Глава седьмая

Дома Сигизмунда неожиданно встретил запах съестного. Поначалу ему даже показалось, что он не к себе пришел. Уже очень давно никто, кроме голодного кобеля, его дома не ожидал.

Но кобель — вот он, вертится и подпрыгивает, извиваясь.

Из кухни застенчиво вырулила Лантхильда. Остановилась шагах в пяти, склонила голову набок и потупилась.

— Это что? — спросил Сигизмунд изумленно. — Ты что, никак, жратвы наготовила?

Девка стрельнула на него белесым оком и вдруг, шумно фыркнув, убежала на кухню. Запах проистекал оттуда.

Сигизмунд разулся и, не снимая куртки, пошел пошел следом. Кобель скакал вокруг, намекая, что нужно срочно идти гулять.

Титаническими стараниями Лантхильды кухня за время отсутствия Сигизмунда преобразилась. Горели все четыре конфорки, создавая немыслимую духоту. По стенам одурело ползало несколько крупяных молей. Мелькнула идиотская мысль позвонить в фирму «Морена» и сделать заказ.

Но главным было не это. А то, что Лантхильда, проявив нечеловеческое усердие, разобрала шкаф-пенал. Все те предметы, которые уже десяток лет вели автономное существование в недрищах шкафа, были безжалостно извлечены. И велено им отныне вести жизнь новую, не скрытую от глаз, но подвластную ей, юродивой девке.

Чего тут только не было! Рачительностью Лантхильды давно забытые крупы получили второй шанс.

…Когда-то, еще студентом, ездил Сигизмунд с партией геологов на Урал. Ездил недолго и, в принципе, бесславно. Но от того времени осталась у него пачка холщовых мешочков для геологических проб. Вот эти-то мешочки, забытые еще до брака с Натальей на дальней полке шкафа, были обнаружены хозяйственной девкой.

Не поленилась — пересыпала крупы по мешочкам. И развесила на веревку, протянутую поперек кухни, — ее Сигизмунд натянул в годы вечно мокрого младенчества Ярополка.

Мешочки тихо покачивались в восходящих воздушных потоках, отбрасывая таинственные тени.

— А это зачем? — спросил Сигизмунд, показывая на мешочки.

Лантхильда в ответ так похоже изобразила мелкого грызуна, что Сигизмунд зашелся хохотом. Больше всего девка была похожа на мышь-альбиноса, только очень крупную. И нордическую.

— В миина хуз, — сказал Сигизмунд важно, — нэй…

И сам изобразил грызуна.

— Не то, что в твоей землянке, — добавил он бесполезно.

Девка явно не поверила. Переспросила:

— Нэй?

И снова покусала широкими верхними зубами нижнюю губу, морща при этом длинный нос.

— Нэй, — подтвердил Сигизмунд. — Ей-богу, нэй. Нии, — добавил он для убедительности.

Девка сказала что-то. По ее тону можно было заключить: нэй так нэй, а мешочки пусть висят.

Сигизмунд решил пока не спорить. Лантхильда была упряма. Это он уже оценил, глядя на произведенные ею работы. Бидоны, вызывавшие у него почти мистический ужас, жалкие и прирученные, теснились у мусорного ведра. Рядом, выстроенные в каре, как декабристы на Сенатской площади, стояли литровые банки с окаменевшим вареньем.

— Выбросить? — спросил Сигизмунд. Шагнул, намереваясь сгрузить все это в ведро и вынести на помойку.

Лантхильда знала о назначении мусорного ведра. Вернее, знала о том, что вещь, попав в ведро, наутро исчезает из дома навсегда.

Заквохтала, схватила его за руку, принялась убеждать в чем-то. Видимо, в том, что это очень хорошие вещи.

И тут кобель перестал прыгать, вилять и обращать на себя внимание. Он встал посреди кухни, расставив лапы, поднял на Сигизмунда виноватые глаза и надолго пустил струю. Лужа расползалась все шире. Кобель становился все печальнее. Сигизмунд молчал. Знал за собой вину, но знал и вину кобеля. Так глядели они с кобелем друг на друга и скорбели. Ибо каждый поступил в меру своих сил и разумения.

Девка осуждающе поджала губы. Сказала что-то.

— Хундс, — пояснил Сигизмунд. — Чего с него возьмешь?

Кобель, наконец, отмучился. Попятился от гигантской лужи. Поглядел снизу вверх на Сигизмунда карим оком старого всепонимающего проворовавшегося бухгалтера-еврея. Вся скорбь мира глядела из этого ока. Пошевелил опущенным хвостом. И тихо-тихо убрался…

Ну ладно. По крайней мере, теперь можно не гулять. Сигизмунд пошел в коридор, снял куртку. Показал Лантхильде, где ведро и тряпка — пол подтереть. Та зашипела, но пол вытерла.

За мытьем рук Сигизмунд любовался на себя в зеркало. Очень был доволен. Вот и блаженную к делу приставил.

Обычно кобель выдерживал карантинный срок минут в десять, прежде чем появиться пред хозяйские очи после провинности. Но тут он робко замаячил почти сразу после того, как Лантхильда закончила приборку. Очень уж вкусно пахло.

Однако у Лантхильды он, похоже, надолго запал в немилость. Замахнулась, прикрикнула грозно:

— Хири ут!

Кобель понял. Повесив голову, смылся под сигизмундову табуретку и там затих.

Приготовленное Лантхильдой источало соблазнительные запахи. Источало оно их из гигантской латки, добытой в результате археологических изысканий. Латка принадлежала к сытной застойной эпохе, когда чугуна не жалели.

Где Лантхильда откопала сало — Сигизмунд старался не думать. В морозилке, возможно, что-то еще оставалось, мимикрически сливаясь со снежным покровом. А может, они с Мурром все подъели…

На сале был сварен горох. Не то очень густой суп, не то каша. Похлебка, словом.

Все это было густо приправлено чесноком и луком. Но посолено слабо. Почти пресно.

Сервировка тоже была знатная — две ложки. И все. Хоть бы тарелки поставила.

Сигизмунд выложил на стол купленный по дороге хлеб. Девка поглядела на хлеб, вздохнула почему-то горестно и, прижав к своему красивому свитеру, принялась резать ломтями.

Сели. Кобель под табуреткой шевельнулся и опять затих. Хотел гороха с салом.

Девкина сервировка предполагала совместное хлебание из латки. Лантхильда почему-то не начинала трапезы. Глядела на латку жадно, а на Сигизмунда жалобно и ждала чего-то. Сигизмунд, как дирижер, взмахнул ложкой и погрузил ее в горох. Лантхильда ждала. Отъел. Оказалось пресно. Встал, посолил. Отъел еще раз. А вкусно, понял вдруг Сигизмунд. Кивнул Лантхильде, промычал одобрительно.

Она рассиялась. Тоже ложкой двинула. И стали есть, черпая по очереди из латки, пока живот от сытости не надулся.

Поев, Сигизмунд неожиданно для себя шумно рыгнул. Смутился даже.

— Йаа… — удовлетворенно сказала девка. И тоже рыгнула.

Да. Багамские острова. Кокосы. Йаа…

Правду говорят, что уровень культуры определяется уровнем самого бескультурного человекоэлемента в системе.

А Сигизмунду вдруг понравилось быть самым бескультурным человекоэлементом в системе. Было в этом что-то… Сильное. Яростное. Исступленное. Можно, например, кулаком по столу стукнуть.

Взял и грохнул, аж ложка подпрыгнула. Лантхильда как-то испуганно засмеялась.

— Что? — ревущим голосом молвил Сигизмунд. — Охта? Боязно?

— Нии, — сказала девка.

Сигизмунд поковырял спичкой в зубах и капризно сказал:

— Лантхильда! Эклеров хочу!

Она молча моргала.

— Чаво-то хочу, а чаво — не знаю! Эх, Вавилу бы сюда, водки бы с ним, что ли, выпили…

— Нии, — сказала Лантхильда. — Вавила нэй…

— Сам знаю, что нэй, а все-таки…

Сигизмунд закурил. Кося на девку, медленно поднес руку к вытяжке. Включил. У Лантхильды на мгновение расширились зрачки, но с места не дернулась. Терпела, перемогая первобытный страх.

Сигизмунд выдохнул дым в сторону вытяжки. Похлопал Лантхильду по плечу.

— Ты, девка, это… нэй охта!

Он показал сигаретой на вытяжку.

— Йаа… — согласилась Лантхильда.

Кобель шумно выбрался из-под табуретки и разлегся посреди кухни. Молящий глаз на хозяина устремил — жрать хотел.

— Хири ут! — рявкнула на пса мстительная девка.

— Да ладно, ну его в задницу, — милостиво молвил Сигизмунд. — Пускай пожрет.

Лантхильда поджала губы. Мол, поступай, как знаешь.

Сигизмунд положил кобелю в миску гороха. Кобель, жлобясь и чавкая, принялся поглощать. Потом тоже рыгнул.

Выпили чаю. Побеседовали, как умели. Сигизмунд встал и тут же задел головой один из мешочков.

— Блин, понавесила!

Несколько секунд размышлял, не проявить ли деспотизм и не заставить ли девку все это снять. Потом просто отодвинул к стене.

…А готовить она умеет. Если учесть, что продуктов под рукой у нее почти и не было. Может, и не юродива вовсе, просто иностранка. Из иностранного таежного тупика.

* * *

Немного придя в себя от глинобитной гороховой сытости, Сигизмунд наконец вернул себе способность мыслить как оно и подобает человеку, честолюбиво метящему в мучительно нарождающийся «миддл-класс».

Во-первых, надо бы заставить Лантхильду все-таки вырубить ого. В экране бессмысленно и надрывно мололи языками одержимые страстью самцы и самки — шел сериал. Иногда его перебивала реклама. Образ жизни, в целом, нынче вечером предлагался такой: пожрал чипсов и кариесных сладостей, вставил себе тампакс — и снова томись от позывов вместе с Хосе-луисом и Пьетрой-Антонеллой. Половина действующих лиц была неграми. Это облегчало сложную задачу отличать героев друг от друга.

Лантхильда, как обычно, сидела носом в экран. Прилежно тщилась понять происходящее. Когда началась реклама зубной пасты о трех цветах, повернулась и укоризненно посмотрела на Сигизмунда. Он был так сыт, что даже устыдиться на смог.

…Итак, решено. Везем девку к окулисту. Делаем ей очки. Она после этого еще лучше готовить будет.

Деньги сняты. Остается только утречком погрузить девку в машину, довезти ее до какой-нибудь оптики. И обуть ей глаза.

Да, лучше утром, когда народу поменьше. Чтобы не позориться.

Надо бы разведку провести. На местности.

Да и вообще. Погода хорошая, выпал снежок. А не показать ли девке достопримечательности Санкт-Петербурга? Она, небось, дальше вокзала с бомжами и цыганскими беженцами и не бывала.

* * *

Шубку и сапоги надевала радостно. Не боялась, как в тот раз. Поняла уже, что плохого не замышляет. Сигизмунд придирчиво оглядел Лантхильду и даже доволен остался. Девка как девка, шубка ромбиками, сапожки без застежки, шапочка вязаная (натальина еще, лыжная), из-под шапочки коса на воротник вываливается. Коса у девки знатная. Целый отъевшийся удав Каа.

По скрипучему снежку прошлись. Дошли до Казанского, прогулялись под колоннадой. Колоннада Лантхильду впечатлила. Рукой трогала, голову вверх задирала, дивилась, но далеко от Сигизмунда отходить не решалась.

Однако экзамен выдержала. Под ручку ходит нормально. Прохожие не шарахаются.

Вышли на Невский. Прогулялись немного. У спуска в метро два ладных молодца били третьего мордой об капот. Не на самом Невском, конечно, а в сторонке, возле «Молодежного». Вернее, возле ресторана «Шанхай».

Лантхильда повела себя странно. Сигизмунду доводилось гулять с девушками по ночам и наблюдать подобные сцены. Наталья брезгливо морщила нос и требовала «уйти отсюда». Обычно он говорил ей: «От правды жизни не убежишь, Наталья Константиновна». Это ее злило.

Аська — та буйно вопила что-нибудь, и ее приходилось утаскивать.

Лантхильда же заинтересовалась. Безмолвно замерла шагах в трех, уставилась. На ее лице, освещенном разноцветными огнями, проступило явственное одобрение. Когда один из молодцев, почувствовав на себе пристальный взгляд, обернулся, Лантхильда сказала ему что-то и засмеялась. «Бык» сразу утратил к ней интерес. Будто пароль от нее услышал какой-то.

Сигизмунд опять насторожился. Может быть, девка все-таки связана с криминальной средой?

Он решительно взял ее за руку и почти силой увел. По дороге Лантхильда ему что-то с жаром объясняла. Несколько раз мелькнуло имя «Вавила». Еще был помянут какой-то «Скалкс». Один явно аналогичным образом обходился с другим. Похоже, в криминальную разборку Вавилы со Скалксом были каким-то образом замешаны также брозар с Аттилой.

— Тайга, — подытожил Сигизмунд.

Лантхильда с интересом озиралась по сторонам. Машины ее удивляли. Проходя мимо одной, припаркованной у тротуара, провела пальцем по капоту. Машина завопила, пульсирующе всверкивая фарами.

Девка в панике шарахнулась. Сигизмунд заметил, как в окне на третьем этаже сразу шевельнулась занавеска. Не угнали твою родимую иномарку, не угнали. Спокойно пей своего «Капитана Моргана» или что ты там квасишь.

На всякий случай взял Лантхильду за руку и поволок подальше от машины. Напакостив, девка бежала резво.

Прошлись по Итальянской улице. Вернулись по каналу. Спать не хотелось. Хотелось бродить. Все в ночном Питере сейчас к этому располагало.

А не покатать ли девку, коли уж так ее к автомобилизму тянет?

Решено. Из-под арки Сигизмунд свернул сразу к гаражу.

И тут Лантхильда неожиданно вновь явила безумие. Не хотела она к гаражу идти. Приседала, упиралась. За водосточную трубу схватилась — еле отцепил. Молила его о чем-то.

— Хво? — строго спросил Сигизмунд.

Получил в ответ пространное объяснение. Ничего не понял. Боялась она чего-то. Может, ее тут изнасиловали?

Сигизмунд велел ей ждать на месте, а сам пошел гараж открывать. Юродивая заметалась. Одной оставаться было боязно, а к гаражу идти она почему-то не хотела. Стала кричать ему в спину. В голосе появились истеричные интонации.

Сигизмунд опять к ней подошел.

— Ну хво тебе, хво?

К его величайшему удивлению, Лантхильда вдруг принялась лебезить. Схватила за руку, упрашивать начала. Он уловил знакомое уже «махта-харья Сигисмундс» и «микила Сигисмундс». То на Сигизмунда показывала, то на себя, то на дом — на «хуз», он же «разн». Там, мол, хорошо. То на гараж — там, видимо, плохо.

Что-то в гараже или поблизости от гаража вызывало у нее неподдельный ужас.

Рано обрадовались, Сигизмунд Борисович. Девка-то действительно с тараканами. «Быков» не боится, навороченные иномарки лапать — не боится. А вот к гаражу с сакральной надписью мелом подойти — страшится.

— Ну все, хватит.

Он взял ее за руку и потащил к гаражу. Она прошла два шага и начала упираться.

Блин.

Сигизмунд крепко прижал ее к себе. Чтоб не боялась. И потащил еще несколько шагов. И уперлась снова. Теперь уже намертво.

— Ладно. Жди здесь, — сказал Сигизмунд. Пальцем под ноги ей показал. — Здесь стой, поняла?

Лантхильда с растерянным видом смотрела на него. Сигизмунду вдруг стало ее жаль. Неподалеку из снега торчала какая-то палка. Вытащил из сугроба, вручил девке.

— Если что, отобьешься.

Лантхильда посмотрела на него как на полного кретина и отбросила палку. Сказала что-то. Вряд ли лестное.

Сигизмунд плюнул и пошел к гаражу. Поймал себя на том, что и сам начал чего-то опасаться. Полтергейста или это… инопланетян. Вампира там. Иное какое белоглазое чудо.

Пугливо обернулся к девке. Почти ждал, что сейчас в темноте у нее глаза красным загорятся. Знал ведь, что вампиров не бывает. Знал — но успокоило его вовсе не это обстоятельство, а своевременное воспоминание о том, что девка, не моргнув глазом, ела чеснок.

Лантхильда глядела на него замерев. Таращилась. Нормальные у нее глаза, светленькие. Очень даже и ничего. Если привыкнуть.

Сигизмунд вяло помахал ей — так Леонид Ильич, бывало, отбывая в дружественную Индию, отмахивал провожающему Суслову.

В гараже ничего сверхъестественного не обнаружилось. «Единичка» была. Коробки с ядами для тараканов — были. Кошачьи корма и «Восходы» — наличествовали. Разное барахло, какое обычно в гараже хранят. Мышь дохлая в углу обнаружилась. Иных достопримечательностей не имелось.

Сигизмунд опять плюнул. Да что такое, в самом деле. Скоро бойца Федора призовет — чертей по углам гонять. И отца Никодима в помощь. Роман «Инквизитор», блин. Один боец, один поп и один сумасшедший генеральный директор.

Выкатив экипаж, Сигизмунд запер гараж. Лантхильда стояла где велено, как стойкий оловянный солдатик.

— Ну что, садись, — позвал Сигизмунд. И пошел к ней, приглашающе улыбаясь.

Несколько мгновений Лантхильда смотрела на него, все шире раскрывая глаза. Потом вдруг завизжала не своим голосом и бросилась удирать.

— Стой! — с хохотом крикнул Сигизмунд. — Ты куда? Двала!

Вот ведь влип. И что теперь делать? Гоняться за визжащей дурой по собственному двору? На радость Софье Петровне и иже с нею? Собачник — он ведь, как молодая мать, всегда на виду.

Сигизмунд никуда не побежал. Встал у машины, небрежно облокотился, подражая позе какого-то американского киногероя (миллионера, конечно), и закурил. Побегает — вернется.

Двор не проходной. Захочет удрать — всяк мимо него бежать придется. Это гиподинамия в ней взыгрывает.

Некоторое время Лантхильды не было ни видно, ни слышно. Потом вдруг ее голос прозвучал у него за спиной.

Сигизмунд вздрогнул, утратив разом всю свою вальяжность. Подкралась. Вот мерзавка.

На втором этаже горел свет. Там маячила бабка. Вся извертелась, и так и эдак высовывалась. Бесплатное кино ей.

— Лантхильд, — сказал Сигизмунд как ни в чем не бывало, — гляди.

И на бабку показал.

Лантхильда долго щурилась. Потом вдруг разглядела. На ее лице проступило понимание.

И тут девка в очередной раз огорошила Сигизмунда. Не долго думая, она задрала подол своей шубки и махнула в сторону бабки открывшимся джинсовым задом. Бабка оскорбленно скрылась за занавеской.

Сигизмунд захохотал. А теперь пора сматываться.

Он сел в машину. Лантхильда тем временем вызывающе смеялась, глядя на бабкино окно. Сигизмунд открыл вторую дверцу: садись, давай. Девка замерла. Осеклась. Боязливо полезла.

— Осторожней! — рявкнул Сигизмунд. — Дверцу мне не выверни! На соплях держится…

Да, пора менять тачку, пора. Сейчас еще Вавилу выпишем, оденем-обуем, пропишем, потом брозара с Аттилой, затем Скалкса, чтоб было кого мордой об капот бить. И заживем веселой таежной семьей. Пить будем, не просыхая. Потом сядем. Всей тайгой. Потом выйдем. Радиотелефонов накупим.

Да ну!.. Он даже расстроился.

Лантхильда сидела в машине, с любопытством вертела головой.

Сигизмунд пристегнулся. Тщательно пристегнул девку. Ей это не понравилось. Забилась, как рыба на льду.

— Не балуй, — велел Сигизмунд. — Положено. Видишь — я тоже.

Показал на свой ремень. Она неодобрительно покосилась, но промолчала.

Он перегнулся через нее, как следует захлопнул дверцу.

— Ик охта, — заявила Лантхильда.

Сигизмунд легонько дернул ее за косищу.

— Нии, — сказал он.

— Ик охта, — упрямо повторила девка.

— Ну все, поехали.

Как только машина тронулась, Лантхильда заволновалась, заерзала под ремнем. За руль схватилась. Сигизмунд дал ей по рукам. Она испуганно съежилась.

Поначалу девка всего пугалась. Знаменитые красоты Северной Пальмиры покамест оставляли ее равнодушной. Сигизмунд похвалил себя за то, что решил заблаговременно покатать ее на машине — не хватало еще, чтобы она среди бела дня весь этот спектакль учинила.

Порылся в бардачке. Нашел конфету. Выдал девке. Она взволнованно съела.

Магнитофон включил. У Сигизмунда была одна заезженная кассета — героические увертюры Вагнера. Под Вагнера ночью хорошо ездить, когда машин мало. Можно грезить о великом. С лебедем, как Лоэнгрин, тусоваться и вот такой мечуган иметь. И всех разить — налево, направо, вверх, вниз… Прямо как у окулиста.

Опять-таки, нордическому духу девки Вагнер должен быть близок. Полет валькирии и все такое.

Пренебрегая правилами, свернул с канала налево на Невский. Мимо Дома Книги, под новогодними гирляндами, провисающими в темном небе связками небесных сарделек, по заснеженному Невскому, к Адмиралтейству. Там подсветка красивая.

У Адмиралтейства остановились. Вышли из машины. Лантхильда наконец забыла свои страхи. Приседала — смотрела. На цыпочки вставала, тянула шею. Подбегала к могучим нимфам, нагруженным сферами, потом отбегала. И непрестанно говорила что-то.

Сигизмунд стоял у машины, покуривал. За девкой наблюдал. Спросил ее вдруг:

— Что, никогда даже на открытках не видела?

Она недоуменно глянула и снова принялась любоваться.

Живем тут, мимо ходим каждый день, глаз, поди, замылился — не ценим ведь, среди какой красы отираемся, банально подумал Сигизмунд. А провинциалы — вон…

Когда подъехали к Зимнему, у Лантхильды уже не осталось сил изумляться. Пока они медленно проезжали мимо, неотрывно глядела в окно. Лицо у нее было молитвенное, как будто она погрузилась в неземной экстаз. Очень кстати пришелся и Вагнер, с тихой угрозой бурлящий в динамиках.

Из транса ее вывел горбатый мостик через Лебяжью канавку. Подпрыгнув и ухнув, девка изумленно квакнула и засмеялась.

Минули Летний Сад с заснеженной решеткой и затихшими зимними деревьями. Лантхильда молчала. Только руки тискала.

Сразу за Летним Садом их «подрезала» черная BMW. Сигизмунд едва успел притормозить, чтоб не поцеловать бээмвуху в задницу.

— Блядь! Пидоры черножопые! Права купили, ездить ни хера не умеют!

Девка визгнула.

BMW ушла вперед.

Совсем другим голосом Сигизмунд сказал девке:

— Все о’кей, Лантхильд.

Та мгновенно въехала в ситуацию. Погрозила исчезающей бээмвухе кулаком и вымолвила гневно:

— Унлеза срэхва.

Слово прозвучало неожиданно знакомо. Сигизмунд попросил уточнить, хво, мол, такое — срэхва.

Лантхильда засмеялась. Извернулась под ремнем, показала на свой зад.

— Срань, — перевел Сигизмунд. — Понятно.

Он дружески пожал ее руку, все еще стиснутую в кулачок, и они поехали дальше.

Сигизмунд прокатил Лантхильду до «Чернышевской». Возле «Чернышевской» развернулся и малыми улочками выбрался к площади Восстания. Снова провез по Невскому, а возле кинотеатра «Паризиана» (бывший «Октябрь») притормозил.

Претенциозная вывеска «Паризиана» раздражала, как и многое другое. Например, ассортимент киноблюд. Срэхва, а не ассортимент, прямо скажем.

Напротив угрюмо высился ресторан «Москва», забранный зеленой сеткой, — ремонтировался. А внизу, там, где когда-то был «Сайгон», тянулся неопрятный забор, размалеванный так называемой «кислотной» живописью. Перед президентскими выборами так были разрисованы все строительные заборы в центре города. Забор призывал «Борис, борись!» и еще что-то.

В бывшем «Гастрите» морковными огнями светился ресторан «Кэролс».

Он показал девке на забор, на оранжевые огни. Она послушно глянула. Опять восхитилась.

— Что, нравится? — недружелюбно проговорил Сигизмунд. — Это потому, что ты приезжая. Не знаешь ты ни хера…

— Хво? — спросила девка недоуменно.

— Конь в пальтхво, — проворчал Сигизмунд.

Впереди зажегся зеленый огонь. Сигизмунд тронулся.

Девка опять замолчала. По сторонам глазела. Вишь, во вкус вошла. Понравилось кататься. А страхов-то было, страхов!..

И не ведает нелепое созданье, что у этого паскудного забора и началась головокружительная девкина карьера в доме Сигизмунда Борисовича Моржа.

Потому что прежде это был Сайгон.

Сайгон. Господи, да что я знаю о Сайгоне? Я все время лгу себе. Я лгу о Сайгоне. Никогда и не был в том Сайгоне, о котором себе лгу. И вообще не знаю, что это такое. И никто не знает. Никто толком не знает.

Ну, приходил я сюда. Ну, пил кофе. По двадцать шесть без сахара, по двадцать восемь с сахаром. По пятьдесят шесть копеек двойной.

Стену подпирали длинноволосые, в неновой одежде, откровенно с чужого плеча, в грязных феньках. Обменивались тягучими новостями. «Как Джон?» — «Нормально». (Долгая пауза). Многозначительно: «Какие ПЛАНЫ на лето?» — «Ну…» (И опять долгая пауза).

А по слухам (нарочно интеллигентных девочек пугать) в доме напротив с подзорной трубой мент сидел. И всех на видео записывал, кто туда ходил. Чтобы потом арестовать.

»…И оказывал сопротивление при задержании, упираясь ногами в асфальт».

— Это вы мне?

— Да, да, тебе!

— За что?

— Поговори мне!..

Да нет, ничего я о Сайгоне толком не помню. Не приглядывался. Мимо ходил. Заходил. Пил кофе. По двадцать шесть, по двадцать восемь, двойной…

…Эх, кого там Федор рекомендовал от всех бед? Николай Угодник, благослови левый поворот! Гаишников, вроде, не видать…

Свернул на Садовую. Пора уж домой возвращаться. Накатались.

…Больше ничего ведь не помню. Просочился сквозь пальцы. Все казалось — приду, вгляжусь. Вспоминай теперь, зови обратно. Придумывай то, что не успел разглядеть.

Да что это было? Место, где можно было выпить кофе (по двадцать шесть, по двадцать восемь, двойной)? Образ мыслей? Стрелка? Нечто, растворенное в городском воздухе? Пуп земли? Место, где можно быть собой? И, что еще важнее, быть КЕМ-то, КРОМЕ САМОГО СЕБЯ? Тупик?

Нет, нет! Не то!

Но что?

ЧТО ЭТО БЫЛО?

«Сайгон в моем сердце», — подумал он с отвращением к себе. Господи, какая пошлость.

Он свернул на улицу Ломоносова, миновал скопление иномарок, обсевших тротуар со всех сторон возле престижного клуба «Пирамида». Одно из немногих новых заведений, которые не уродуют город. Напротив, «Пирамида» неожиданно облагородила жуткую дыру.

Возле клуба притулился реликт перестройки — один из последних видеозалов в городе. Порнуху катает, безымянный герой.

Я купил «Пирамида» штаны…

Я купил билет на видак…

Ах, Муррушка, прозорливец…

Но нету ходу Муррушке в «Пирамиду». Не купишь ты сюда билета. И, скорее всего, играть тебя сюда тоже не позовут. Зря ерепенишься. А вот какие-нибудь «Иванушки-интернэйшнл» — те да. Те — очень. Вон сколько понабилось благородных господ. Культура, блин. А ты — Сайгон, Сайгон…

У супермаркета «Космос» остановился. Вышел. Открыл дверцу девке.

Воды канала маслянисто мерцали. От них тянуло прохладным покоем. Мрачно глядела зеленая, как бы замшелая колоннада Казани. Темный лес. Вагнер точил последние капли.

Девка решительно полезла из машины. О ремнях, конечно, забыла. Испугалась. Изумилась. Перегнувшись через Лантхильду, Сигизмунд принялся ее отстегивать. Она дернулась. Он потерял равновесие и упал на нее.

Лантхильда нашла эту шутку удачной. Принялась ржать и хлопать его по спине.

В предбаннике супермаркета стояли курили охранник и один из продавцов. Бесстрастно взирали на барахтающихся в машине Сигизмунда с Лантхильдой. И не таких клиентов видали. Окрестные кабаки и не такое поставляют.

Выбравшись наконец из машины, Лантхильда опять чуть не выворотила дверцу.

И повел беспросветно плейбойствующий С.Б.Морж ненаглядную Лантхильдочку в «Космос». Приобщаться к культуре — так на всю катушку.

В супермаркете было пустынно и скучно. Бродил единственный покупатель, по нелепости превосходящий Лантхильду. Если судить по одежде, он явно не принадлежал к «миддл-классу». И даже в класс имущих вписывался с трудом. Наметанным глазом Сигизмунд определил секондхэндовское происхождение его куртки и брежневское — вязаной шапочки-пидоровки. А ведь тоже в Сайгоне кофе пил, небось. Но почему-то нас с ним это не роднит. А ведь как рассиропился, вспоминаючи…

За покупателем, придирчиво осматривающим мороженых раков, устриц в винном соусе и осетринку в вакуумной упаковке, шаг в шаг бродил работник супермаркета. Отслеживал, поди, чтобы тот не спер ненароком какие-нибудь анчоусы. Откровенно так отслеживал. Вам тут не Америка, где это делают исподтишка, через искусно замаскированную цветочками телекамеру.

Покупатель, видимо, давно привык ходить подконвойным. Не обращал внимания. Сердито рылся то среди кофеев, то среди пив.

Был недоволен. Не скрывал этого. Наоборот, выпячивал. Был небрит. Но, возможно, платежеспособен.

В последнее время, когда так называемые «простые люди» осмелели и перестали бояться супермаркетов — не говоря уж о том, что обычные гастрономы скуксились один за другим — подобных покупателей появилось довольно много.

Лантихильда, разинув рот, озиралась по сторонам. Наверное, ей казалось, что она в волшебном царстве. Сигизмунд даже ощутил легкую гордость за цивилизацию, им, Сигизмундом, уже освоенную. Помидоры там, бананы, киви всякие, ананасы.

Супермаркет, помедлив несколько минут, исторг из себя еще одного продавца. Тот приблизился к Сигизмунду, стал предлагать — купите девушке авокадо.

Сигизмунд холодно ответил:

— Уже купили.

В этот момент неопрятный покупатель наконец приступил к действу выбора. Открыл стеклянный шкаф, потащил оттуда пакет молока. Тут несуразная девка подскочила к покупателю и, тыча пальцем в пакет, убежденно сказала:

— Срэхва.

Покупатель угрюмо царапнул девку неприязненным взглядом. Ничего не ответил. Да и что тут ответишь? Прав мужик.

Сигизмунд подошел и ровным тоном проговорил:

— Не обращайте на нее внимания.

Был удостоен второго царапающего взора. Неприязненного и высокомерного.

Лантхильда не дала себя отстранить за здорово живешь. Она вырвалась вперед, выхватила у неприятного субъекта пакет и горячо заговорила. Речь ее была пересыпана словами «срэхва» и «милокс». Мол, срэхва это милокс…

Покупатель молча отвернулся к шкафу. Снова открыл стеклянную дверцу. Взял еще один пакет и безмолвно побрел в сторону кассы, цепляя корзиной полки и своротив пачку макарон.

Лантхильда в сердцах поставила милокс на место. Закрыла дверцу шкафа. Проворчала в спину уходящему «двалс».

Сигизмунд купил картошки, петрушки с укропом, масло и «Спрайт» в двухлитровом фуфыре — девку пузырьками пугать.

Бродя по супермаркету и любуясь интерьером, Лантхильда обвалила целую гору крекеров в целлофановых пакетах. Ну вот, начинается дурацкая американская комедия. В кино всегда думаешь: неужели у режиссера столь убогая фантазия? Если надо посмеяться, уронит что-нибудь в супермаркете. Ан нет, в жизни все точно так же.

Сигизмунд расплатился. Лантхильда с интересом смотрела на деньги. При виде монетки оживилась. Назвала монету «скатт». Купюры ее не заинтересовали.

— Иностранка? — спросила кассирша.

— Из Рейкьявика, — тихо ответил Сигизмунд. И решительно блеснул познаниями в языке: — Лантхильд, хири ут!

Лантхильда нехотя уплелась из супермаркета. К машине пошла.

— Заходите еще, — любезно сказала кассирша. — У нас заказано, раков привезут.

— Беспременно, — обещал Сигизмунд.

Девка топталась у машины. Пыталась дверь открыть. Удивлялась, почему не открывается.

Словом, вечер удался.

* * *

Видать, вчера Лантхильда здорово умаялась от впечатлений. В девять утра еще спала мертвым сном.

Озорства ради Сигизмунд пробрался в «светелку», где дрыхла девка, и решил будить ее по-таежному. Сделал тупую рожу и, глядя перед собой в пустое пространство, затянул глухо и монотонно:

— Стииг!.. Лантхильд, стииг!.. Стииг!..

Лантхильда сперва улыбнулась, а потом открыла глаза. Увидела Сигизмунда. Поморгала. Он увидел, как радость на ее лице сменилась скрытым разочарованием. Почему-то его это обидело.

— Яичницу будешь? — буднично спросил Сигизмунд. Хотя и знал, что она не поймет. Не дожидаясь ответа, ушел на кухню.

К диковатому виду кухни он уже попривык. Только вот банки с окаменевшим вареньем надо будет все-таки на помойку вынести.

Плюхнул на сковородку пять яиц и уселся с книжкой, которую почитывал по утрам за завтраком. Книжка была любопытная. Про то, как Колчак в космос ракету запускал. Альтернативная история. Сигизмунду нравился там один персонаж, как ни странно — большевик.

На кухню пришла девка. Сигизмунд, не глядя — готовность яичницы определил на слух — выключил огонь.

Лантхильда чинно села за стол, сложила руки. Изрекла:

— Нуу…

Господи, неужто по-русски заговорила?

Девка явно не понимала, что Сигизмунд делает. Он нехотя отложил книгу в сторону. Девка пугливо взяла ее в руки. Конечно, вверх ногами. Перевернула, посмотрела картинку на обложке. Там красномордые мужики с голубыми свастиками на буденовках тянули к читателю руки из заснеженной тайги.

Лантхильда подняла взгляд на Сигизмунда. На щеке у нее еще остался рубец от подушки. Но зубной пастой от нее разило и на верхней губе остались белые «усы».

Сигизмунд потянулся и вытер ей «усы». Сама ведь не сообразит. Позориться еще.

— Это, девка, произведение Андрея Валентинова, «Око Силы» называется, — сказал Сигизмунд, отбирая у девки книгу. — Ни к чему оно тебе. Все равно не одолеть.

На самом деле книга натолкнула Сигизмунда на хорошую идею. Дабы эффективно бороться с нечистью, которой кишели большевистские войска, автор породил дивную народность — дхаров. Дхары любую нежить мелко видели и все про нее знали. Обитали в тайге. И вообще их очень мало осталось.

Так чем плести, что девка из Рейкьявика, лучше уж отнести ее к малоизученной и фиктивной народности дхаров — и дело с концом. Никто не разберется, всем все по фиг.

Решено. Девка — дхарская беженка. Родственница. Только дальняя. Очень.

* * *

К машине Лантхильда уже попривыкла, видать. Подошла доверчиво, сразу дверцу стала выдергивать.

— Да погоди ты, — сказал Сигизмунд, отталкивая ее в сторону. — Не видишь что ли, заперто.

Погрузились. Благословясь, поехали.

— Нуу, — сказала Лантхильда, довольная. — Таак…

Она в точности копировала интонацию Сигизмунда.

Они ехали к Пяти Углам. Сигизмунд решил по центральным навороченным лавкам попусту не шариться. Все равно там ничего, кроме гонора, не сыщешь. Была у него на примете небольшая немецкая фирмочка с устрашающим чисто германским названием «Мильденбергероптик». В одно слово. Минуты две в свое время стоял, как дурак, читать пытался. Сто пятьдесят лет безупречной оптической деятельности. Трудовые династии. Месяца три назад Сигизмунд возил туда мать

— обновлять очки. «Мильденбергероптик» ему понравилась, невзирая на название.

Остановив машину перед магазином, Сигизмунд еще раз повторил:

— Право, лево, верх, низ.

И кулак показал.

Лантхильда без выражения посмотрела на кулак.

По магазину бродило два неприкаянных посетителя. Слепо щурясь, вглядывались в оправы. Продавщицы с отсутствующим видом дремали за прилавками, как куры на насесте.

Девка забоялась. Кругом были зеркала и слепые пустые глазницы оправ.

Сильно сжала руку Сигизмунда (они вошли под ручку, «как приличные»).

Сигизмунд подтащил упирающуюся Лантхильду к прилавку и вывел продавщицу из летаргии. Потребовал показать оправу. Продавщица несколько секунд глядела на девку, потом небрежно вытащила несколько оправ приторно-розового цвета. Оправы были из дешевых.

Сигизмунд к ним даже прикасаться не стал. Потребовал показать другую — тонкую, золоченую. Она стоила 415 тысяч.

Продавщица с сомнением задержала взгляд на лице Сигизмунда. И получила! Умел Сигизмунд глядеть леденяще и брезгливо. По устам злую улыбочку пустил. Предки в сейме, блин, заседали, орали там и ногами топали, Радзивилла какого-нибудь честя.

Вынула тонкую золоченую. Сигизмунд ее девке на нос пристроил. Лантхильда стояла неподвижно, от страха тяжело дышала. Глаза застыли, рот приоткрылся. Руки плетьми свесила.

Сигизмунд отошел на шаг, полюбовался. Продавщица вдруг шевельнула ноздрями и оживилась. Почуяла, что этот покупатель действительно дорогую купит. Куда более любезно предложила еще одну — за 470 тысяч. Сигизмунд с готовностью повесил на девку за 470 тысяч. Эта оправа, также тонкая и золоченая, была еще лучше. С завитком у виска. Неожиданно придала девкиному лицу не только ученость, но и некое новое обаяние. Изящество даже.

Сигизмуд попросил еще раз дать первую оправу, померил. Снял, померил вторую. Взял вторую.

— Заказывать будете? — спросила продавщица.

Сигизмунд сказал, что будет. Продавщица, не переставая выписывать чек, крикнула на весь магазин:

— Таня!

Из глубин магазина выплыла дева с усталым лицом, облаченная поверх свитерка с джинсиками в тоненький голубой халатик, имитирующий медицинский. Умирающе бросила Сигизмунду с Лантхильдой:

— Идемте.

Девка стояла как вкопанная. Сигизмунд взял ее за руку и повел. Она шепотом спросила:

— Хва?..

— Йаа… — сказал Сигизмунд. Тоже шепотом.

Лантхильда совсем закручинилась.

Таня посмотрела на них, полуобернувшись.

В кабинете было темно и тесновато. В углу стояла вешалка, кренившаяся под тяжестью таниной шубы.

— Раздевайтесь, — любезно сказала Таня.

Сигизмунд куртуазно вынул девку из ромбического леопардоида. Лантхильда пыталась возражать, мешать ему. Пришлось и ее одарить «антирадзивилловским» взглядом.

Таня с терпеливой усталостью ждала, пока клиенты перестанут ломаться. Сигизмунд глупо топтался с девкой у вешалки. Наконец стащил с нее шубку и водрузил на крючок. Скинул куртку.

— Готовы? — спросила Таня. И показала на кресло, имевшее сходство со стоматологическим.

Сигизмунд подтолкнул девку к креслу. Она пошла, несколько раз покосившись через плечо на леопардоида — не спер бы кто.

Уселась. Повозилась, устраиваясь. Вздохнула обреченно.

Сигизмунд притулился у выхода на старом продавленном сиденье. И готовился к сложностям.

Таня надвинулась на Лантхильду с чудовищной черной хреновиной для стекол. Лантхильда втянула голову в плечи. Что-то пискнула жалобное.

Со своего места Сигизмунд сказал спокойно:

— Не обращайте внимания, Татьяна. Делайте свое дело.

Татьяна водрузила на девку оправу-стенд, как окрестил про себя Сигизмунд черного монстра. Подошла к стене, потянула таблицу.

Сигизмунд понял: пора! Кашлянул.

— Да, Татьяна… — сказал он. — Тут такое дело… Понимаете, Лантхильд не говорит по-русски.

— Нуу… — сказала девка из-под оправы-стенда — видимо, имя свое заслышала.

Татьяна обратила к Сигизмунду измученное лицо.

— Что, совсем кириллицы не знает? У меня латиница есть.

— Латиницы тоже не знает. Она редкой народности, бесписьменной. Очень древней. Таежной, восточносибирской. Их на всем земном шаре семьдесят три человека осталось. Дхары называются.

Все оказалось значительно проще, чем думал Сигизмунд. Даже дхары, в общем-то, почти не понадобились. Унылая Татьяна, не поднимая вопроса о зайчиках и белочках, тут же повесила таблицу с разорванными колечками.

Затем подошла к Лантхильде и, печально-ласково воркуя над ее головой, принялась всовывать стеклышки в черного монстра.

Сигизмунд понял, что чувствует дрессировщик, когда впервые выводит своего ручного тигра на арену.

— Ну, Лантхильд, пора. Покажи, чему ты научилась. Верх, низ, право, лево.

Девка распевно повторила:

— Верх-нииз… право-леево…

— Отлично, — сказала Татьяна. Она заметно повеселела.

Взяв указку, пошла к таблице.

— Вы по ней постучите, Таня, — присоветовал Сигизмунд. — Чтобы внимание привлечь.

Таня поглядела на Сигизмунда с удивлением, но совету последовала. Постучала по первому колечку.

Девка сказала:

— Нииз…

— Она не видит, — сказала Татьяна. И пошла менять стекло.

Мурыжились минут двадцать. Выяснилось кстати, что девка действительно путает право и лево, потому что показывала она правильно. После всего, что Сигизмунд успел о девке выяснить, этому он не удивился.

Для контроля Сигизмунд предложил проверить Лантхильду дополнительно.

— Скажите, Таня, у вас таблица со зверюшками имеется?

— Да, — сказала Татьяна, — но ведь вы, как я поняла, дхарским не владеете?

— Собаки там есть? Кошки?

Татьяна кивнула.

— Свиньи? — добавил Сигизмунд.

Татьяна вывесила детскую таблицу. Вопросительно посмотрела на Сигизмунда.

— Покажите ей мелких собак, кошек и свиней, — сказал он. — Эти слова я по-дхарски знаю.

Татьяна вдруг фыркнула. Ей тоже сделалось смешно. Даже печалиться забыла.

— Лантхильд, хво? — вопросил Сигизмунд, когда указка ткнула в борова.

— Свиин, — поведала девка.

— А это хво?

— Хундс…

— А это?

— Мьюки…

— А это?

Пошли совсем уже крошечные, тараканоподобные зверьки.

— Гайтс, — сказала девка.

Сигизмунд подошел к таблице поближе. Он и сам со своего места уже не видел.

— Коза, что ли? Или врет она? Вы ей хряка покажите.

Указка перешла на свинью, которая была безошибочно охарактеризована девкой как «свиин».

Дальше Лантхильде показывали красные и зеленые пятна, определяли расстояние между глаз — оказалось, ужасно широкое, семьдесят миллиметров. Диоптрии у девки были серьезные: минус пять и минус шесть.

— Стекла толстые будут, — сказала Татьяна. — Вы уже подобрали оправу?

— Да. Золотую.

Татьяна поглядела на Лантхильду, которая все еще маялась в оправе-стенде и отдаленно напоминала инопланетянина.

— Тонкая плохо удержит толстые стекла.

— И что делать? — Сигизмунд вдруг почувствовал раздражение. — В чем ей ходить? В пластмассе этой розовой… как свиин?

Татьяна освободила Лантхильду от монстра.

— Дело ваше, — сказала она прежним унылым тоном. — Все в принципе решаемо. Поставьте пластиковые стекла, так даже лучше.

— Слышь, Лантхильд, — развязно обратился к девке Сигизмунд. — Пластиковые глаза тебе лепить будем.

Лантхильда не поняла, но на всякий случай важно сказала:

— Таак…

Татьяна с подозрением покосилась на Лантхильду, на Сигизмунда. Подвох почуяла. Спросила тихо:

— Что за дхары такие?

— Беженка дхарская, из тайги, — охотно объяснил Сигизмунд. — Дхары — они по Амуру живут. Там по соседству тунгусы, которые обманчжурились. Сейчас их самоопределение заедать стало, выдавливать начали дхаров. Ну а как тунгусские националисты ополчились, так и пошли беженцы дхарские…

— Они христиане, что ли?

Татьяна поглядела на девку с симпатией. Сигизмунд вспомнил почему-то обращенного в православие Федора и решил глобально разочаровать Татьяну.

— Язычница… Шаманистка.

— Ой! — сказала Татьяна. — До сих пор сохранились? — И на Сигизмунда поглядела отстраненно, как на зачумленного (ну точно из недавно обращенных в православие девица!)

Сигизмунд с удовольствием рассказал ей обо всем. О предках в сейме. О Радзивилле. О Понятовском. О Сигизмунде-Августе наконец! О Варшавском восстании «За нашу и вашу свободу!» — слышали?

О восстании Татьяна слышала. Из любимого детского сериала «Четыре танкиста и собака».

Ну вот, и укатал после восстания проклятый царизм сигизмундовых предков в дальнюю Сибирь, куда и Макар телят не гонял… А там — сами понимаете… дхары.

Татьяна покивала. Понимала. Дружба народов, невзирая на языческие заблуждения и полную нерусскоязычность.

— И вот упала как снег на голову. Из дальней родни. Ссыльные повстанцы роднились с дхарами — дхары-то поляков в одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году как братьев приняли… Об этом даже передача как-то была… По радио…

Тут из магазина снова донесся зов:

— Таня!

— Извините, — сказала Татьяна.

Сигизмунд поднялся, взял Лантхильду под руку и вытолкал из кабинета. Навстречу уже пер новый клиент — с отстраненной благожелательной улыбочкой нес брюхо какой-то «новый русский». Из не очень крупных.

Пока делались очки, Сигизмунд повел Лантхильду в кафе, благо рядом. Кофе с мороженым употреблять.

К кофе Лантхильда отнеслась вполне адекватно. Успела пристраститься. По просьбе Сигизмунда, сахара ей положили в два раза больше, чем в обычную порцию.

Мороженое девку изумило. Видать, туговато в тайге с мороженым. Впрочем, чего удивительного. Все деньги наверняка сходу пропиваются.

Поковыряла розовые и коричневые шарики ложечкой. Попробовала. Сказала:

— Иис…

— Айс криим, — подсказал Сигизмунд по-английски.

— Нии. Иис йах снэвс…

— Это тебе, девка, не сугробы жевать. Это мороженое. Мо-ро-же-ное.

— Иис, — тянула свое девка.

Тут Сигизмунд поймал маслянистые взгляды каких-то кавказцев, устремленные на Лантхильду. Нордичность девкина их манит. Своих баб у них, что ли, мало?

По счастью, эпизод с кавказцами ни во что не вылился, потому что был оборван совершенно дикой выходкой Лантхильды.

В кафе вошла семейная пара. Оба — явно околопенсионного возраста. Предки этих супругов, а может, и они сами в детстве, ездили на оленях по тундре. Это было видно сразу. Но они долго жили в Питере, между собой говорили по-русски и ничем в толпе не выделялись. Разве что чертами лица — широкими скулами, узкими глазами. Да еще неизбывной приверженностью к пышным меховым шапкам.

Они взяли себе кофе и сели за соседний столик. Начали о чем-то разговаривать.

Глядя на эту симпатичную пожилую пару, Сигизмунд втайне раскаивался, что возвел напраслину на целый народ и вешал Татьяне на уши лапшу, повествуя об озверевших от падения метеорита и вконец оманчжурившихся тунгусах.

От раздумий Сигизмунда оторвала девка. Под столом она вцепилась в его руку. Он поднял на нее глаза — она побелела, как сметана. Даже губы стали серые. Плохо ей, что ли?

— Ты чего? — спросил он.

Девка не отвечала. В ужасе косила глазом на мирных пенсионеров. Потом сползла со стула и на полусогнутых ногах, тихо-тихо, двинулась к выходу. Брошенный Сигизмунд вскочил и побежал за ней. Успел услышать еще, как кавказцы что-то сказали в спину — явно обидное — и заржали.

Сигизмунд поймал Лантхильду в десяти шагах от кафе. Схватил за руку. Рявкнул:

— Что?!.

Она показала в сторону кафе. Он не понял. Она еще раз показала на кафе, потом растянула глаза к вискам и в довершение пантомимы провела себя ладонью по горлу.

Они стояли на тротуаре. Народ обтекал их, многие оглядывались. Лантхильда тряслась от страха. Сигизмунд уже знал, что она не притворяется. Она никогда не притворяется. По крайней мере, все то время, что он ее знал.

Тут дикая мысль посетила Сигизмунда. А что, если все наплетенное им об озверелых тунгусских фундаменталистах — правда? Может, девка — действительно какая-нибудь дхарская беженка из тайги? Может, такие же раскосые у нее всю родню вырезали?

Да нет, бред. Кого чукчи могут вырезать? Они моржа-то подчас завалить не могут.

Стоп. О моржах ни слова.

Ладно, дома расспросит. Пора очки забирать.

К оптике надо было идти, слава Богу, не мимо кафе. Поэтому девка легко дала себя увести. По дороге обидчиво говорила что-то. Насколько понимал Сигизмунд, распекала его. За беспечность, видать, укоряла.

Получив заказ и расплатившись, Сигизмунд водрузил очки девке на нос. Вид Лантхильда обрела очень строгий. Глазами за стеклами похлопала. Потом подпрыгнула, забила в ладоши. Мрачноватые продавщицы невольно заулыбались. Самая неприветливая вдруг сказала:

— Заходите к нам еще.

* * *

По дороге домой и дома девка глядела на все с глубочайшим изумлением. На Сигизмунда то и дело поглядывала, будто в первый раз видит. На кобеля воззрилась. Даже засмеялась от радости.

То снимала очки, то снова цепляла их на нос. Сравнивала, видать. Перед зеркалом вертелась. Лоб хмурила. Вид имела важный, ученый.

— Ну девка, — сказал Сигизмунд, — ты теперь прямо Софья Ковалевская!

Лантхильда изящности сравнения не оценила. Сигизмунд прозревал, как бьется за гладким девкиным лбом незатейливая мысль: пыталась осознать, что же такое с ней, с девкой, произошло?

Сигизмунда осчастливить решилась с неохотой: сняла очки с носа и на него надеть пыталась. Сигизмунд очки отверг, проворчав:

— Ты бы еще на кобеля их нацепила, макака…

Девка с видимым облегчением вновь вступила в единоличное владение продукцией Мильденбергероптик.

Сигизмунд оставил Лантхильду осваиваться с новшеством и поехал в «Морену».

Как приехал, сразу завертелся. Светочка сказала, что звонили первые субарендаторы. Отказываются. Нашли себе получше. Сигизмунд сказал: «не очень-то и хотелось», но на всякий случай перезвонил — удостоверился и расставил все точки над «ы», как выражался в таких случаях боец Федор.

Почти тут же отзвонил ГРААЛЮ. Давайте, ребята, дерзайте. Путь свободен.

Потом ездили с Федором за кормами. Привезли в контору. Светочка спросила, можно ли ей отсыпать для кошки.

— У тебя же не было кошки, Светка?

— Котеночка завели, — поведала Светочка.

Сигизмунд только рукой махнул. Мол, котят таким дерьмом кормить…

Светочка прогрызла ножничками маленькую деликатную дырочку в боку бумажного мешка. Отгребла себе немножечко в кулечек.

— Да что ты как украла.

— Так ведь и украла, Сигизмунд Борисович.

— Ну так пойди и взвесь, а я с тебя потом в день получки вычту.

Светочка обиделась.

Сигизмунду было некогда утешать Светочку. Он почти сразу же уехал — развозить продукцию по точкам. В одном месте разругались. Разговоров о ничтожном конфликте хватило аккурат на всю дорогу до следующей точки, причем говорил в основном Федор, а Сигизмунд больше соглашался. Возмущался Федор цветисто, разнообразно и забористо, с примерами из своей армейской жизни, а также из жизни шурина. Слушать Федора было интересно.

Потом ездили за химикатами. Проезжали по Обводному каналу. Дорога здесь — мягко говоря… Всякий раз дивуешься, что в канал еще не полетел, решетку своротив. Печально закончить жизнь вот так, в жидком дерьме, именуемом водами Обводного канала…

Таковы были незатейливые мысли Сигизмунда. Федор же об ином вдруг задумался. Попросил остановиться минут на пятнадцать. Мол, в храм ему надо зайти. Потребность ощутил.

Сигизмунд любопытства ради потащился вместе с Федором. Вошли, сняли шапки, попривыкли к теплу и полумраку. Федор решительно перекрестился три раза и истово приложился к храмовой иконе. Сигизмунд прикладываться не стал, мял шапку, ждал Федора.

Федор явно не знал, чем еще в храме заняться. Постоял, повертел головой по сторонам. Потом еще раз трижды перекрестился и опять истово приложился к храмовой иконе. Решительно двинулся к выходу, нахлобучив шапку раньше времени.

Они вышли из храмового помещения на лестничную площадку, пересекли ее и зашли во второе крыло здания — на кухню. На кухне сейчас никого не было, кроме одной мрачной тетки в белом, обсыпанном мукой платке. Федор хозяйски оглядел помещение на предмет возможного возвращения муравьев. Муравьи не возвращались. На всякий случай Федор осведомился у тетки — как. Тетка подтвердила: неприятеля ни слуху ни духу.

По всему было видно, что Федора здесь знают. С кухни гнать не торопились. Наметанным глазом Сигизмунд мгновенно выхватил белеющий в углу «Восход-40»

— кошачий гальюн. Швейковские задатки бойца Федора приятно радовали сердце.

Мьюки имелась тут же — сидела, задумчиво глядя на собственный хвост. Была раскормлена и пушиста. В ответ на «кис-кис» Сигизмунда одарила его холодным, презрительным взглядом. Встала, потянулась и пошла куда-то по своим делам.

— Ну что, — бодро сказал боец Федор, — здесь, вроде бы, все в порядке. Идемте, Сигизмунд Борисович.

Сигизмунд неловко сказал «до свиданья», на что тетка никак не отреагировала, и они с Федором затопали вниз по лестнице.

— Я гляжу, Федор, ты здесь совсем уже своим заделался, — заметил Сигизмунд.

— Ну… хожу, — сказал Федор. — Взял индивидуальное шефство. Меня отец Никодим на исповедь таскал. Я вам, Сигизмунд Борисыч, так скажу: с парашютом прыгал ночью — ничего не боялся, а тут чуть не обоссался с перепугу.

— А чего обоссался-то? — спросил Сигизмунд.

— Сходите сами и узнаете, — ответил Федор нагло. И без всякого перехода осведомился: — А вы, кстати, хоть крещеный?

— Вроде.

— Вроде у бабки в огороде. Воцерковляться надо, не то пропадете. По себе понял.

И снова они медленно ползли вдоль Обводного. В районе «Красного треугольника», теперь просто «Треугольника», попали в пробку и заглохли вовсе. Постояли, позлились. И тут заметили, что судьба остановила их как раз возле большой железной двери с надписью «Скупаем книги». Всю жизнь живя в России, оба давно усвоили закон: не та надпись истинна, что золотыми буквами по граниту выбита, а та надпись истинна, что авторучкой да кривыми буквами на картонке накарябана. Именно так и выглядела надпись «Скупаем книги», почему и Сигизмунд, и Федор ощутили вдруг необоримое влечение к железной двери.

Кое-как притерли машину к тротуару, припарковались и решительно направились в помещение.

Лавочка гостеприимством не блистала. Дверь была мощной, за дверью громоздились и чудом не падали пыльные стопы увязанных на макулатуру книг: от желтых брошюрок Апрельских тезисов до глобальных собраний Карла Маркса и решений съездов КПСС.

Пролавировав между стопками, они выбрели в закуток, где имелись два крупных, ханыжистого вида молодых человека. Они о чем-то дружески беседовали, обильно уснащая речь матерком.

Сигизмунд с Федором быстро переглянулись. Сигизмунд сразу направился к полкам, ломившимся под тяжестью книг.

Федор повел плечами и пружинящим шагом направился к молодым людям. Те мгновенно прекратили разговор и воззрились на Федора. Явно узнали своего, потому что воззрились без напряга, почти приветливо.

Сигизмунд поначалу краем глаза поглядывал на Федора, а потом и вовсе поглядывать перестал. Боец делал свое дело споро, из закутка уже доносился приглушенный хохот (небось, про шурина рассказывал). Потом удивленное восклицание Федора: «Бля, мужики! Таракан! Они что, книги едят?» и после краткого, видимо, циничного разъяснения: «Ну вы, бля, даете».

…На полках стояли книги — те самые, за которыми в застойные годы гонялись, выстаивали очереди. Макулатуру собирали. Теперь на хрен никому не нужны.

Сигизмунд ходил, смотрел, рассеянно перелистывал. Дрюон, Кронин, Дюма, Моэм… Пестрая россыпь более поздней «северо-западовской» лабуды: все эти одинаковые переводные романы, где герои — явно от нечего делать — то и дело спасают Вселенную, чудом не лопаясь от гормонов… Абзац — подвиг, абзац — подвиг…

Из закутка гибким движением — как Шер-Хан из джунглей — выскочил на мгновение Федор. Был красноват и немного вспотел. Шепнул почтительно и интимно:

— Сигизмунд Борисович!.. Визиточку!.. — И чуть громче, явно на публику: — Ребята уж больно…

Сигизмунд вынул из кармана две визитки. Вручил Федору. Федор схватил и одним прыжком скрылся в джунглях. Оттуда вновь донеслись приглушенные голоса и взрывы мужского хохота. И с гормонами у ребят все в порядке, и здоровьичко еще не шалит…

Сигизмунд выждал еще с минуту, а потом недовольно, начальственным тоном буркнул:

— Федор!.. Время, время!.. Хочешь, после работы приходи и тренди, сколько влезет…

И, не дожидаясь ответа, стал пробираться к выходу. За спиной он слышал, как Федор торопливо прощается:

— Ну так, ребята, договорились. Все пучком, все пучочком. И пивка! Ну, конечно… Ага…

И по немыслимой траектории обогнув обреченного макулатуре Фридриха Энгельса, устремился за Сигизмундом.

Когда тяжелая железная дверь закрылась за ними, Сигизмунд с Федором хлопнули друг друга по плечу и дружно заржали. Отдышавшись, Федор перешел на деловитый тон.

— Слышьте, Сигизмунд Борисыч, я у них тараканов разглядел — отпад. Знаете, этих, с похотливой такой, тупой мордой… Они и там живут, где вообще жрать ничего. Я во че думаю: я к ребятам пойду, БТТ с собой немножко возьму… Одного отловлю для пробы и прилюдно казню. Для убедительности. Я к ним с пивком сегодня приду, договорился. На абонемент ребят поставим. Хорошие ребята. Мне понравились.

Они выбрались, наконец, из пробки и доехали до Лермонтовского. Здесь Сигизмунд остановился.

— Я в контору не поеду, — сказал он. — У меня еще дела в городе. Давай я тебя здесь высажу. Мне оттуда выбираться геморройно.

Федор вылез. Сигизмунд закурил и хотел было трогаться, когда Федор, нагнувшись, постучал по стеклу. Сигизмунд открыл окно.

— Что?

— Вы это, Сигизмунд Борисыч… Лукавый — он ведь хуже перуанского террориста, повсюду бомбы раскладывает. Точно проверено. Вы того… не тяните. Воцерковляться вам надо, Сигизмунд Борисыч. Хотите, я вас к отцу Никодиму отведу? Он вам лучше, чем я, объяснит.

— Подумаю, — уклончиво сказал Сигизмунд. Идти к сварливому попу ему очень не хотелось. — Ты, Федор, вот что… Арендаторы завтра придут, ты дверь им заколоченную открой. И вообще все там подготовь.

— Лады, — сказал Федор.

Сигизмунд щелчком выбросил окурок, поднял стекло и поехал. В зеркальце видел, как Федор молодцеватой походкой направляется к ближайшему пивному ларьку.

* * *

Аська открыла Сигизмунду дверь и с порога понесла:

— Ну, Морж, что за дела? Второй день жду, блин, вчера же обещал. Двое суток, как привязанная, сижу, как дура полная — жду, жду Все вы одинаковые: как чего от Аськи надо, так бежите, отбою нет, сидите — не выгнать, а как Аське что-то от вас нужно — так не дозовешься…

— Мне уйти? — спросил Сигизмунд спокойно.

Аська бранилась на пороге своей квартиры. Лицо со сна слегка помято, губы намазаны набекрень — нарочно, что ли, моду такую взяла? Выкрашенные зеленой краской волосы торчат во все стороны, как у чертика. Как только в метро ее пускают?

На ней были полосатые, желто-черные, гольфы для занятия аэробикой. Выше гольф торчали тощие коленки. Сверху Аську прикрывал белый свитер из толстой хлопчатобумажной пряжки. По свитеру в причудливом порядке были разбросаны плохо отстиранные пятна кофе, чая и томатного соуса. Ворот-щель был такой ширины, что свитер еле удерживался на аськиных плечах. Почти вся левая половина тела, до соска, высовывалась наружу. Ругаясь, Аська поддергивала свитер, пока он не переползал на другую сторону и не обнажал другую половину Аськи.

— Что ты, в самом деле, как маленький. Я сижу, как дура, жду, без холодильника, выйти боюсь, повсюду лужи…

Жрать у Аськи было, конечно, нечего. Бардак царил неимоверный. Квартирка у Аськи маленькая, однокомнатная. Комната — нелепо длинная, с загибом

—аппендиксом, который Аська очень удачно забила «многоуважаемым шкапом» — была завалена разной дрянью. Бросалось в глаза огромное количество пепельниц — от хрустальных, помнящих Хрущева, до старых консервных банок и битых горшков. По стенам висели афиши, имеющие прямое или косвенное отношение к Аське. Фотографии, изображающие Аську в многочисленных однообразных ролях. Запылившаяся пишущая машинка «Ятрань» со вставленным и уже пожелтевшим листком, где бессмысленно была набита буква «ДДДД». Куча пустых банок из-под кофе. У стены несколько гигантских полотен друга-сюрреалиста. Болезненные фантазии в крупных мазках перекипали через край, грозя хлынуть в комнату. Одна небольшая картинка висела на стене. В нее была вогнана кирка. Видать, наиболее продвинутое достижение друга-сюрреалиста. На другой стене, сладостным мещанским диссонансом, жались на позапрошлогоднем календаре трогательные котятки.

Сигизмунд огляделся. Аська закрыла дверь и, не переставая браниться, пошла за ним в комнату. Давненько не виделись они с Аськой. Считай, с лета. Кое

—что переменилось.

Во-первых, появилось несколько новых фотографий. На всех запечатлен один и тот же человек. Внешностью напоминает актера, который в 70-е годы на Одесской киностудии всегда играл бандитов. В крайнем случае — махновцев.

Человек на фотографиях ел, выступал с трибуны на митинге, веселился, как-то исключительно противно, хозяйским жестом, притискивая к себе Аську. Аська на снимке хохотала во весь рот и была неадекватна.

Сигизмунд показал на фотографии и спросил:

— А этот мудак — кто?

Аська обиделась. Оказалось, вовсе не мудак, а Алексей. Она, Аська, со своим Театром Принципиальной Жестокости летом участвовала в кампании по президентским выборам. Мол, не сдавайся, Борис!..

— А мудак-то этот — он кто? — вторично спросил Сигизмунд, специально желая разозлить Аську.

Алексей — он не мудак, сказано же тебе, Морж! Он организовал выступления ТПЖ в поддержку Бориса в своем районе.

— В каком районе-то? — лениво осведомился Сигизмунд. — На Ржевке, что ли?

Оказалось, в Сямженском.

— Господи! А где ж такое?

Аська затруднилась ответить, где это. Их туда привезли.

— Долго хоть везли? Можно по километражу высчитать?

— Да, — подтвердила Аська. Тут оказалось, что они всю дорогу беспробудно пили и репетировали, поэтому никто толком не отследил, сколько они ехали. Но ехали на поезде.

Короче, пленил Алексей доверчивую Аську. И сам пленился ею тоже. Несколько месяцев в ее квартире жил. Потом свалил. Аська сперва в отчаяние пришла и умереть желала. Сигизмунду за моральной поддержкой позвонила, но его, говнюка, дома не оказалось. На автоответчик наговорила. Кстати, получал послание?

Сигизмунд отмолчался. Аська все равно не заметит.

— Ну вот, представляешь, как дура, взяла бритву и пошла себе вены резать. Иду, а по радио Патрисия Каас поет… Или Мирей Матье? Хорошая такая песенка, просто чудо… Остановилась дослушать до конца. Невозможно не дослушать, вот что такое искусство, представляешь? — Аська нервно расхохоталась, отчего свитер едва не спал к ее тощим ногам. В последний миг подхватила. — Стою с бритвой в руке и слушаю песенку. А как дослушала, так и подумала: «А ну это все на хер!..» И не стала ничего себе резать. Теперь этой бритвой подмышки брею и еще кое-где, мне для роли надо, я тебе потом покажу… Хорошее лезвие, долго не тупится…

Театр Принципиальной Жестокости, где подвизалась Аська, существовал, к величайшему изумлению Сигизмунда, уже шестой год. Спектакли, в которых играла Аська, были похожи друг на друга, как блины, но Аська всякий раз взахлеб рассказывала о новой роли. Объясняла, с примерами из Фрейда, Грофа и Кастанеды, чем новая роль отличается от прежней. Сигизмунд разницы не замечал, что скрывал.

Главный режиссер театра был, по мнению Сигизмунда, злобный маньяк. Маленький, чернявый, с мокрыми губами под тараканьими усиками. Пробивная способность и жизнестойкость увеличивали сходство, взывая к инстинктам генерального директора «Морены». Аськин реж умудрялся примазываться к любому мероприятию: будь то фестиваль фейерверков, совместное с американцами и прочими пацифистами расписывание грандиозного деревянного забора на Петропавловской крепости или замена мэра губернатором. На все он отвечал очередным сценическим паскудством.

Аськины роли — как, впрочем, и все остальные — были бессловесны. Для издания звуков, преимущественно утробных или желудочных, по сцене бродили два бугая. Они либо мычали и создавали звуковую имитацию процессов жизнедеятельности организма, либо били в какой-нибудь железный гонг.

Сценический костюм имелся один на все случаи жизни: облегающее трико телесного цвета. Поверх трико рисовались те самые подробности, которые трико скрывало. Иногда в ходе действа трико снималось или — в одном очень дорогом спектакле — вообще яростно раздиралось в клочья. Иногда трико не снимались.

Сценографическое решение было нагло сперто мокрогубым режиссером у футболистов. Актеры назывались соответственно. Например, Аська была левым нападающим. Только однажды ей довелось побывать центральным полузащитником. Потом она долго рассказывала, что это дало ей совершенно иное чувствование сценического пространства и фактуры всего спектакля в целом.

Сигизмунд был вынужден таскаться на все ее премьеры, а после напиваться с коллективом в грязных и темных маленьких гримерках, где мужчины и женщины переодевались свально, подчас путая в полумраке шмотки. Аська как-то раз обнаружила на себе мужские трусы и долго хохотала, повторяя: «Входит и выходит, входит и выходит…»

Эти попойки традиционно сочетали очень плохой табак с еще худшей водкой и мучительным пробуждением наутро.

Последнее творческое достижение ТПЖ заключалось в том, что мокрогубый таракан решил обратиться к русской классике и поставить чеховскую «Чайку». В собственной интерпретации и сценографическом решении. Аська опять была левым нападающим. Уверяла, что это будет новое слово в искусстве. Репетиции почти закончены, по весне собираются везти опус сперва в сопредельную Финляндию, а там и по Европам.

— Крыску-то покажи! — оборвал Сигизмунд бесконечный поток аськиных рассуждений.

— Ой, она такая беленькая, маленькая, пушистенькая… — засюсюкала Аська. И вдруг напустилась на Сигизмунда — вспомнила: — А ты, Морж, шляешься неизвестно где, все тараканов моришь, а она мне провод у холодильника перегрызла… А скажи: вот где ты шляешься?

— На работе.

— А вечером? Вечером вчера где был? Небось, по блядям пошел?

— В гараже я был.

— В гараже он был! Небось, к Наталье поволокся, да? На поклон к ней, да? Она тебя, между прочим, не любит. Она тебя не ценит. Она тебя клопомором называет. И неудачником.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Сигизмунд. Больно уж похоже на Наталью.

— А мне так кажется, — безапелляционно ответила Аська и вдруг схватила его за рукав, потащила на кухню. — Пойдем Касильду смотреть.

— Касильду?

— Ну, это ее так зовут. Надо же ее как-то называть.

— А она откликается?

— Нет, конечно.

Они вошли на кухню. Что-то белое стремительно пронеслось по плите и обвально рухнуло за холодильник. Затихло. Потом вдруг завозилось, заворочалось.

— Что ты там, бегемота прячешь? Или Алексея?

Но видно было, что Аська уже прочно успела забыть Алексея.

Сели. Стали ждать. Вскоре шуршание возобновилось, и вдруг из-за плиты показался острый белый нос.

Нос деловито пошевелился. Затем показалась голова, снабженная круглым розовым ухом и красным глазом.

Голова помедлила. Следом за головой выволоклось круглое меховое туловище и длинный хвост.

Крыска протекла по плите под кастрюлями и уверенно направилась к тарелке с объедками.

— Какая шлюшка! — восторженно прошептала Аська.

Белесостью, длинноносостью, деловитостью и малоосмысленностью крыска неуловимо напоминала Сигизмунду девку.

Крыска ухватила засохшую шкурку от сардельки. Потащила. Когда Касильда с добычей поднырнула под первую сковородку, Аська неожиданно привстала и громко хлопнула в ладоши. Испугавшись, крыска метнулась к убежищу. Утеряла шкурку. Помедлив, вернулась. Снова зацепила зубами, поволокла. Шкурка застревала между конфорками, хрустела, мешала убегать.

Аська была в восторге.

— Давно она у тебя так жирует? — спросил Сигизмунд.

— Я же тебе говорила. Проела марлю на банке и утекла. Прямым ходом на кухню. Теперь на вольном выпасе. И кормить не надо. Только воду ей ставить.

— Она же гадит там, за холодильником.

— А я за холодильник не лазаю, — сказала Аська. — Не пахнет — и ладно.

Аська нагнулась и вытащила разгрызенный провод.

— Гляди, Морж, что сволочь сделала.

— Ядрен батон, — удивился Сигизмунд, — здесь же двести двадцать вольт.

— Ой, а ты не знаешь, какие они живучие! Она тут такое ест…

— Догадываюсь, — проворчал Сигизмунд.

— Вот лошадь от никотина дохнет. А эта — окурки погрызла и хоть бы хны. Грим объела.

— Какой?

— Белый. Для «Чайки».

— У тебя изолента есть?

— Это такая синенькая?

— Или красненькая. Или желтенькая. Как повезет. Пластырь, на худой конец.

— Я тебе паяльник приготовила.

Аська куда-то выскочила. Долго возилась в стенном шкафу. Грохотала. Обрушила что-то. Крыска тем временем опять высунула нос и совершила второй рейд к тарелке. Схитила корку.

Аська торжественно внесла ингредиенты для операции. Во-первых, паяльник. Этим паяльником прадедушка Аськи, остзейский немец, лудил кастрюли и тем кормился. Паяльник был гигантский и очень остзейский.

Во-вторых, научный прибор авометр со стрелочками, в черном пластмассовом корпусе. Этот был по сравнению с паяльником сущим новьем: ровесником Сигизмунда. По происхождению — австрийцем.

Родимая держава была представлена тонким игольчатым паяльничком, каким паяют микросхемы. Этот паяльничек сперла на заводе «Светлана» аськина тетка, передовик производства и ветеран труда. Она объясняла свой поступок тем, что с начала перестройки испытала глобальное разочарование в коммунизме. К тому же, тетку почти сразу сократили.

— Аська, — поинтересовался Сигизмунд, созерцая этот фантастический набор, — ты вообще что заканчивала?

Аська заканчивала ЛЭТИ. Причем шла на красный диплом. Не дошла совсем чуть

—чуть. А потом училась в разных студиях у Великих и Величайших Мастеров. Театральному Мастерству. Пластике…

Разговор опять накренился в сторону «Чайки».

Сигизмунд смотрел на Аську, испытывая потрясение и восторг. Она не просто закончила ЛЭТИ, она ухитрилась перезабыть ВСЕ. Притом, что в ЛЭТИ умели и любили вбивать в студентов знания. Намертво.

Сигизмунд взял в левую руку наследие прадедушки, а в правую — тетки.

— Аська, — задушевно молвил он, потрясая паяльниками, — ответь: что я собираюсь делать?

— Чинить холодильник.

— Сколько лет тебе, Аська, понадобилось, чтобы все перезабыть?

Под чутким руководством мокрогубого режа Аська уложилась в пятилетку.

Сигизмунд вернул Аське паяльники и начал скручивать проводки пальцами.

— Вся эта электротехника, Аська, — приговаривал он при этом, — есть наука о контактных явлениях… Пластырь дай.

Аська унесла научный прибор и паяльники. Принесла бактерицидный пластырь с зеленой марлей.

— Обычный пластырь у тебя есть? — спросил Сигизмунд.

Аська обиделась.

— Я лучший принесла…

— Где у тебя это барахло складировано?

Аська подвела его к стенному шкафу и обиженно отошла. Сигизмунд еще раз умилился. Родственники и предки Аськи работали в ремесленной области много поколений подряд. Перли обильно и со вкусом, с разбором, со знанием дела. Добро копили. Аська не расточала по лени и незнанию. Но и не пользовалась.

От дяди-плотника остались огромные зубастые ножовки, коловороты, рубанки.

Имелся — неведомо от кого — могучий разводной газовый ключ.

Но истинным шедевром коллекции был устрашающий колун. Сигизмунд показал Аське на колун.

— Подари.

— Это дядин топор, — отказала Аська.

— А что он у тебя такой тупой?

Аська подошла, провела пальцем по лезвию.

— Ой, правда затупился…

— А что ты им такое рубила, Аська? Виргинский дуб на дрова?

— Сам ты дуб. Я им иногда курицу рублю, когда разделывать некогда.

Сигизмунд нашел отменную изоленту на матерчатой еще основе, липкую — не оторвешь, разве что вместе с холодильником. Пошел, намотал, сколько надо. Потряс рулончиком у Аськи перед носом.

— Береги! Нынче такого днем с огнем не сыщешь!

Аська, поддергивая сползающий свитер, внимала, тщилась запомнить. Кивала.

* * *

— …Весь задник белый. Совершенно белый, как крылья чайки. Как экран. Как дородовое сознание. Чистая доска, tabula rasa, понимаешь? Звучит тибетская музыка, трубы такие гнусавые, длинные, их пять человек с трудом удерживают. Они ревут, имитируя работу сердца, легких и желудка, только очень громко. От этой музыки душа вся выворачивается. Эта музыка звучит двадцать две минуты, по секундомеру выверяется. Больше вредно для здоровья, меньше бесполезно. Она должна разрыхлить душу зрителя, чтобы он воспринимал.

И вот, Морж, представляешь — в эту унавоженную душу, в эту подготовленную пашню начинают падать первые зерна. На экране появляется лицо. Только лицо, проекция. Черно-белая. С подчеркнутой контрастностью. Половина лица — только слепой контур, половина — почти черная. На Чехова похож. Лицо смолит. Здоровенный такой косяк — забило и смолит. Смачно. Жадно смолит. Оно догоняется, догоняется… ДОГОНЯЕТСЯ… Иногда косяк куда-то передается, потом возвращается… Зритель должен чувствовать себя обкуренным. Зритель должен чувствовать, что косяк передается в зрительный зал. Это Брехтовская идея уничтожения четвертой стены, стены между зрителем и актером, зрителем и сценой, понимаешь, Морж, как это важно?..

— А Чехов зачем? — спросил Сигизмунд. Он сосредоточенно протаскивал Аську сквозь свитер.

— Осторожно, порвешь… Как — зачем Чехов? А «Чайку»-то кто написал? Наш реж все ноги исходил, пока нашел похожий типаж. Потом снимали. Семь потов сошло. Обкурились… Нужно ведь не только чтоб на Чехова был похож. Нужно, чтоб артистичен, чтоб пластичен был. Чтоб убедителен… Чтоб доверие вызывал, чтобы зритель от него косяк охотно брал…

Мы первые дубли сняли, а все не то, не то… Снова снимать стали, он пропал куда-то. Искали, искали… Парнишка от каких-то бандюганов, оказывается, бегал, не знаю, что не поделили… Выкупать пришлось. Мы его выкупили не всего, а на шестьдесят два процента, так нам ихний главный бандюган сказал

— кстати, очень артистичный и пластичный, только ублюдок редкостный, но это не сразу заметно. Нам за эти шестьдесят два процента разрешили его доснять, а дальше что было, я не знаю…

Сигизмунд усердно трудился. Протянул свитер уже до аськиного пояса.

— Осторожней, — сказала Аська, вдруг заметив, что ее раздевают. — У меня там колечко.

— Где? — изумился Сигизмунд.

— В пупе.

— Обручальное? — спросил Сигизмунд. — От Алексея?

— Да пошел он, твой Алексей… Нет, это я с нашим вратарем, с актером на главные роли, ходила в секс-шоп, там вход две тысячи, представляешь? Меня сначала пускать не хотели, думали — подросток. Я им паспортом — в морду, в морду! — отвяли. Я всегда с паспортом хожу, на всякий случай. Мы сперва вибромассажеры смотрели, пугали друг друга, я к нему прикладывала — сравнивала, как лучше. Потом мы с ним по колечку купили и себе вставили. Реж как увидел, так загорелся, прямо затрясся весь… Улет, говорит, полный. Я в третьем акте с ним буду соединяться. Мистически. Когда третья матрица пойдет. У нас цепочка будет с карабинчиками…

Сигизмунд, наконец, добрался до колечка. Непривычно, конечно, но… но определенно возбуждает.

— Что за матрица?

Сигизмунд знал, что рано или поздно ему придется анализировать спектакль — Аська заставляет не только ходить и смотреть, но и вникать. Спешил запастись терминологией. Чтоб потом ничего не придумывать. Один раз высказал свое мнение и получил от Аськи по морде. С тех пор осторожничал.

— Понимаешь, вся «Чайка» подается нами как грандиозная мистерия в четырех перинатальных матрицах. Сама «Чайка» трактуется как роды, отсюда цепочка — символ пуповины. Процесс родов отражается на психологии человека. Как тебя, Морж, родили — таким и будешь, пока не подохнешь. Условно процесс движения плода по маточным трубам делится на четыре этапа. Каждый человек рождается неповторимо и особенно. Поэтому, кстати, мы все такие разные… Кому-то тяжело дается первый этап, кому-то второй… Кульминация родов — это третий этап. Этап борьбы…

Сигизмунд слушал, рассеянно поигрывая колечком. Чуял близость мокрогубого. Это подстегивало его совершать подвиги. Щоб врагу не досталося.

— …Выйти на мистерию собственного рождения можно посредством голотропного дыхания. Ну, дышишь, дышишь, потом у тебя судороги начинаются и глюки, в общем, круто. Есть люди, которые тебя ДЕРЖАТ — ситтеры. Или сеттеры.

— Сеттер — это собака. Она ест корм «Чаппи», — сказал владелец фирмы «Морена».

И потянул свитер еще ниже. Дальше свитер пошел легко, увлекая за собою также аськины трусики.

— Так ты слушаешь, Морж? Не отвлекайся. Это совершенно новое слово в развитии сценискусства. Весь спектакль уподобляется акту иррациональной психотерапии. Все актеры и зрители, сливаясь в грандиозной оргазмической мистерии, заново проживают коллективный и одновременно с тем индвидуальный родовой процесс, который вместе с тем является родовым процессом человека-лица, замедленно смолящего на экране — ты понимаешь? — а поскольку этот человек похож на Чехова, то все мы соединяемся в Чехове и проживаем родовой процесс самого Чехова. Его перинатальные матрицы накладываются на перинатальные матрицы зрителей, и человек выходит из театра обновленным, как бы заново родившимся. Это катарсис… Это потрясающе, Морж! Это надо пережить!.. Слушай, что ты возишься? У меня левый сосок все равно нечувствительный. Давно-о…

Ну вот, а эти двое, которые ходят с гонгами и барабанами взад-вперед по сцене и бьют очень громко и не в такт, — они символизируют Хирургический Абортальный Ужас, понимаешь? Какая находка!..

— Что? — переспросил Сигизмунд, раздвигая аськины костлявые коленки.

— Ты что, не слушаешь?

— Ты мне уши коленями зажала, как я могу слушать…

— Абортальный Ужас, понимаешь?

— У тебя давно месячные были?

— Какая разница, они все равно нерегулярно…

Оглавление

Обращение к пользователям