Оглавление
Обращение к пользователям