Глава восьмая

Сигизмунд возвращался домой часов в пять утра. Ехал — засыпал за рулем. Вымотала его Аська. Без всякого голотропного дыхания.

Чтобы не заснуть, врубил Вагнера. Вагнер придал заснеженному безлюдному городу мрачную патетичность. Даже снегоуборочные машины, ползущие, посверкивая, вдоль Садовой, таили в себе, казалось, немую угрозу.

Глаза неудержимо слипались. Буквально заставил себя завести «единичку» в гараж. Пошел к дому. Окно «светелки» горело — единственное во всем доме. У Сигизмунда екнуло внутри. Сна как не бывало. Взлетел на свой этаж, открыл дверь. Лантхильда навстречу не вышла. Господи, ни на минуту одну дома оставить нельзя! Что она над собой сотворила?..

Почти ожидая увидеть ласковую фиксатую улыбку «крестного отца», вломился в «светелку».

Лантхильда сидела на тахте в позе Аленушки с картины «Аленушка», по которой Сигизмунд в четвертом классе писал соплеточивое сочинение. Смотрела в одну точку и тихонько подвывала.

— Ну… — сказал Сигизмунд. Он почувствовал облегчение и снова ужасно захотел спать.

Заслышав его голос, девка вздрогнула и повернула голову. Судя по ее виду, ревела она часов пять, не меньше. Слепо поглядев на Сигизмунда, уставилась в другую точку перед собой и снова завыла.

Сигизмунд обессиленно уселся рядом. Так. Опять свихнулась. Все-таки придется сдавать в дурку.

Потряс Лантхильду за плечо. Она вдруг вызверилась и сильно оттолкнула его. Сигизмунд снова попытался ее ухватить. Тогда она его укусила. Сигизмунд затряс укушенной рукой. Блин, до крови!..

Когда она заговорила, он услышал, что она охрипла. В голос, небось, выла. С нордическим усердием.

Она что-то сказала. И еще добавила. И еще. Была, судя по всему, разъярена. Вскочила. Забегала по комнате. Сунулась в шкаф, добыла лунницу. Швырнула лунницей в Сигизмунда — спасибо, не попала, могла ведь убить.

Поминались многократно «охта», «мордор» и другие выражения. Она явно испугалась чего-то.

Сигизмунд поймал ее за косу, ловко заблокировал удар и уронил рядом с собой. Сядь, мол. Поговорим. Итак, хво?..

В глубине души он уже знал, хво стряслось. И был этому рад. Потому что это означало, что девка не свихнутая и не переевшая ЛСД, как показалось ему еще при первой их встрече.

Он и сам знал, что пришел домой в пять утра. А почему, спрашивается, он не может приходить домой в пять утра? Вот кобель же не интересуется, в котором часу он возвращается домой. Почему тогда девка интересуется? Вон, вся распухла от слез.

Выходит, пока они с Аськой обсуждали перинатальные матрицы, эта дурища сидела одна в пустой квартире и боялась. Небось, и не ела — его ждала. Обычно в это время он, Сигизмунд, всегда был дома.

Лантхильда завершила свой монолог тем, что показала на Сигизмунда, на себя и дважды провела ладонью по горлу. Потом судорожно вздохнула и замолчала.

Сигизмунд стащил с себя куртку. Кинул в угол. Ботинки снял, взял и понес в коридор. И без того наследил.

Заглянул на кухню. Задел головой мешочек с крупой. Конечно, девка ни черта не ела. Посреди стола в латке стояла гречневая каша. Лежали две ложки.

Сигизмунд полез в холодильник, достал йогурт в пакете. Налил здоровенную кружку — пошел девку поить.

Девка поначалу отказывалась, но он настоял. Тогда она принялась пить. Хлюпала в кружку, почавкивала, сопела. Сигизмунд сел рядом — смотрел.

Откушав, Лантхильда обрела было словоохотливость. Однако Сигизмунд толкнул ее, чтоб ложилась, накрыл сверху одеялом, а сам сел рядом, на ковер, прислонясь спиной к тахте.

— Зря ты, девка, так беспокоилась. Живой я. Затраханный, правда, но живой. Вот ты не понимаешь, что такое кольцо в пупе. Темная ты. И Антон Палыч Чехов с косяком невнятен тебе останется. И чайка перинатальная мимо тебя пролетит. Эх, девка!.. Учиться тебе надо. Паспортом обзаводиться, пропиской какой-нибудь…

Лантхильда неподвижно внимала, глядя в потолок. Сигизмунд зевнул.

— Жизнь в большом городе — она, девка, такого простодушия не спускает. Ну, задержался мужик где-то. Где? У бабы. Это у вас все в одной избе на печке клопов давят, Вавила там, брозар с Аттилой. А тут каждый в свой угол забиться норовит. Вот Федор бы тебе объяснил. Федор умеет доходчиво объяснять. Он бы тебе на двух пальцах показал и доказал, как это бывает. Вот сломался у Аськи холодильник — что делать Аське? А то и делать! Звонит Аська Сигизмунду: так, мол, и так, Морж, Касильда-крыса холодильник мне отгрызла.

Девка насторожилась. Пошевелилась.

— Сигисмундс мис Касхильдис?..

— Это, девка, уже зоофилия получается.

У Лантхильды забурлило в животе. Сигизмунд погладил девкин живот поверх одеяла. Бурлило так, что сквозь одеяло пробуравливало.

Девка повторила, злее и настойчивее:

— Касхильд?

Пришлось вставать, тащиться в свою комнату, брать блокнот, рисовать в нем крысу и предъявлять девке на поглядение.

— Это Касильда.

Девка тупо уставилась на рисунок.

— Ито Касхильд ист?

— Йаа, — с наслаждением протянул Сигизмунд. И показал на ладони размеры Касхильд. — Она такая беленькая, пушистенькая, красноглазенькая… На тебя похожа…

Девка слушала, моргала. Потом зевнула.

— Ты спи, спи, — сказал Сигизмунд. — Я тебе сказку расскажу. Жила-была птица. Звали ее Чайка… Чайка по имени Джонатан Ливингстон… И вот она летала, летала… У нее был хвост и аэродинамические показатели…

Он сам не заметил, когда заснул. Очнулся от того, что звонили в дверь. Он шевельнулся — и охнул. Все тело затекло. Так и отрубился, сидя на полу и откинув голову на тахту. В его возрасте уже чувствительно.

Лантхильда спала, как камень, и ничего не слышала. Глянул на часы: девять утра. Кого там еще черти несут? Не Наталья же с ревизией.

Кое-как Сигизмунд встал, поволокся к двери.

Бодрый голос из-за двери произнес:

— Гражданин Морж?

— Кто там? — слабо спросил Сигизмунд.

— Сержант Куник.

Это был участковый, понятливый и въедливый, как дядя Степа.

— Сейчас…

Сигизмунд открыл. На пороге, всем своим подтянутым видом внушая уверенность в завтрашнем дне, стоял сержант Куник. За сержантом терлась, изводясь от любопытства, соседка снизу — Сигизмунд знал ее в лицо и здоровался, но так и не выяснил, как ее зовут.

Сержант поднес руку к козырьку и произнес:

— От соседей поступила жалоба. Нарушение правил общежития в ночное время. Шум ночью, драки, крики…

— Да вы заходите, — перебил Сигизмунд.

Участковый вошел и остановился в прихожей. Кобель мгновенно изнемог от запаха сапог. Соседка маячила на площадке. Участковый перегородил ей дорогу. Деликатность по-ментовски, блин.

Поглядев, как кобель позорно извивается у дивно пахнущих сапог участкового, Сигизмунд ухватил пса за ошейник, извинился и изолировал животное в своей комнате. Дальнейший разговор происходил под приглушенные стоны обиженного кобеля.

— Шумели ночью, гражданка Федосеева говорит — кричали, стучали чем-то, выли надсадно…

Участковый цепко поглядел на Сигизмунда, но следов пьяного дебоша не обнаружил. Такие следы он обнаруживал мгновенно.

— Что тут ночью стучало?

Сигизмунд не нашел ничего умнее, как ответить:

— Это я головой об стену бился.

Гражданка Федосеева за спиной у участкового замерла, боясь пропустить хоть слово.

— Зуб у меня болел, — пояснил Сигизмунд. — Верхний правый мудрости. И вопил тоже я. И выл. И шалфеем полоскал. Потом снова выл. Пополощу — повою… С двух часов головой биться начал. Руку себе прокусил.

И предъявил укушенную девкой руку.

Сержант Куник вдруг закаменел лицом. Желваки напряглись. Подумал о чем-то, видать.

— Сразу бы пошли, что же вы так… запустили…

— До пяти утра с мыслью свыкался… Потом побежал к «Колизею», знаете — там круглосуточный, в Доме Журналистов…

Сержант еще раз поднес руку к козырьку, уронил: «Сочувствую» и, смывая с сигизмундова порога гражданку Федосееву, удалился. Сигизмунд закрыл дверь.

Еще раз посмотрел на часы. Девять часов десять минут. Пойти, что ли, раздеться да в постель залечь по-людски?

* * *

ГРААЛЬ вселился быстро и незаметно. Подъехал микроавтобусик, выкрашенный в желтый цвет. Замечателен был разве что своей обшарпанностью да английской надписью на борту: «Возлюби Христа всем своим сердцем!» Должно быть, обломок какой-то христианской гуманитарной миссии, занесенной в Россию на излете перестройки. Оттуда выволокли несколько ящиков, компьютер и конторский шкаф темного ДСП. Затем последовала рогатая вешалка и десяток папок-регистраторов.

Все это добро оба Сергея невозмутимо таскали из микроавтобуса. Сигизмунд сидел за светочкиным столом, рассеянно глядел на падающий снег, на микроавтобус, тщетно призывающий возлюбить, на Федора, стоящего возле кабины и что-то увлеченно говорящего. У Федора двигались губы, он то и дело приосанивался. Должно быть, про шурина рассказывал. Сергеи невозмутимо сновали мимо Федора взад-вперед, но бойца, похоже, это не смущало. Потом из кабины вылетел окурок, и автобусик тут же начал разворачиваться.

Федор вошел в комнату. Стряхнул снег с волос.

— Деловые ребята, — сказал он. — Будут свои замки ставить.

— Нам-то что, — отозвался Сигизмунд. Он хотел спать.

* * *

С недосыпу туповатый, с легким звоном в голове, Сигизмунд, почтя за благо сегодня за руль не садиться, отправился на работу пешком. Обратно, соответственно, тоже. Прошелся по Сенной. Как всегда — бесплатный цирк. Грязное место, гнусное, страшное — но цирк.

Сегодня, когда падал мокрый снег, растаптываемый вместе с грязью, Сенная была особенно омерзительна. Торговки, взвинченные бабки, пьяные дедки, подозрительные на морду личности — «куплю золотой лом» — мелкое жулье, — вся эта пьянь, рвань и нищета, заключенная в кольцо обшарпанных домов, мокла под снегом и не давала пройти.

Сигизмунда толкнули, он неловко шагнул и налетел на большую картонную коробку. В коробке копошилось что-то меховое, бело-рыжее. Сбоку было написано «Сенбернар».

Замешкавшись, Сигизмунд смотрел на меховое. Оно двигалось. Вспомнил, как покупал кобеля.

Видя, что человек остановился, заинтересовался и — теоретически — может купить, на него налетели две девчонки. Затарахтели, наперебой стали предлагать сенбернара. Рассказывали о легендарной преданности этой породы.

И речи, и облик девчонок живо напомнили Сигизмунду тех ушлых пэтэушниц, которые втюхали ему беспородного ублюдка за спаниеля. Русского спаниеля, если точнее.

Те тоже уверяли, что собака породистая, от чистокровных производителей, а родословной нет потому, что вязка неплановая. Вроде как Ромео и Джульетта, хи

—хи. Без согласия родителей, ха-ха.

Сигизмунд оборвал медоточивые речи в тот момент, когда девчонки, вконец завравшись, стали петь о невероятной экономичности сенбернара в быту. Все ясно.

Напротив ступеней толпа стала гуще. Выстроилась кругом. В центре кто-то пел. Сигизмунд протолкался поближе. Да, те самые — неуловимые эквадорцы. Несколько настоящих индейцев в синих пончо. Или не настоящих, но очень колоритных. Все невысокие, плотные, темнолицые, с характерными чеканными «юкатанскими» чертами.

А музыка у них чудная. И играют хорошо. Есть, что послушать. Сигизмунду в принципе нравились все эти сопелки, дуделки и прочий музыкальный скарб, звучащий, по выражению Мурра, «с продрисью».

…Кстати, давно что-то выдающийся бард не появлялся…

Несколько раз Сигизмунд видел, как индейцы продают кассету с записью своей музыки. Хотел купить, но — как назло — то денег при себе не оказывалось, то индейцы куда-то исчезали.

Остановился, стал слушать. Падал снег, все гуще и гуще. Уже стемнело. Освещенное фонарями облачное небо казалось розовым, каким-то гниловатым. Кругом пузырился мелкий торг, сопровождаемый убогим обманом. И не смолкающее «Го-рячие со-сииски в тес-те!»

А индейцы играли себе и играли. И пирамиды стояли себе и стояли. И синее небо над пирамидами. И золотые звери в пирамидах. В общем, «Всемирная История. Банк „Империал“.

Кто-то подошел к индейцам, спросил — видимо, о кассетах. Сигизмунд вытянулся — посмотреть. Если сегодня есть, то купит.

Тот человек мучительно заговорил по-испански: «Ола, сеньор!.. Пеликулас… Вуэстра пеликулас? Си?».

Индеец показал в улыбке очень белые зубы. «Nо». И головой покачал.

— Нии, — перевел Сигизмунд сам для себя.

С Садовой вывернул «луноход». Ехал медленно, среди расступающихся людей. Истово мигал. Мегафон орал престрашно:

— Прекратить торговлю!.. Убрать ящики!..

Эквадорцы споро засобирались уходить.

Сигизмунд выбрался из толпы на обсиженную бабками Садовую. Бабки, завидев милицию, спешно совали в сумки колбасы и вязаные носки. Это были безвредные бабки. Однако — Сигизмунд знал, среди них прячутся и вредные. Полгорода об этом знает. Эфедрином и прочей дурью торгуют.

В толпе бродило несколько подростков с ищущим взглядом. Выискивали тех самых эфедринных бабок, не иначе.

Миновав гадючник, Сигизмунд неожиданно для себя решил зайти в известный на весь город видеопрокат. Взять хороший фильм. Провести вечер «в семейном кругу», ха-ха. Совместный ужин у телевизора. То есть, у ого. Хундс в ногах, нэй-нэй-мави одесную. Не ту же лабуду смотреть, что по ого гоняют?

Сигизмунд перешел Садовую и направился к библиотеке им.Грибоедова. То бишь, в популярный среди «богемы» видеопрокат.

У ступеней магазина «Семена — товары для огородников» какие-то тетки оживленно втюхивали явно нелицензионные семена разных там георгинов. Между видеопрокатом и «Семенами», аккурат под вывеской «Районная библиотека им.А.С.Грибоедова» лежала бабка. Лежала она по стойке «смирно», глядела в розовое гнилое небо, но явно уже ничего не видела. Во всяком случае, из происходящего вокруг. Ибо была безнадежно мертва. Вид бабка имела бомжеватый, при жизни положительных эмоций явно ни в ком не пробуждала. Теперь — и подавно.

Неподалеку от трупа два мента общались с рацией. Но явно не по бабкиному поводу. Пусть мертвое прошлое, блин, хоронит своих мертвецов.

Сигизмунд миновал мертвую старуху и вошел в библиотеку.

Давно он здесь не был. Почитай что полгода. А было время — пасся почти ежедневно. Тут можно было поймать хороший фильм. Умный. Не хрень с винтом.

Народу почти не было. Сигизмунд спросил каталог.

— Нету, — лаконично ответил прокатчик.

— Опять сперли, что ли?

— СЕЙЧАС нет.

— А будет?

— Может, будет.

Сигизмунд начал раздражаться. Сперва трупешник у входа, теперь прокатчик этот полувялый.

— «Беспечный ездок» есть у вас сейчас?

В свое время запомнился ему этот фильм. Здесь фильм брал. Про хиппи. Теперь девке решил показать. Может, прояснится что-нибудь, если все-таки «системная».

— Только лицензионки сегодня выдаем. Вон стоят. Выбирайте.

Сигизмунд скользнул взглядом по цветным бокам кассет. Кассеты такие же пестрые, как книжки на лотках. И брать их не хотелось. Что здесь, спрашивается, брать? «Тупой и еще тупее-2»? «Оргазм под бой курантов»?

— А «Ездок»? — безнадежно спросил Сигизмунд.

— Только лицензионки. Вон, «Храброе сердце», хотите? Гибсон.

— Ничего хоть?

— Ничего. Исторический, правда.

— Да ладно уж, стерплю.

Отдал залог — дороже, чем раньше. Лицензия! Вышел. Трупешник мирно лежал у входа. Терпеливо ждал второго пришествия. Менты куда-то сгинули.

* * *

В жизни бы не подумал, что бобы можно варить с гречневой кашей. И тем более не мог себе представить, что буду такое есть. Однако ж съел. И с удовольствием. Все-таки умеет девка готовить. Только вечно недосаливает. Влюблена, что ли? Или нет. Когда влюбляются — пересаливают.

Действия Сигизмунда по поглощению бобов с гречей Лантхильда охарактеризовала как «итан», а аналогичные действия кобеля — как «фретан». И правильно. Человеку от скота во всем отличаться должно.

Наелись до отвала. И еще осталось — на завтрак. И посуду мыть не надо — Лантхильда помоет. Сигизмунд сумел-таки настоять на своем и сервировать ужин тарелками. Лантхильда ворчала что-то под нос, но подчинилась.

В благодушнейшем настроении — сыт, пьян и нос в табаке — решил, не зажигая света, прилечь полежать. От чего казак гладок? Поел — да на бок.

На кухне шумела вода. Правильно, пожрал — вымой за собой тарелки. Чтобы не накапливались. Сие суть азы домоводства.

Сигизмунд крикнул Лантхильде из коридора:

— Сделай кофе, а?

Кофе Лантхильда растворять умела. И само слово «кофе» из речевого потока выделяла безошибочно. Вот ведь пристрастилась.

Сигизмунд повернулся, устраиваясь поудобнее. Под локтем что-то зашуршало. Бумажка какая-то. Сигизмунд взял листок, лениво дотянулся до настольной лампы, включил.

Так.

Когда меньше всего ожидаешь…

Лантхильдино творчество. Козел. Очень натуралистично. С рогами и гигантскими гениталиями. Мерси. Вот что она о нем думает. И спешит поделиться.

…Нет, ну надо же, какая стерва! Живет ведь на всем готовеньком, ни гроша покамест не заработала. И как встретила сегодня — улыбочкой, кашки наварила с бобами, зараза белобрысая. Лицемерка. А сама — козлом!..

Это она за Аську. Однозначно. За то, что явился под утро. Ишь ты, взревновала! Ясно ведь, откуда под утро являются. Это ведь только полные дуры верят, что, мол, на совещании был. А все остальные знают, что с блядок.

…Нет, ну подумать только!.. Ведь без году неделя!.. На птичьих правах! И уже туда же — возбухать. Требовать. Туда не ходи, сюда не ходи… Зарплату скоро отдавать придется, а потом на сигареты выпрашивать. Гиф, мол, мис… Христом-Богом молю, гиф…

С Натальей точно так же начиналось. Сперва вместе «Оду к вольности» в жизнь воплощать собирались, а потом — «где пятђру заныкал?»

И как-то быстро ведь случилось, почти без перехода. Оглянуться не успел…

Зажегся верхний свет. Наглая девка маячила в дверях. Кокетничала. Плечами водила, свитер теребила. На Сигизмунда поглядывала. Мол, как — понравилось?

Сигизмунд в сердцах скомкал рисунок и швырнул в нее. Промахнулся.

Лантхильда удивленно посмотрела на него. Спросила о чем-то.

— За козла меня, выходит, держишь? — заговорил Сигизмунд. — Так, получается?

— Хва-а?.. — погнала было девка залепуху.

Сигизмунд погрозил ей кулаком. Сел на диване и картинно надулся. Так обычно сама девка показывала, что обижается.

Думал, она сейчас поступит так же, как он, Сигизмунд, обычно поступал: рядом присядет, возьмет за руку, уговаривать начнет. Фигушки. Повернулась и вышла. Сволочь.

Сигизмунд угрюмо повертел в руках лицензионку. Мел Гибсон, подняв мечуган, со свирепым лицом куда-то шел. Видимо, в атаку.

Минут через пять Лантхильда опять вошла к Сигизмунду. Схватила за руку: пошли, дескать. Ну, пойдем.

Привела его в гостиную. Усадила. И принялась разыгрывать странную пантомиму, непрерывно тарахтя при этом по-своему.

Ну вот. Сперва психоделическая «Чайка». А теперь, надо понимать, «Одинокий голос человека». Театр одного актера. И одного зрителя.

На пианино были водружены кувшин и кружка. Кувшин тот самый, мемориальный, из которого Сигизмунда поливали во младенчестве.

На кувшин из угла строго взирала закопченная Богородица. Серебряный потемневший нимб наехал ей на самые брови, как зимняя шапка.

Посреди комнаты лежало несколько томов БСЭ. Старой, хрущевской. Синей.

Перед томами стояло несуразное девкино ведро.

Лантхильда торжественно уселась на тома. Неплохо для начала. Дескать, долой культуру! Раздвинула ноги. Начала водить в воздухе руками — как раз над ведром. И приговаривала (Сигизмунд улавливал часто повторявшиеся слова):

— …Гайтс… Милокс… Гайтс… Милокс…

Затем она встала, взяла ведро и, ступая с преувеличенной театральностью, высоко поднимая колени, кружным путем направилась к пианино. Налила в кувшин что-то из ведра. Сигизмунд со своего места не видел, что именно.

Девка что-то проговорила, сперва презрительно, затем с пиететом, после чего с кувшином дала круг по комнате. Перед иконой остановилась, вознесла кувшин к иконе. Спросила что-то. Прислушалась. Сменила положение и совершенно другим голосом, более низким и грозным ответила — будто бы за Богородицу.

— Йаа, Лантхильд! — будто бы сказала Богородица.

Лантхильда поклонилась иконе, снова вознесла над головой кувшин и, запустив палец в кувшин, брызнула на оклад.

Сигизмунд онемел. Кого он ввел в свой дом?! Девка такую дикость явила, что даже его пробрало. А он-то считал, что ко всему уже привык!

Девка завершила свой круг и налила из кувшина в кружку. Поставила кувшин, взяла кружку и на вытянутых руках поднесла ее Сигизмунду. Пей мол, родимец!..

Сигизмунд с сомнением посмотрел на кружку. Там плескало молоко.

Конечно, по девкиному мнению, это милокс — одна сплошная срэхва. Почему бы прямо из пакета не налить? Нет, надо было в ведро… Где только это ведро не валялось, прежде чем сюда попасть. Если вспомнить, кто это ведро отрыл… И где…

Может, лучше не пить? Сценусловности, то, се…

Сигизмунд кашлянул и сказал решительно:

— Лантхильд! Это милокс — срэхва.

Лантхильда обрадовалась. Усердно закивала головой.

— Срэхва!

Дальше начала что-то объяснять. Сигизмунд опять насторожился. Выходило так, что в пакетах срэхва, но есть шанс заполучить не срэхву. В то, что девка представляет некую прибалтийскую торговую фирму (о чем сам Сигизмунд соврал Федору), Сигизмунд бы уже не поверил. Так где она собирается брать натуральное молоко?

— Хво, девка, колись? Хво милокс нэй срэхва?

Во. Выродил.

Лантхильда степенно кивнула. Мол, сейчас объяснит. Приложила два пальца к голове, как рога, и сказала:

— Гайтс.

Сигизмунд на всякий случай тоже приложил пальцы к голове. Господи, какой маразм! Аськин мокрогубый писал бы кипятком от восторга.

Переспросил свою любезную подругу Лантхильдочку:

— Лантхильд! Гайтс — это бэ

—э?

— Мэ-э! — строго поправила Лантхильда. — Бэ

—э — авизо!

— Мэ-э! — заблеял Сигизмунд. И затряс головой. «Рогами» на Лантхильду нацелился.

Она радостно визгнула, отскочила. Хмурая Богородица со стекающей по щеке молочной каплей взирала на баловство со стены.

Сигизмунд был доволен. Обида отпустила. Не считает девка его, Сигизмунда, козлом. Хотя… а гениталии почему?

Он принес скомканный рисунок. Показал на гениталии козла. Спросил:

— Гайтс?

— Йаа…

— Милокс?

— Йаа…

Сигизмунд постучал пальцем по гениталиям. Лантхильда слегка покраснела, потом прыснула и показала на свою грудь.

— Это что… — удивился Сигизмунд. — Это у тебя не козел, а коза, значит? А почему три?

На этот вопрос ответа у Лантхильды не было.

Она присела рядом, взяла Сигизмунда за руку и начала очень убедительно говорить. Показывала то на ведро, то на Богородицу, то на кружку. В общем, уговаривала Сигизмунда завести козу.

Не может она, Лантхильд, пакетную срэхву употреблять. И Сигисмундсу не советует. А как хорошо-то будет, когда козу возьмем!.. Какое молочко-то будет сытное да полезное. Ведь как будет? Вот встанет она Лантхильд рано-рано утром, сядет за подойник, козу за вымечко подергает-потянет, молочка надоит. Нальет она, Лантхильд, теплого парного молочка в кувшин, а из кувшина — в кружку. И в постель мил-другу Сигисмундсу, махта-харье и так далее, подаст с поклоном: пей, кушай, здоровья набирайся.

В общем, такой лубок развела.

На Богородицын авторитет ссылалась. Годиск-квино, мол, согласна: йаа, говорит, Лантхильд, йаа, заводи гайтс, у гайтс хороший милокс, а пакетс-милокс со срэхва ист, йаа…

Сигизмунд спросил ради интереса (видел, что всђ у Лантхильды тщательно продумано):

— А кормить-то ее чем? Фретан что твоя гайтс будет?

На это у Лантхильды тоже был ответ. Хави! Вот что будет фретан гайтс. Хави!

— А где взять эту хави?

Как где? На газоне накосить, конечно. Она, Лантхильд, приметила — тут есть деревья, есть и трава. Попусту, небось, пропадает травка-то. Вот возьмет Сигисмундс косу, навострит ее, направит, выйдет по росе на травку…

Объясняя, Лантхильда кучу бумаги извела рисунками.

Черт, учиться ей надо. Мгновенно схватывает — двумя-тремя линиями такие сценки прочерчивает, закачаешься!

Сигизмунд дивился изобретательности девкиного ума. И основательности. Не один час, небось, на размышления потратила. Предложила, кстати, ряд ценных предметов, какие можно было бы с немалой выгодой для себя обменять на козу. Фарфоровую пастушку в кринолине. Торшер позднехрущовских времен с пыльным розовым абажуром, похожим на дамскую шляпу. Вышитую болгарским крестом подушку. Все это очень дорогие и ценные вещи, которые, несомненно, нетрудно будет обменять на козу.

Да, Лантхильд понимает, почему Сигисмундс этого не делал. Потому что некому было ходить за козой. Некому доить. Не будет же махта-харья Сигисмундс козу, в самом деле, доить! А эта двало Наталья, добавила мстительная девка, не хочет ходить за козой. Оттого и нет у Сигисмундса козы. Но сейчас все изменится. Теперь у Сигисмундса есть Лантхильд. Она будет ходить за козой. А Сигисмундс накосит хави, а потом будет весь год милокс пить и Лантхильд благодарить. Вот как хорошо!

— Понял, — сказал Сигизмунд. — Взвесим. Обсудим. Проголосуем.

Девка, разрумянившаяся от пламенной речи, вышла. Через минуту в соседней комнате заорал ого. К ведру подобрался кобель. Жлобясь и оглушительно чавкая, жадно вылакал весь милокс. Вот ведь хундс прожорливый.

…А коза кобеля пожалуй, гонять будет. Всю мебель разворотят.

Да ну, в самом деле. Что он, действительно козу заводить собрался? Может, сразу коня? В гараже его держать. А «единичку» продать к чертовой матери. В офис на коне ездить буду. Через Сенную. Старух пугать.

* * *

Фильм оказался лучше, чем предполагал Сигизмунд. Добротный. Не зря своих «Оскаров» набрал — был понятен даже дремучей девке. Причем без всякого перевода.

Девка грозно поблескивала очками, стискивала кулаки — волновалась. Очень непосредственно реагировала. Бормотала что-то. Дергалась. Сигизмунд не столько на экран смотрел, сколько на Лантхильду — забавлялся.

Спросил на всякий случай, не Вавилу ли она там часом видит. Оказалось — нет, Вавилу не видит. И на том спасибо.

Правда, надолго девку не хватило. Переизбыток информации. Утомилась. Подремывать начала.

Просыпалась и реагировала только на самые грубые шутки. Видимо, на такие, что и федоровскому шурину внятны и смешны.

Досмотреть Сигизмунду не дали. В дверь позвонили. Кого там черт принес?

Черт принес Федора. Федор был запорошен снегом и невыносимо камуфляжен. Благоухал пивом.

— Что у вас с телефоном, Сигизмунд Борисович? Звоню, звоню — все занято…

— спросил Федор с порога. Снял шапку и аккуратно стряхнул ее на площадку. — Порядок. На крючке ребята.

— Какие ребята?

— Ну те, с Обводного. Я же сказал, на абонемент поставим.

— От них, что ли?

— Ну. — И Федор дыхнул. — Провел агитацию и пропаганду с использованием наглядных пособий. Чуете?

Лантхильда тоже вылезла из сигизмундовой комнаты. Строго блеснула очками на Федора.

— Здрассьте, — сказал Федор. И не сдержался — с ухмылочкой покосился на Сигизмунда.

— Драастис, — бойко ответила Лантхильда.

— Так я чего, — снова заговорил Федор, обращаясь к Сигизмунду, но то и дело бросая в девкину сторону быстрые вороватые взгляды. — С телефоном у вас что-то… Трубка не так лежит, что ли?

Наверняка девка опять разговаривала. И положила неправильно.

— Я что? Я тут мимо топал — отзвониться хотел, да занято у вас… Дай, думаю, командира порадую…

— Да ты, Федор, проходи, разувайся…

— Да не, я на минутку… Мне отлить надо, по правде говоря…

Федор наклонился, аккуратно расшнуровал свои непотопляемые говнодавы. В носках направился к туалету.

Сигизмунд сказал девке:

— Лантхильд, свари нам кофе.

Девка, уловив ключевые слова «Лантхильд» и «кофе», направилась в кухню.

Федор вышел из ванной, вопросительно посмотрел на Сигизмунда.

— Что, не забрали еще партнеры?

— Да нет… Теперь уж не заберут, наверное.

— А вы ее депортируйте на историческую родину. Что она здесь-то трется?

— Так надо, — сказал Сигизмунд.

— Ну, коли надо…

— Кофе будешь?

— Кофе? — Федор секунду подумал. — Буду.

Вошел на кухню. Оценил привнесенные девкой новшества. Сделал какие-то выводы, о которых умолчал. Сигизмунд видел, что Федор умолчал. Федор и не скрывал своего умолчания.

— Ну так что там с этими, с абонементниками-то?

— Было так. Прихожу. Сидят. Я говорю: «Помните меня, ребята?» И пиво ставлю. Ребятки на пиво посмотрели, напряглись — вспомнили. Ну, и покатилось… Один в Афгане воевал. Хороший парень. Другой тоже ничего. Первая обработка — послезавтра. Они все приготовят.

— Молодец, — сказал Сигизмунд.

— Стараемся… — скромно отозвался Федор и принял у Лантхильды чашку кофе.

— Надо отвечать не «стараемся», боец Федор, а «служу Советскому Союзу».

— Ну вот еще… — засмущался Федор.

Сигизмунд решил сделать бойцу приятное. Поощрить инициативного работника. Заговорил на тему, близкую федоровскому сердцу. Федору-то, небось, об этом ни с кем, кроме шурина, и не потолковать от сердца, а шурин, поди, все уж знает. Обо всем перетолковано…

— Слышь, Федор, у нас тут с Лантхильдой спор один вышел… Насчет боевых раскрасок…

Федор с сомнением поглядел на Лантхильду. Перевел взгляд на Сигизмунда. Мол, стоит ли бисер метать?.. Однако соблазн был слишком велик. Федор извлек из кармана свой знаменитый карандаш и начал объяснять. В конце концов увлекся, разрисовался под «лесного кота», а затем устрашающе раскрасил и Сигизмунда, отчего тот сделался похожим на полинявшего под кислотными дождями Отелло.

Лантхильда невозмутимо допила свой кофе. Пристально посмотрела — сперва на одного бойца, потом на другого. И вдруг заговорила. Наставительно так, строго. Явно ссылалась на авторитет брозара. Помянулся разок Вавила. Часто мелькало слово «харья».

— Что она харей ругается? — недовольно спросил Федор. — Лицо как лицо.

— Она не ругается. Слово такое.

— А что обозначает?

— Боевую раскраску.

В конце концов Лантхильда вынесла федоровскому искусству приговор. Не одобрила. Знаками показала бойцу, что надо эту срэхву с физиономии смыть и не позориться перед честной девушкой Лантхильд.

Федор, похоже, обиделся. На Сигизмунда поглядел. Сигизмунд, забавляясь, кивнул:

— Делай как велено. Она знает, что говорит. Лантхильд у нас умная…

— Умная… — проворчал Федор и отправился в ванную.

Вернулся с красной физиономией. Видно было, что тер. Сел на табуретку, надулся. Аж распушился весь. Кофе залпом допил.

Лантхильда каким-то очень хозяйским движением взяла карандаш. Федор встрепенулся.

— Куда, куда!.. Эй!..

— Нэй охта, Тьюдар.

— Сиди, — перевел Сигизмунд, предвкушая потеху.

Федор затих. Проворчал только:

— «Тьюдар»…

Девка трудилась над Федором долго. Очень старалась. То и дело прерывала работу, вглядывалась. Приговаривала что-то. Словом, пыхтела, как Леонардо да Винчи над Джокондой.

Когда она, наконец, завершила труды, Федор повернулся к Сигизмунду.

— Ну что? — сказал он недовольно.

— Ни хера себе! — невольно выдал Сигизмунд. — Ну ни хера!..

— Что?.. — забеспокоился Федор.

— Пойди глянься в зеркало.

Федор, в принципе, симпатичный парень. Девушкам нравится, у мужчин с первого же взгляда вызывает доверие. Простое открытое лицо. Девка, явив незаурядное мастерство, превратила его в богомерзкую рожу. Не захочешь — испугаешься.

Из ванной, где висело зеркало, доносились восторженные восклицания Федора.

— Это где же ее так навосторили? — спросил он, являясь на пороге кухни. Зубы бойца сверкали в омерзительной ухмылке. Сигизмунда передернуло.

Лантхильда что-то важно произнесла.

Сигизмунд тут же перевел:

— Так погранцы ихние делают. Она в учебном центре работает.

— Прозвонить бы ее надо, — вернулся Федор к прежней теме. — Ох, не нравится мне это.

— Да нет, с ней все нормально.

— Вы проверяли, Сигизмунд Борисович?

— Что ж я, по уши деревянный? Конечно, проверял. У нее сейчас отпуск. Вот она и оттягивается. Говорит, в учебке от скуки в глазах зелено.

— А где учебка-то?

— Что — где?

— Где, говорю, дислоцируется-то?

— На Шпицбергене где-то.

— Ох, блин!.. — от души посочувствовал Федор. — Дыра редкостная. И ночь по полгода.

Он посмотрел на Лантхильду с пониманием. Головой ей покивал.

— Талантище!..

— Йаа, Тьюдар, ита ист годс, — напевно произнесла Лантхильда.

Федор опять ушел в коридор — на себя любоваться. Потом выпросил у Сигизмунда бумажку и засел перерисовывать.

Наконец Федор ушел, смыв с неохотой лантхильдино творчество. Унес экскиз. На шурине будет пробовать теперь, не иначе. Размалюются оба и щук ловить пойдут.

* * *

— И чем они там занимаются? — спросила Людмила Сергеевна.

Был день получки. По этому случаю маленький, но дружный коллектив «Морены» был в полном сборе. Все уже все получили, везде расписались и теперь в самом благодушном настроении пили чай. Людмила Сергеевна принесла свой домашний пирог с клюквой. Это стало уже традицией.

Сигизмунд очень ценил эту домашнюю атмосферу. Сам немало сил потратил, выстраивая этот — как он выражался — «оазис человечности в мире скотства». При этом понимал, конечно, что фирма «Морена» существует на волоске от гибели. С другой стороны, что в этом удивительного. В этой стране все на волоске.

— Да кто их знает. Торгово-закупочные какие-то, — ответила Людмиле Сергеевне Светочка.

Федор прожевал большой кусок пирога и солидно сказал:

— Девочка у них — очень ничего. Я ее в туалете встретил.

Людмила Сергеевна удивленно приподняла брови. Федора это не смутило.

— Мы там чашки мыли. У нас санузел совмещенный один на всех. Очень красивая девочка.

— Что, вот так и сидят целыми днями? — спросила Людмила Сергеевна.

— Ну, — сказал Федор. — Сами дивимся. Вон, на часах уже — шестой час. Сидят как вкопанные. И ни звука.

— Вообще-то, странно, — подумав, сказала Светочка.

— Вот. И я говорю — странно. — Федор энергично кивнул и потянулся за следующим куском пирога.

— Ну вот мы как нормальные люди, — добавила Светочка. — Издаем звуки жизнедеятельности. Ну, не знаю там. Мебелью скрипим…

— Гм, — сказал Сигизмунд.

— А чего? — Светочка не позволила себя смутить. — На стуле иной раз поерзаешь…

— У них стулья бесшумные, — сказал Федор авторитетно. — Я видел.

— А может, они вампиры какие-нибудь? Или инопланетяне? — предположила Людмила Сергеевна. Сигизмунд втайне предполагал, что Людмила Сергеевна почитывает «Очень страшную газету».

— Все это грубые суеверия, — проговорил Федор, дожевывая второй кусок пирога.

— Может, постучаться к ним? — предложила Светочка.

— Ну Светочка, в самом деле… Детский сад какой-то, — сказал Сигизмунд.

— А что такого? Я у них калькулятор попрошу. Скажу, что мой сдох. Ну — на пять минут.

— Не вздумай.

— Почему?

— Глупости потому что.

Федор встал.

— Сейчас все разузнаю. В момент.

И направился к выходу. Сигизмунд крикнул ему в спину:

— Федор, не позорься!

— Все будет пучочком, Сигизмунд Борисыч. Они даже не прочухают.

Минут через десять боец Федор вернулся из разведки. Отдувался. Руки были грязные. Доложил, не сходя с места:

— Значит, так. Девица сидит что-то пишет. А эти двое ухриков в дисплеи пялятся.

— Играют, что ли?

— Да нет, вроде. Экран синенький. База данных или что там у них. Сидят не двигаются. Очень заняты.

— Откуда данные, боец? У них же шторы глухие висят. В замочную скважину перископ вставил, что ли? НАТОвско-ООНовский, микроскопический?

— Не, Сигизмунд Борисыч, проще. Там у них форточка… Ну, я во двор вышел, палочку подобрал и по трубе приподнялся. Труба-то водосточная возле самого их окна проходит. Справа. Я приподнялся, значит, и палочкой тихонечко штору у фрамуги подвинул. Ее все равно ветром пошевеливает…

— С ума сошел! — Сигизмунд так и взвился. — Двор-колодец, увидел бы кто…

— Да кто меня увидит, темно сейчас…

— А поймали бы — что сказал бы?

— Сказал бы, что на девочку лез поглядеть, окном ошибся… Блин, такая девочка у них!..

Людмила Сергеевна хихикнула, безмерно удивив Сигизмунда.

— И вы против меня, Людмила Сергеевна! — вскричал он, почти в смешном отчаянии.

— Помните, Сигизмунд, какой вы были?

— Какой я был? Я всегда был примерный. Налоги, блин, плачу и за квартиру тоже.

— Мы ведь с Сигизмундом начинали на Первом Полиграфическом, — эпично начала повествовать Людмила Сергеевна, обращаясь к Светочке с Федором. Те закивали, предвкушая историю. Они, конечно, знали, что Людмила Сергеевна с Сигизмундом начинали на Первом Полиграфическом…

…Ну да, были эти несчастные учения по ГРОБу. По гражданской обороне, то есть. Сперва бегали в противогазе, потом изучали прибор со стрелочками. Гигантский, как мавзолей. Назывался ВПХР, что это означает — Сигизмунд забыл. Потом им объясняли на лекции (кто-то из сотрудников конспектировал, остальные тайно расписывали «пульку») про боевые отравляющие вещества. Они назывались НЕУКРОП: нервно-паралитические, удушающего воздействия, кожно-нарывного, раздражающего, общеядовитые и еще какие-то.

И, наконец, венец всей развлекательной программы. Так сказать, последний акт марлезонского балета. Насытив мозги информацией, провели полевые учения. Весь комбинат не работал — фигней маялся. Во дворе зажгли кучу мусора, раздали серебристые костюмы химзащиты и заставили бегать. Мужики решили так: профорги с парторгами пусть задницу рвут, а нам не с руки. И в дыру через забор ушли пиво пить, как были, в костюмах. Серебристые, будто пришельцы.

Пива взяли без очереди. Попили. Вернулись. А времена были андроповские, лютые. Их-то, конечно, остановить не посмели, потому как при форме были, можно сказать, и при исполнении. А вот слухи полетели тут же. Райком на уши встал — правда, ненадолго. Шум поднялся ужасный. Директор получил нагоняй, кто-то еще получил. А пуще всего вставили начальнику по ГО — за говенную организацию учений.

— Вам шуточки, а мне по месткомовской линии за вас влетело, — завершила свой рассказ Людмила Сергеевна. Она была профоргом отдела.

Рассказ Федора заинтересовал. Он задал Сигизмунду несколько вопросов касательно боевых отравляющих веществ. Поскольку Сигизмунд ответить на эти вопросы не мог, Федор ответил на них сам. И начал объяснять подробнее, растолковывая то одно, то другое. И с примерами. И остановить Федора долго не могли — сидели и, прокисая, слушали всем дружным рабочим коллективом.

* * *

С получки Сигизмунд решил Лантхильду еще раз изумить. И накупил креветок в «Океане». Заодно выяснить — не на морском ли берегу землянка девкина вырыта была.

К креветкам белого сушняка взял. Хорошего. Французского.

Но Лантхильда сама его изумила. Для начала, она не вышла его встречать. Кобель вылетел, облизал, явил все свои собачьи восторги, не пропустив ни одного. А девки — ни слуху ни духу.

— Эй, Лантхильд!.. — позвал Сигизмунд. — Благодетель пришел. Фрутти ди маре в пакете принес.

Тишина.

Недоумевая, по привычке полонясь нехорошими предчувствиями, Сигизмунд двинулся в недра квартиры. Сунулся в «светелку». Пусто. В гостиной тоже никого.

Открыл дверь в свою комнату. И…

С леденящим душу воплем от стены кто-то отскочил. Сигизмунд испугался. Так испугался, что разом ослабел. Аж колени ватными стали.

Хлопнул ладонью по выключателю и ужаснулся. На него глядела жуткая красно-белая харя. Сперва было просто страшно. Спустя мгновение узнал бесноватую девку и перепугался: не в кровище ли она.

Нет. Эта дура была не в крови. Она была в чем-то другом…

— Ты что, совсем двала?! — заорал Сигизмунд. — Ты что, оборзела? Чуть до инфаркта не довела!.. С Вавилой, мудозвоном, блин, так шути!.. Ты, бля… думай, что делаешь, твою мать!..

Лантхильда моргала. Поначалу слушала с хитроватой улыбочкой. Потом на ее размалеванной физиономии появилось недоумение. Явно была разочарована тем, как он принял ее остроумную выходку.

Устав орать, Сигизмунд плюхнулся на диван. Как был, в куртке. И в уличной обуви. Точно больной, медленно выпростался из рукавов. Вяло расшнуровал ботинки.

Лантхильда утекла на кухню. Загремела там посудой. Уронила что-то, косорукая.

Явилась. Кофе принесла. Сахару, как всегда, полчашки. С заискивающей улыбкой подала.

— Ага. Довела до гипертонического криза, теперь кофиђм добить решила…

Однако чашку взял. Отхлебнул — неожиданно полегчало.

— У, двала!.. — пробормотал Сигизмунд.

Девка невозмутимо подобрала его куртку и ботинки, унесла их в коридор. Вернулась. Физия была, конечно, жуткая. Прав боец Федор — талантище у нее.

— Иди-ка сюда, — подозвал ее Сигизмунд. — Наклонись.

Ужасная рожа с готовностью приблизилась. Оскалилась в ухмылке.

— Зу охтис? — вопросила она, довольная.

— Нии, — соврал Сигизмунд. — Я никогда нэй охта.

Потер пальцем девкину щеку. Не стиралось.

— Хво? — спросил Сигизмунд недовольно. — Хвем ты намазалась, кайся.

Лантхильда, явно гордясь своей изобретательностью, предъявила. Господи! Маркер для письма по стеклу. Он же вообще не смывается. Ни при каких обстоятельствах. Что ж теперь, так и жить с этой страхолюдиной?

— Ну, что мне с тобой делать прикажешь? — проговорил Сигизмунд устало.

— Нуу, — отозвалась размалеванная для тропы войны девка. — Таак… Драастис…

И, вынув из кармана, нацепила на нос очки.

Сигизмунд не выдержал — заржал.

— В клоуны тебя, что ли, определить?

— Нуу, — повторила девка.

Вошел кобель с верным мослом в зубах. С грохотом выронил на пол. Улегся, начал мусолить. Этот мосол жил в квартире Сигизмунда уже месяц. Кобель то терял его, то вновь обретал и первозданно радовался.

— Так. Чем же, девка, тебя отмывать? Скипидаром? Нет у меня скипидара… Ацетоном придется.

Добыл в стенном шкафу бутыль с ацетоном, отщипнул кусок ваты. Вернулся в комнату. Наводящая ледяной ужас маска девкиного лица уставилась на него. Сигизмунда передернуло.

— Пошли.

Лантхильда доверчиво пошла за ним. Они отправились в гостиную. Из этой комнаты запахи почему-то не распространяются по квартире. Наоборот, туда все запахи собираются. Аэродинамическое чудо.

Сигизмунд усадил Лантхильду в кресло, сам уселся против нее на стул и принялся оттирать ее ацетоном. Поначалу девка испугалась, унюхав незнакомый запах. И то верно. Ацетон вонял, как весь НЕУКРОП вместе взятый.

— Терпи, дура. Умела пакостить — сумей последствия преодолеть.

Лантхильда и терпела. Кобель сунулся было со своей костью — компанию поддержать — но очень быстро ушел.

Глаза у девки заслезились.

— Закрой ты их, — проворчал Сигизмунд. Кучка мокрой ваты с красными пятнами на столе росла.

В разгар процедуры требовательно взревел телефон. Сигизмунд чертыхнулся. Отложил вату. Погрозил Лантхильде пальцем, чтобы ацетон не трогала.

Звонила Наталья. Она стабильно звонила в день получки. Обычно они договаривались и встречались назавтра. Сигизмунд отстегивал на Ярополка четверть того, что получал. Честно отстегивал. Впрочем, Наталья всегда не верила, что это четверть. Подозревала.

— Что так долго не подходил? — недовольно сказала Наталья.

— Гадил.

— Запыхался, я же слышу. Трахался, небось.

— Говорят тебе, гадил.

— А запыхался почему?

— Запор у меня. Тужился. Давай быстрее, мне некогда.

— Тебе всегда некогда.

— Слушай, перезвони минут через десять.

— Сам позвони. Когда прогадишься.

Сигизмунд брякнул трубку и, проклиная все на свете, потащился в гостиную.

Девка теперь была красная вся. Кое-где остался след маркера, а там, где тер Сигизмунд ацетоном, покраснела кожа. Надо бы ее смазать чем-нибудь. А то еще облезет.

Мазать было особо нечем. Был только крем после бритья. Сигизмунд густо облепил девкину физиономию кремом. Сойдет.

Теперь надо бы успокоиться. С мыслями собраться. С Натальей переговорить по-людски.

Сигизмунд отвел Лантхильду в «светелку». Велел до лица не касаться. Заставил лечь на тахту. И не просто лечь, а по стойке «смирно». Кулаком погрозил, велел не вставать. И вообще не шевелиться. Никогда.

Лантхильда жалобно посмотрела на него. Ну и видуха у нее. Сдобная какая-то.

Сигизмунд взял палку, которой обычно раздвигал шторы. Лантхильда тревожно уставилась на палку. А, не нравится!.. Сигизмунд погрозил ей на всякий случай еще и палкой. Хмыкнул. Притворил дверь. Палку тихонько пристроил к двери. Услышит, если юродивая из комнаты вылезать надумает.

— Але, Наталья?

— Что, с облегчением? — мстительно осведомилась Наталья.

— Да, все в порядке. — Сигизмунд нарочно взял небрежный тон. — Как дела?

— Записала Ярополка в бассейн.

— Почем?

— Двести шестьдесят.

— Понял.

Наталья слегка подобрела. Стала договариваться о встрече. Договорились на Технологическом. Завтра.

— А вообще какие новости?

— Зарплату задержали.

— На сколько?

— Третий месяц не платят. И пенсии моим задержали. Сидим без денег.

— Ладно, завтра подброшу, сколько смогу.

— А ты как поживаешь? — поинтересовалась Наталья. — Кто эта дура-то была?

— Какая дура?

— Которая орала не по-нашему.

— А… Это тебя угораздило неудачно. Я переговоры вел. С норвежцами. Сама понимаешь, в неформальной обстановке.

— С норвежцами, — повторила Наталья. — Понятно.

По голосу Сигизмунд понял, что она ему не поверила. Зачем-то пустился в подробности.

— Ну, скандинавы — они же нажираются до положения риз…

— Ага. Скандинавы.

Но Сигизмунда было уже не остановить.

— У папашки этой бабы два сейнера. Треской и селедкой занимаются.

— Тараканов на сейнерах морить подряжался?

— Каких тараканов… Знаешь, у них поговорка есть: «Тот не мужчина, кто не участвовал в Лофтзеендском лове трески».

— Вот и получается, что кобель ты.

— Почему это я кобель? — обиделся Сигизмунд.

— Потому что не участвовал. В лове трески.

— Буду.

— Что будешь?

— Треской ихней торговать буду здесь.

— А еще что будешь?

— Хватит, — сказал Сигизмунд. — Тараканий бизнес скисает. Как говорится, рок-н-ролл мертв.

— А у тебя все скисает. Ладно, до завтра. Как обычно. Только не опаздывай. Я с работы буду.

И положила трубку.

Сигизмунд перевел дыхание. Решил заодно своим позвонить. Узнать, как у родителей дела. Может, им тоже пенсию задержали. То есть, скорей всего задержали. Эти акции по стране проводятся массово. Недаром в новостях намедни какая-то раскормленная морда щеками трясла…

Набрал номер.

— Алло. Это я. Как дела?

Подошла мать. Многословно начала отвечать. Дела были не очень. Потом спросила, где он будет отмечать Новый Год. Дома или к ним придет.

— Еще не знаю, — сказал Сигизмунд. — Не решил. Наверное, к вам все-таки первого числа зайду. Сохрани там для меня пирог.

Раздался грохот. Кобель оторвался от кости, вскинул голову. Появилась Лантхильда. Вся в креме. Лоснилась. Морда красная.

— Я кому сказал — лежать! — заорал Сигизмунд.

— С кем это ты? — подозрительно спросила мать.

— С кобелем.

— Гоша, как ты выражаешься…

— А как говорить? «С собакой»?

Лантхильда что-то залопотала, показывая на свою физиономию. Сигизмунд махнул ей на диван. Рявкнул:

— Сидеть и молчать, унлеза двала!

— Что? — переспросила мать.

— Это я не тебе. Так «наполеон» оставь мне, ладно?

— Не знаю, будет ли «наполеон» в этом году. Денег нет.

— Я подброшу.

— Ты Наталье подбрось. Она Ярика в бассейн хочет устраивать… И вот что, Гоша. Мы тут с отцом говорили… Хотим с Ярополком перевидаться.

— Ну? — настороженно спросил Сигизмунд.

— Нуу, — потянула с дивана девка. Сигизмунд показал ей кулак.

— Ждем вас на выходные, — твердо произнесла мать. — Я Наталье уже говорила. Вы с ней, вроде, встречаетесь. Договоритесь, а потом ты мне отзвони.

— Ладно, — угрюмо согласился Сигизмунд. — Привет отцу.

Положил трубку. Уставился на Лантхильду. Сегодня жизнь корчила ему одну гримасу за другой.

Лантхильда снова стала на лицо показывать.

— Терпи, — велел Сигизмунд. — Пойдем посмотрим, что ты сегодня наварила.

* * *

Лантхильда наварила мясную похлебку. То есть мясо с разными крупами. Эксперимент. Одни крупы сварились излишне, другие не сварились вовсе. Но есть можно. Если очень голоден.

И опять, конечно, недосолено. Зато приправ набросала — всех, какие нашла.

Сигизмунд был ОЧЕНЬ голоден.

— Дамы и гусары! — вскричал он, решив не обращать внимания на диковатый девкин вид. — Прошу к столу! Кушать подано. Наташа Ростова, а вам отдельное приглашение надо? Ха-ха, подпись: поручик Ржевский.

Девка что-то лопотнула невнятное. Благоухая кремом, села. Чинно взяла в руки ложку, немигающим взором водянистых глаз уставилась на Сигизмунда. Ждала, пока хозяин первым откушает.

Под леденящим скандинавским оком, видевшим немало лофтензеендской трески, Сигизмунд выставил на стол две тарелки. Разложил похлебку по тарелкам.

Девка неожиданно обрела столь торжественный вид, что Сигизмунду остро захотелось встать и прочесть молитву. Ситуация явно требовала. Останавливало только то, что он не знал ни одной молитвы. Поэтому ограничился тем, что взмахнул ложкой и провозгласил:

— Начинаем итан и фретан!

Некоторое время ели, каждый уткнувшись в свою тарелку. Девкину стряпню, если досолить, в принципе, употреблять можно. И даже ничего, хоть и специфично.

Сигизмунд поймал себя на том, что довольно громко чавкает. Опустился тут, одичал. Будь на месте девки Наталья, обязательно сделала бы замечание. Хорошо, что ее здесь нет.

Мельком подумалось о воскресном обеде у родителей. Да ну, еще думать. Лучше думать о чем-нибудь приятном…

Тут Лантхильда, будто уловив его мысли, проворчала что-то. Насчет «итан» и «фретан». Ну да, забыл: люди итают, а кобель фретает. Девка, видать, настаивала на соблюдении субординации.

Впрочем, настаивала тихонько, не назойливо. Сигизмунд снова размягчился душой. Хорошо вот так прийти после рабочего дня… с получкой… Да, и на тебя с размалеванной мордой набросятся. Последние из могикан.

Потекли воспоминания о Фениморе Купере. О собственных подвигах времен босоногого и голопопого детства. Как морду маминой помадой размалевал.

И еще стишок вспомнился, из того же Купера. Распевал какой-то деятель со смешным названием квакер. Стишок был дурацкий. У Сигизмунда всегда вызывал длительные смеховые припадки.

Не удержавшись, процитировал вслух — пусть Лантхильда насладится поэзией:

— Как сладко и отрадно

жить в мире и труде —

как будто благовония

текут по бороде…

Господи!.. Они же липкие!.. Благовония эти…

Лоснящаяся от крема Лантхильда молча уставилась на Сигизмунда. Опять не одобряла. Мол, нечего за едой так ржать. Утеньки, какие мы патриархальные!.. Боженьки, какие мы благовоспитанные!.. Как морду маркером мазать — тут мы озорные, а как за обедом хихикнуть — тут мы недовольные.

А девка-то Купера и не читала. Небось, и не знает такого писателя. Какие купера, все, поди, на водку уходило. А может, на девкин язык Купера и не переводили.

Интересно, а ведь Купера не на все языки переводили. На чукотский, например, явно не переводили. А может, и переводили. Ну, на тунгусский не переводили…

— Лантхильда! Ты Купера читала?

На него вновь поднялись очи лофтензеендской трески.

— Хво? — спросила треска.

— Фенимора. Ну, старину Купера. Коопера.

— Ита йах заха, — строго молвила Лантхильда.

Поговорили. Беседа застольная, светская.

И тут из сигизмундовой комнаты донесся отчаянный лай кобеля. Закрыли его там, что ли? Да нет, если бы закрыли, он бы сразу взвыл. И бился бы об дверь всем телом. Не выносит скотина запертости.

Странно. Обычно он под входной дверью лает на каких-нибудь возвращающихся с работы соседей. Доказывает хозяину свою полезность. Мол, сторожевой я, сторожевой.

Сигизмунд встал.

— Пойду погляжу, что он там надрывается…

Девка недоуменно смотрела ему в спину.

…Это был длинный тонкий водопад. Похожий на бороду корейского мудреца. Узкой струйкой он низвергался с потолка на изножье сигизмундова дивана.

Несколько мгновений Сигизмунд зачарованно смотрел, как темнеет вдоль шва побелка потолка и как водопадик ширится, неуклонно продвигаясь к…

— Лантхильд!!! — истошно заорал Сигизмунд.

…компьютеру.

С кухни донесся грохот. Стол задела, что ли? Бах! Точно, тарелку уронила. Вроде, не разбила.

Топ-топ. Бум!

— Тазы неси, живо!

Девка разинула рот, запрокинула голову. Посмотрела на струйку.

— Двала! Живо!.. Тазы!..

Сигизмунд навис над компьютером. Закрыл телом, руки распростер, как крылья.

Кобель уже понял, что это новая игра. Подскакивал, покусывал за ноги, отскакивал. Хвостом махал, оглушительно гавкал. По замыслу пса, надлежало погнаться за ним по всей комнате, чтобы можно было вскочить на диван, спрыгнуть на пол и так далее.

— Пшел на хер!.. — бессильно шипел Сигизмунд, прикованный к компьютеру. И вновь орал: — Лантхильд!!! Где тебя там черти носят? Дура нерусская!..

Есть! Вода пошла вдоль хребта. Сперва осквернила рубашку, затем подобралась к поясному ремню. Неприятной холодной струйкой просочилась ниже. Сигизмунд дергал лопатками, злобился. Кобель ел ноги. Вот они, муки чистилища.

— Лантхильд!!

Вбежала девка, задела тазом дверной косяк. Пошел колокольный звон.

— Тазы ставь! Да не сюда, дура! О Господи!..

Лантхильда поставила таз на согбенную спину Сигизмунда. Вода гулко застучала об эмалированное дно.

Из-под таза Сигизмунд заорал:

— Подними его! Хули на меня-то ставить!.. Над компьютером держи! И убери ты этого чертова хундса!

Девка с готовностью пнула кобеля. Кобель понял так, что теперь девка с ним играть будет, и временно освободил хозяина от своего назойливого внимания.

— Таз держи!

Лантхильда сообразила — приподняла таз.

— Йаа! — сказал Сигизмунд. Пригибаясь, как боец под обстрелом, вынес компьютер из зоны экологического бедствия. Потащил в гостиную.

Успеть бы, пока телефон не залило. Вода в тазу уже не стучала, а булькала и плюхала.

Сигизмунд поставил компьютер на пол гостиной и бегом вернулся обратно. Лантхильда, подобная кариатиде, нелепо застыла с тазом над головой. Вода уже перетекала через край, заливая неподвижное девкино лицо и свитер.

— Блин!

Теперь текло вдоль всего шва. Сигизмунд отобрал у Лантхильды таз, показал на телефон — выноси! Она поняла, метнулась к озо. По дороге споткнулась о шнур, едва не упала. Сигизмунд застонал.

Эвакуировав телефон, Лантхильда забеспокоилась насчет ого. Как бы ого не повредилось. Без такой ценной вещи — как жить?

— Второй таз бери, быстро!

Ого был вне сектора поражения. Пока.

Второй таз водрузили на диван. Ведро — на место, где стоял компьютер.

Пол был весь в лужах. Кобель прекратил бурные игры, бродил среди луж, недоуменно нюхал.

— Давай-ка ого вынесем, — сказал Сигизмунд Лантхильде. — На всякий случай.

Подошли с двух сторон. Взяли. Сектор поражения затрагивал дверь. Проскакивали быстро, самоотверженно закрывая собой ого. Больше, конечно, старалась Лантхильда. Хозяйственная.

В коридор девка вышла первой. Двигалась спиной. Была направляющей. Оказавшись у двери в «светелку», вдруг резко изменила курс, открыла задом дверь и затащила ого к себе. Сигизмунд поначалу подчинился, не думая. Потом рявкнул:

— Эй! Ты это что?

— Йаа, Сигисмундс, — важно подтвердила Лантхильда.

Спорить было некогда. Сигизмунд побежал за видаком.

Лантхильда шарила в поисках оготиви. Бегая под грязными струями, Сигизмунд в сердцах пнул ее, чтобы не путалась под ногами.

Клеенкой кое-как прикрыл книжные полки. Всђ. Пора бежать разбираться — охренели там все или как?.. Убить!.. Ублюдки, мать…

Матерясь, Сигизмунд выскочил из квартиры и понесся на четвертый этаж. Яростно позвонил. Никого. Еще раз яростно позвонил. Аж лестничную площадку копытом рыть стал.

Под дверью сонно закопошились. Спросили: «Кто?»

— …В пальто! — кипя, ответил Сигизмунд. — Сосед, бля!..

Подействовало. Дверь отворилась. На пороге стоял сосед с четвертого этажа, в трусах и майке. Широко зевал.

— Что у тебя, мать твою, творится?! — заорал Сигизмунд.

— А?

— Охерел?!

— Что? Да я сплю…

— Что? — переспросил Сигизмунд.

— Сплю я. После смены пришел и сплю. А ты че дерганый-то такой, сосед?

— Течет у меня с потолка… дерганый…

Сосед проснулся. Метнулся по коридору. Сигизмунд, злорадствуя, пошел следом.

Сосед распахнул дверь той комнаты, которая над сигизмундовской (спал, видать, над «светелкой») и… навстречу хлынула бурная мутная меловая река. Миссисипи. Как бы в довершение маразма из радио, орущего на кухне, доносились «Реки Вавилона».

— Бля! — изумился сосед и пробудился окончательно. — Отец! — проникновенно обратился он к Сигизмунду. — Ты же видишь — я раздет! Поднимись на пятый этаж, что они там, блин… Я следом, только портки напялю…

Сигизмунд выскочил из квартиры. Оставляя мокрые следы, поднялся на пятый этаж.

— А ты что здесь делаешь, мать твою?..

На площадке перед соседской квартирой маячила Лантхильда. С волос и со свитера текла грязная вода. Лицо и джинсы были в известке. Девка сбивчиво что-то начала объяснять. Откуда-то снизу доносился лай кобеля, который, пользуясь бесконтрольностью, вырвался на лестницу и оглашал ее гавканьем.

— Хундса поймай, идиотка.

— Йаа, пилин… Хордс!..

Обоих усыпить! Обоих!.. Чтоб бессмысленностью не мучились.

Сигизмунд принялся звонить в дверь и одновременно колотить в нее ногами. За дверью крепко заматерились, застучали твердыми сапогами и вдруг распахнули настежь.

Сигизмунд оказался лицом к лицу с маленьким строгим дедушкой в кирзачах. Дедушка наставил на Сигизмунда бородку и хотел что-то сказать, но Сигизмунд опередил его:

— Что вы тут, вашу, понимаете…

Не обращая на Сигизмунда внимания, дедушка отвернулся и прокричал кому-то в глубину квартиры:

— Леша! Там текђт!

— Ебаный в рот! — отреагировал Леша.

Дедок развернулся к Сигизмунду.

— С какого этажа?

— С третьего, мать вашу!..

— Леша! — Опять дедок в глубины. — До третьего дотекло!..

— Ах ты ж, ебаный!.. — взревел незримый Леша.

В этот момент за спиной Сигизмунда послышался топот. Ворвался сосед с четвертого, разбуженный и злой. Наскочил на дедка, обрушил потоки мата. Из мата явствовало, что у соседа прорвало трубу в ванной.

— Леша! На четвертом еще трубу прорвало!

Леша не отозвался. Сигизмунд миновал дедка и устремился вперед — поглядеть Леше в глаза.

Распахнул дверь в ванную и…

…Так погибал в волнах «Стерегущий». Так исходил фонтаном памятник героическому «Стерегущему», когда, конечно, фонтанировал. Так изрыгал струю в сколько-то там десятков метров раздираемый Самсоном петергофский лев.

Леша лежал грудью на трубе. Труба, странно всхрапывая и постанывая почти человеческим голосом, исторгала воду. Потоки воды. Леша держался на последнем. Его грозило смыть. Видимо, сказывалось отсутствие дедка.

— Дядя Коля!.. — хрипло проорал Леша сорванным голосом. — Стояк… на хер… перекройте!..

Дедок затопал кирзачами и куда-то ушел.

— Куда он? — спросил Сигизмунд.

По квартире — он слышал — бродила девка. Разговаривала сама с собой. Где-то внизу бесновался кобель. Мать-героиню, видать, повстречал.

— Помоги… — издыхая, прохрипел Леша. Шалея от идиотизма происходящего, Сигизмунд припал рядом к дыре. Он чувствовал, как упруго бьется под его телом холодная вода. Рядом сводило судорогой Лешу.

Сосед, беззлобно уже матерясь, топтался рядом. Лантхильда тоже всунулась в ванную.

— Сигисмундс, хордс!

— Уйди на хер! — взревели Сигизмунд с Лешей на диво слаженным хором.

Вода готова была вырваться и смыть их. Сигизмунд это чувствовал. Заорал на соседа с четвертого этажа:

— Хули стоишь!..

Сосед понял. Примостился рядом.

Тут Леша как-то очень театрально закатил глаза и простонал:

— Из-не-могаю…

И начал оползать.

И внезапно вода иссякла. Ее просто не стало. Сигизмунд разомкнул онемевшие руки. По коридору деловито протопал дедок.

— Готово! — объявил он. — Перекрыл по всей лестнице. Давай.

Леша посмотрел на него глазами подстреленной птицы.

— Мужики, вы это… Вы чего тут? — растерянно спросил сосед с четвертого этажа.

— Трубы меняем, прогнило все… Тут хмырь какой-то квартиру купил, решил трубы поставить — вечные, драгметаллов… — охотно пояснил дедок.

— Не драг… — стеная, поправил Леша. — Цвет… Медные.

— Один хер, — отмахнулся дедок. — Чего-то не так поставили… Сейчас пере… того, и все будет.

— Давайте я за водкой схожу, что ли, — предложил сосед с четвертого.

Ему никто не ответил. Сосед исчез. Леша, кряхтя, стал отвинчивать окаменевшие гайки. Дедок стоял рядом на карачках и надзирал за правильностью.

— Да осторожней ты, резьбу не сорви. Перекосоебишь — пиши пропало.

Из дальнейших поучений выяснилось, что гайку эту завинчивал в одна тысяча девятьсот пятьдесят девятом году как раз вот этот дедушка, дядя Коля. Молодой тогда был, война недавно кончилась, культ личности недавно разоблачен и почти преодолен, в космос уже нацелились…

— Да и хер-то с ней. Один хрен все менять, — озлобленно отозвался Леша.

— Раньше чем послезавтра не сменим, — рассудительно заметил дядя Коля. — Два дня еще…

Сигизмунд почувствовал, что его мало-помалу охватывает какая-то нехорошая веселость.

Опять появилась чертова девка. Пряча от Сигизмунда глаза опустилась на четвереньки, заглянула под руку дяде Коли.

— Пилат, — изрекла глубокомысленно. — Убилпилин… Таак. Нуу?

— Трубы-то говно. Насквозь проржавели, — бодро сказал дядя Коля.

— Лантхильд! Домой! В хуз!

— Че ты так с девушкой-то? — укорил Леша. — Чуть что — по матери…

И глубже вгрызся в гайку.

Сигизмунд вытолкал Лантхильду из квартиры. Вышел сам. На лестнице повстречали верхнего соседа. Бежал с водочкой.

— А ты куда? — неподдельно удивился он.

Сигизмунд, не ответив, прошел мимо. С него хватит. Загнать в дом кобеля — кстати, где он? — запереть девку, вылить воду из тазов…

Наружная железная дверь стояла нараспашку. Заходи, кто хочешь. Бери, че на тебя глядит.

Ан нет. Не заходи и не бери. Внутренняя дверь захлопнута. Со стороны — очень смешно: дерг! дерг! оба мокрые, грязные. А дверь-то и заперта. Обхохочешься.

— Хордс, — пояснила девка.

— Хордс? — зверея, переспросил Сигизмунд.

Лантхильда покивала.

— Со хордс.

— Стой здесь, — сказал Сигизмунд. — Поняла? Здесь стой. Я сейчас.

Он снова поднялся на пятый этаж. Девка потащилась за ним. По дороге что-то многословно объясняла.

— Мужики, — свойски сказал Сигизмунд, — у меня там дверь захлопнулась. Дайте че-нибудь отжать.

— Нагнись да выбери, — отозвался Леша.

— Садись, — призвал сосед с четвертого этажа. Булькнул. Дернул Сигизмунда за руку. — Да садись же!

Сигизмунд нехотя опустился на затоптанный ногами табурет. Лантхильда мельтешила у него за спиной.

Сосед сунул Сигизмунду нечистый стопарь. Сигизмунд опрокинул, крякнул. Но полегчало.

Дедок с Лешей, беззлобно переругиваясь, производили ремонт. Обезвоженный подъезд замер в ожидании.

Щедрый сосед налил и Лантхильде. Та вопросительно покосилась на Сигизмунда, но ему было не до нее. Девка глотнула, побагровела, закашлялась. Мужественно глотнула еще раз.

— Разом ее, разом надо! — хохотнув, поучал сосед. Налил и себе, показал, как надо.

Лантхильда послушалась. Опрокинула. Облилась. Едва не заревела.

— Только продукт переводишь, — досадливо молвил сосед, отбирая у нее стопарь.

Сигизмунд опрокинул вторую. Перевел дух. Занюхал рукавом. Запашок от рукава был тот еще. Взял отвертку, девку, отправился к себе, на третий этаж.

Язычок замка заходил за косяк чуть

—чуть, подделся легко. Дверь отворилась. Сигизмунд повернулся к Лантхильде и обнаружил, что та успела окосеть. Пялилась, глупо лыбясь.

— В хуз! — строго велел Сигизмунд. Загнал ее в квартиру, запер на ключ. Поднялся обратно на пятый этаж. Принял еще полстопаря. Вернул отвертку. Спустился во двор. Кобель нашелся сам. Вонял тухлой рыбой — опять валялся, запахи отбивал. Охотничек.

Так. Завел в дом кобеля. Закрыл дверь.

Вода с потолка почти перестала капать. Сигизмунд вылил тазы, поставил их снова — на всякий случай. Диван безнадежно промок. Капало как в пещере, с мучительными синкопироваными интервалами: капп… каап… ккап…

Ночевать в гостиной придется. Сигизмунд полез за спальником. Спальник у него альпинистский, теплый. Главное — мягкий. Скорей бы воду дали, помыться охота. От кобеля помойкой разит. Девка вся такая, будто полы ею мыли.

Как ее с водки-то развезло! Сидела у себя в «светелке», на тахте, крутила перед глазами пальцы, разговаривала сама с собой.

Ладно, один стопарь быстро выветрится. Главное, что аллергии не дала. А то опять придется рыжего звать и преднизолон ей вкатывать. Как бы не простудилась только. По лестницам мокрая бегала.

В дверь позвонили. Явился сосед с четвертого этажа. Был весел, пьян и деловит. Сообщил, что штукатурка у него уже рухнула.

— А у меня еще нет, — похвалился Сигизмунд.

Ба-бах!..

— Ну вот, — обрадовался сосед. — Началось.

Шлеп… шлеп…

Заглянули в комнату. Сосед присвистнул. Сигизмунд каменно замолчал. Потолок лежал на диване. И на том месте, где стоял компьютер. Наверху оголились бесстыдные переплетения.

— Слышь, сосед, надо бы нам завтра в РЭУ зайти. Права качнуть. Что за нафиг! Пускай чинят.

— Пускай, — безнадежно согласился Сигизмунд. — Эти деятели когда воду-то дадут?

— А хер их знает… Я с этим дедком давно знаком. Знающий дедок. Говорит, воды в перекрытия ушло до едрени фени, а перекрытия здесь хорошие…

Сосед ушел.

Сигизмунд забрался в шкаф, вытащил две сухие фланелевые рубахи. Одну переодел сам, вторую понес Лантхильде. А та и в самом деле замерзла. Сидела, зубами постукивала.

Показал на рубашку. Велел надеть. И джинсы мокрые чтоб сняла!

Девка пьяновато поводила пальцем. Мол, еще чего!.. Джинсы снимать!.. А больше ничего не надо?

В конце концов Лантхильда появилась, облаченная в сигизмундову рубаху и кооперативный ужас, оранжевый, со сборочками и оборочками. В юбку, то есть.

Сигизмунд махнул рукой. Постирается одежда, будет все не так страхолюдно.

И тут с потолка потекло снова. Потекло обильно, на широкую ногу. Девка всполошилась, трудно ворочая языком:

— Вата!.. Вата!..

Стала Сигизмунда за рукав дергать, на воду показывать. Разило от нее смешанным ароматом крема после бритья, известки и водки.

— Вижу, не слепой! — взъярился Сигизмунд. Отправился на пятый этаж.

— Что, текђт? — осведомился неунывающий дядя Коля.

— Да, — угрюмо сказал Сигизмунд.

— Леша! Текђт!..

— Еб… — невнятно донесся лешин голос.

Дедок поковылял перекрывать стояк.

* * *

Было уже за полночь. В квартире стыло и мокро разило известкой. Сигизмунд с протрезвевшей и угрюмой девкой в цыганистой юбке сидели в гостиной на спальнике. Воду дали только к ночи. С потолка еще капало, но уже не катастрофически. Сигизмунд загнал Лантхильду в ванну, потом отмылся сам. Теперь они отдыхали. Кушали креветки, запивая их хорошим французским вином.

Кобель недоверчиво нюхал креветки, но есть их не рвался. Впрочем, ему особо и не предлагали.

Лантхильда поначалу отнеслась к креветкам критически. Потом распробовала, вошла во вкус. Пыталась выяснить, что это за звери. Как их убили, рогатиной или из дробовика? Сигизмунд пришел к выводу, что девкина землянка явно не стояла на берегу океана. И в винодельческих районах тоже. Вино было ей не очень по вкусу. Морщилась, как от лимона: кислое.

Вот он, изысканный ужин. Фретать подано.

Выпив стакан вина, девка захмелела пуще прежнего. Начала петь песни. Неровен час, прибежит гражданка Федосеева. «Опять зубной болью маетесь, Сигизмунд Борисович?» Сигизмунд велел Лантхильде петь потише. Поняла. Голос понизила.

Песни у нее были тягучие и диковатые, полные первобытной тоски, какая замечается иной раз в русских колыбельных.

У Сигизмунда тоже в голове зашумело. Очень волнительный получился вечер.

— Откуда ж ты родом, горемычная? — вопрошал он Лантхильду.

Девка преданно глядела ему в глаза белесыми зенками и выла…

В конце концов, в тоску вогнались оба. Лантхильда сидела, обхватив себя руками, раскачивалась и напевно причитала. А о чем причитала — неведомо.

Оглавление

Обращение к пользователям