Глава десятая

Отметили на работе приближение Нового Года и начало рождественских каникул. Страна погружалась в омут безделья и пьянства почти на две недели. Людмила Сергеевна принесла пироги, Светочка — салат «оливье» в двух литровых банках, Сигизмунд и Федор — водку. Для дам-с купили «дамскую» — «Довгань». Мягкая, как цыпленок, и легкая, как полет ласточки.

Посидели, отметили, пожелали друг другу и разошлись пораньше — успеть сделать покупки.

Сигизмунд с Федором выпили дополнительно пивка и тоже распрощались.

Дома все было без изменений. Лантхильда упорно продолжала сидеть взаперти. Сигизмунд сиротски пообедал пельменями. Запер кобеля, отнес тарелку к девкиной комнате и постучал. Оставил под дверью. Крикнул через дверь: «Лантхильд! Итан!» Запертый кобель бесновался и обиженно стонал.

Стоило Сигизмунду отойти, как дверь приоткрылась. Тарелка поползла по полу и скрылась в комнате.

Вечером сидел на спальнике, уткнувшись в телевизор. С удивлением обнаружил, что не хватает ему Лантхильды. Не с кем переброситься протяжным понимающим «йаа»…

* * *

Ночью, в спальнике, Сигизмунда посетил сон. Идиотский. Снился ему Вавила, дюжий и таежный. Звероподобен был и ужасен. С бородой, конечно. Была на Вавиле розовая рубаха в цветочек, как на Волке в «Ну, погоди!» Срубил Вавила себе сруб, заткнул все щели мхом, навесил табличку «ул. ВАВИЛОВЫХ», а потом тщательно заколотил все окна и двери. Изнутри.

Сигизмунд же будто ходил и пинал этот сруб, матеря Вавилу, потому что Вавила уединился не просто так, а с оготиви.

Интересно, по Фрейду такой сон что значит?

* * *

С утра, пока пить не начали, завез Генке видеокамеру. Поздравил тетю Аню коробкой конфет «Ленинград» (то есть по-нынешнему «Санкт-Петербург», но все равно приличные). Генке привез бутылку водки. Вручил тайно, чтобы тетя Аня не увидела. Генка оценил, глазом моргнул. Увел в свою берлогу.

— Чем бы тебя отдарить, родственничек? — бормотал благодарный Генка, прижимая к животу бутылку и шаря по стенам глазами. — А, во! На! Владей! Самая удачная моя работа!

Он снял со стены фотопортрет на редкость мрачной белокурой красавицы с голой грудью и в расстегнутых (но не снятых) джинсах. Красавица глядела исподлобья сквозь очень накрашенные ресницы.

— Кассеты достал? — спросил Сигизмунд, слабо отреагировав на дар.

Генка бережно запаковывал дар в бесплатную рекламную газету.

— Достал. Стоха.

— Будет тебе стоха.

— Товар — деньги.

— Господи, какой же ты все-таки мудак, Геннадий. Держи свою стоху.

Генка принял деньги двумя пальцами, ловко препроводил их в карман треников, показал подбородком на полку.

— Бери. Твои.

Кассет было три. На всех изображены достопримечательности Москвы и несколько неприятных юнцов в красных пиджаках. Они якобы оживленно переговаривались.

Сигизмунда заранее передернуло. «Вы не подскажете, где находится Красная Площадь?» — «О, охотно. Я бизнесмен. Мой офис находится в Москве. Красная площадь находится в центре столицы, перед Кремлем»…

— Для кого курс? — спросил Сигизмунд, вертя кассеты.

— А? Да для всех. Тут тебе и ресторан, и супермаркет с бутиком, и театр оперы-балета, и стриптиз-шоу…

— Для кого рассчитан? Для новых русских?

— Для каких русских? — Генка удивился. — Для них русский язык родной.

— Это для бабы Дуни, царствие ей небесное, он был родной, а этим он чужой, второй после английского этикеточного…

Излив таким образом свое раздражение, Сигизмунд распрощался с родственником.

Нагруженный кассетами и подарком Генки, уселся в машину. Стал размышлять о предстоящем Новом Годе. В принципе, звала Аська. Но к Аське ехать не хотелось. У Аськи соберется вся ее ублюдочная гоп-компания, все эти вратари, нападающие, полузащитники и прочие недоноски во главе с мокрогубым режиссером. Обсуждаться будет «Чайка», а когда выпьют и упыхаются — проблемы новой пластической выразительности.

С другой стороны, обижать Аську категорически не хотелось. Сигизмунд считал ее своим другом. Прежде всего.

Поэтому он купил еще одну бутылку «Довгани» (шампанского Аська принципиально не признавала), странный цветок неестественного фиолетового цвета и со всем этим барахлом заявился к Аське.

Было три часа дня. Аська, конечно, еще спала. Вылезла к нему в ночном белье на умопомрачительно тонких лямочках. Под белым шелком еле топорщились соски. Страдальчески морщась, потерла лицо ладонями.

— Морж… сколько времени?

— Пятнадцать.

— Чего? — Она распахнула глаза.

— Анастасия. Я привез поздравление с Новым Годом и…

— Ой, Морж, Моржик… — Увидев «Довгань» и фиолетовый ужас на веточке, она мгновенно пробудилась. Повисла у него на шее, едва не повалив. Потащила пить чай.

На кухне все было в окурках, порванной бумаге и лужах пролитого чая. Торопливо разгребая место для чашки, Аська взахлеб рассказывала:

— Представляешь, работы невпроворот, репетиции, обсуждения, пластика… Сплю по три часа в сутки. На той неделе поняла: всђ, больше не могу — падаю. Но «Чайка» должна летать, тут ни убавить ни прибавить, и вот я прихожу в аптеку, потому что мне Митяй — это наш центральный нападающий, классный мужик, я вас познакомлю, — говорит, будто китайские средства в пробирках классно помогают. Ну вот, я прихожу и говорю — на всю аптеку: «У вас есть что-нибудь от импотенции?» Там на меня все вытаращились, бабульки какие-то, пахнущие нафталином и корвалолом, два мужика возмутились — по морде видать было. Аптекарша, шепотом: «Простите?» Я: «Ну, от нестояка, понимаете? От банального НЕ-сТО-ЯКА!» Она стала мне рекомендовать какие-то коробочки, на одном олень, на другом такой лысый дедушка с большой головой, а вместо ног — корень женьшеня… Я говорю: «Он у меня новый русский, он столько работает, что больше уже ничего не может, и он такой раздражительный… А мне надо, понимаете?» И — на всю аптеку, Морж, на всю аптеку! Стала меня обучать, как действовать. Вижу — по Карнеги гонит. Знаешь, такая сорокалетняя рябая тетка, похоже, еврейка, стройная и симпатичная, и сразу видно, что занимается аэробикой и живет по Карнеги… Она давай мне вкручивать: «Он у вас покушать любит?» — «Конечно, любит». — «Ну вот, когда он будет кушать свое самое любимое блюдо, у него будет хорошее настроение. Вы подождите, пока он расслабится, и деликатно заведите с ним разговор на эту тему…»

Аська захохотала. Сигизмунд смотрел на нее и душой радовался. Ну до чего же хорошая Аська… иногда бывает.

— Я говорю: «Ах, нет, он меня сразу убьет. Он же не признађт, что он импотент. Говорит, это временные трудности»… Тогда эта тетка — ну меня поучать, как ему потихоньку в чай подливать, пока он не видит… Хочешь, кстати, попробовать? Классный бальзам, с женьшеневым дедушкой. У меня от него работоспособность возросла ужасно…

Сигизмунд попробовал. Бальзам сильно пах сельдереем. Похоже на суп.

— Слушай, это окрошка.

— Ты ничего не понимаешь, — возмутилась Аська. — Это народная китайская медицина. Знаешь, как бодрит? У меня сестрица приезжает.

— Откуда?

— От другого боекомплекта родителей.

— Что?

— Ну, понимаешь, ее мать вышла замуж и родила ее, а мой отец умер, и вот ее отец взял и женился на моей матери, а потом мать умерла, он взял и вернулся к ее матери…

— Сводная, что ли? — попытался понять Сигизмунд.

— Она ничего, — продолжала Аська, не расслышав вопроса, — только жуткий синий чулок. Я ее несколько лет не видела… У тебя раскладушки нет? Не могу же я ее в свою постель брать. Во-первых, я лесбиянка, я к ней сразу приставать начну, а это будет инцест, а во-вторых, со мной мужики в этой постели трахаются, она мешать будет…

— Поищу, — сказал Сигизмунд. — Она когда приезжает?

— После Нового Года.

— Приходи ко мне на Рождество, если на Новый Год не можешь. Только первого января не приходи. И второго. У нас третьего прогон.

Сигизмунд еще раз чмокнул Аську, пожелал ей мерри кристмас и хэппи нью йеар и отбыл.

* * *

Купил елку. Несколько лет не покупал, а тут вдруг взял да купил. Торговали елками у «Горьковской» на маленьком пятачке. Утоптанный снег, засыпанный иголками, двое мрачноватых, подмерзших мужичков, убогий юмор картонной вывески «Елки африканские, 25 тыс. любая». Мужички подтанцовывали под вывеской, прихлопывали рукавицами. Торговля шла вяло. «Африканки» были откровенно лысоваты.

Сигизмунд выбрал две — Ярополку пониже и попушистей, себе — подолговязей. Тут же в ларьке приобрел набор пластмассовых машинок. С выбором долго не мудрил: поймал безнадежно отиравшегося у ларька школьника, спросил, какой набор тот бы себе выбрал, будь он пятилетним пацаном. Школьник безошибочно указал на пожарный. Там были машинки с цистернами, со шлангами и лестницами. Цвет, естественно, красный. Поблагодарив за консультацию, Сигизмунд купил школьнику машинку за две тысячи, а Ярополку приобрел пожарный набор.

Со всем этим добром явился к Наталье. Из квартиры неслись визгливые мультипликационные возгласы на английской мове внахлест с русской. Сигизмунд даже заходить не стал. Вручил елку, давно заготовленный для Натальи парфюмерный набор в красивой упаковке с бантом и дар «юному пожарнику».

Бегло поблагодарив, Наталья сказала:

— Ярополк к тебе в гости просится. Заберешь его первого или второго, хорошо? Я уже обещала.

— Второго, — холодея, сказал Сигизмунд. — Первого я у своих.

— Ну, с наступающим, — сказала Наталья. Холодновато чмокнула его. — Спасибо.

От Натальи Сигизмунд зашел в ближайший обменник. Сменял последние сто баксов — обломки несостоявшегося радиотелефона.

Лантхильде надо бы что-то подарить. Лантхильда — не Вавила, тут водкой не отделаешься. Рассеянно обвел взглядом магазин игрушек с почти пустыми полками — перед Новым Годом все выбрали своим чадам. И наткнулся на куклу Барби. Никогда на эту пошлятину не смотрел, а тут… Стояла в прозрачной коробке, наряженная в золотое платье и туфельки на высоком каблуке, золотоволосая, надменная, с длинным носом и пустенькими светлыми глазками…

Усмехаясь и дивясь сам себе, попросил показать поближе. Ну что еще дарить девочке, как не Барби!.. Вспомнился лантхильдин девический профиль, нежное очертание щеки. Девочка. Мави. Мави выбирает Барби. Йаа…

Продавщица, недовольная тем, что он слишком долго вертит куклу в руках, осведомилась:

— Так вы берете?

— Йаа, — сказал Сигизмунд.

— Семьдесят шесть тысяч, — подобревшим голосом четко произнесла продавщица.

— Запакуйте.

— У нас нет…

— Ну мешок какой-нибудь дайте фирменный. Мне подарить надо…

— Нет ничего. Вон, в канцелярском отделе купите бумагу.

Сигизмунд пробил подарочную бумагу, семьдесят шесть тысяч за Барби и, под завистливые взоры какого-то ребенка в шапке с помпоном, вступил в обладание куклой.

* * *

Наименование «елка африканская» натолкнуло Сигизмунда на мысль затарить к шампанскому киви, ананасов и бананов. Ну и мандаринов, конечно, без них Новый Год не в Новый Год.

Странно в этой стране течет время: несколько десятков лет будто стояло на месте, а теперь вот побежало. Еще десять лет назад и плода-то под названием «киви» никто не ведал, а сейчас в любое время года. И ананас не в диковину. И за бананами очереди нет. И уже никого это не удивляет.

Кроме, может быть, девки. Да и то по дремучести.

Когда он приехал домой, Лантхильда все еще сидела взаперти. На всякий случай Сигизмунд громко крикнул:

— Лантхильд! Я приехал!

Она пошевелилась за дверью, но ничего не ответила.

Ладно. Тогда елку будем ставить без нее.

Кобель елкой заинтересовался. Обнюхал, уколол нос. Залег поблизости, положив морду на лапы, стал следить.

Сигизмунд поставил елку у окна в гостиной — где обычно. Полез на антресоли за игрушками.

Коробка с игрушками была большая, еще дореволюционная, многоярусная. На крышке карамельно-благостный Санта-клаус одарял из огромного мешка розовощеких, упитанных немецких ребятишек в коротких штанишках.

Постепенно старинные игрушки разбивались, замещаясь более новыми. Теперь в этой коробке хранилась, можно сказать, история страны за последнее столетие. Кроме антиквариата, были здесь шары и звезды могучего стекла сталинской закалки. Игрушки тридцатых годов, сделанные из бересты и папье-маше: олешки, медвешки и прочие головешки, а также пионерка Катя в пилотке со звездой и с мячом под мышкой. Сберегались усыпанные блестками гэдээровские шарики семидесятых годов. Хранилось и несколько жидких ублюдков, произведенных в нищие перестроечные годы. Сигизмунд с умилением вновь увидел пластмассовые снежинки — спутники его детских лет.

Водружая на макушку красную звезду, Сигизмунд усмехался: хитрый тоталитаризм заменил Вифлеемскую звезду Кремлевской. Звезда была послевоенных годов, толстая, очень советская. Она идеально гармонировала с Гимном Советского Союза. И, главное, была небьющаяся. То есть, при желании ее, конечно, можно было разбить…

Была роскошная пика — сперва из старого набора, «родная», потом гэдээровская, с колокольчиками, но обе бесславно разбились. Чего не скажешь о звезде. Ура, товарищи.

Сигизмунд украшал елку и думал о том, какое это печальное занятие. По-настоящему он в последний раз радовался Новому Году в одиннадцать лет. И больше эта светлая радость его не посещала. По инерции еще несколько лет ждал Нового Года. Из-за подарков, наверное. А потом и вовсе перестал ставить елку. Одно время надеялся, что Ярополк поможет вновь вернуться в эту праздничную безмятежность. Но Ярополк был слишком мал, когда они с Натальей разошлись.

Так что после развода Сигизмунд впервые наряжал елку. Брал в руки шарик за шариком, и его захлестывало воспоминаниями. Вспомнилось вдруг, что у матери было красное кремпленовое платье с длинной молнией на спине — она всегда выгоняла Сигизмунда из комнаты и просила отца помочь застегнуть эту молнию. И другие воспоминания, такие же мелкие и болезненные.

Открылась дверь. Сигизмунд замер со стеклянными бусами в руках. Поскрипев паркетом, Лантхильда сказала басом:

— Сигисмундс…

Долго молчала, бедная, охрипла, должно быть.

— Йаа-а, — с удовольствием отозвался Сигизмунд. — Привет, заключенная.

Она не ответила. Сигизмунд обернулся. Лантхильда смотрела на елку, широко раскрыв глаза. Будто не верила увиденному.

— Что, нравится?

— Терва, — начала она объяснять.

— Это, Лантхильд, елка. Йоолкис, — перевел Сигизмунд для лучшего понимания.

— Елочка-елочка, зеленая иголочка. О танненбаум, о танненбаум…

— Нии, терва, — упрямо повторила Лантхильда.

— Ты меня слушай! — рассердился Сигизмунд. — Праздник такой есть. Ноовый Гоодс.

— Годс, — обрадовалась Лантхильда. Закивала. — Терва йолис годс ист.

— Вот и я о том, — легко согласился Сигизмунд.

Она еще немного понаблюдала, как Сигизмунд наряжает елку, а потом сбегала в свою комнату и вернулась с гирляндой, которую он ей подарил. Протянула. Сигизмунд опутал елку гирляндой, воткнул в розетку. Гирлянда заморгала, игрушки заблестели, пионерка Катя разрумянилась.

— Так. Работает.

Выключил.

Лантхильда держалась как ни в чем не бывало. Будто и не просидела несколько дней взаперти по собственной дурости. Для чего только ого смотрит? Там ясно сказано: «LIBRESSE» куда надо — и плясать, плясать!..

Сигизмунд решил отрешиться от девкиных странностей. Каждый по-своему с ума сходит. Был бы человек хороший. Он чувствовал, что правильно поступил, оставшись дома с Лантхильдой. Она была именно тем человеком, который поможет ему вернуть Новый Год. В полном смысле этого некогда светлого и доброго праздника.

Для Аськи хорошо попраздновать — это ужраться и учинить ряд последовательных безобразий, с последующим воспоминанием о том, кто какие подвиги совершал. Родители будут уныло смотреть телевизор, есть салаты и рано лягут спать. О Наталье с тещей лучше не думать — теща после второй стопочки любит пилить зятя…

Обернулся к Лантхильде.

— Итан хочешь, Лантхильд?

Девка не чинилась. Энергично закивала.

Сигизмунд убрал коробку на пианино, чтобы кобель не разорил. Отправились итан. И фретан, конечно, тоже — неподвижно лежавший хундс ожил и побежал впереди людей.

* * *

Весь вечер тридцатого декабря Лантхильда была задумчива. На удивление. То и дело замирала с приоткрытым ртом и застывшими глазами. Время от времени Сигизмунд ловил на себе ее испытующие взгляды. Какая мысль ворочалась, медленно рождаясь в ее голове, понять было трудно.

Увязалась с ним на вечернюю прогулку. Сигизмунд не возражал, напротив — пусть проветрится. А то уж зеленая стала.

После прогулки про «йоль» выспрашивала.

— Ель? Елка то есть. Дерево такое, — объяснял Сигизмунд, как умел.

— Нии. Йоль. Долдс. Винтрос.

Сигизмунд развел руками, показывая, что не понимает. Лантхильда вздохнула и снова погрузилась в свою задумчивость.

Ближе к ночи заявилась в гостиную с носовым платком в руке. Подсела к Сигизмунду на спальник (он лежал и бездумно пялился в ого). Показала на носовой платок.

Сигизмунд сел, взял платок, показал, как нос вытирать надлежит. Лантхильда, сердясь, отобрала у него платок. Показала, что за уголочек надо взять.

Забавляясь, Сигизмунд послушался. Лантхильда взяла платок за другой уголочек и дернула. Вырвала платок.

— Ты чего?

Она заговорила, нетерпеливо что-то втолковывая. Снова всунула ему уголок платка. Показала, чтоб крепче держал.

На этот раз платок разорвался пополам. Лантхильда его заранее надрезала.

— Ну, и что теперь с этим делать?

Лантхильда встала со спальника, подобралась к елке и привязала свой обрывок на ветку. Настойчиво стала звать Сигизмунда. Мол, делай то же самое.

Ему было лень вставать. Но девка проявила тут недюжинное упорство. Телевизор выключила.

— Ну, коли так… А для чего тебе это надо? — Напрягся, вспомнил: — Духве?..

— Надо, — решительно сказала Лантхильда.

Пока он шел к елке, пока привязывал, она жадно следила за ним.

— Ну, теперь ты довольна? — прицепив тряпицу к елке, осведомился Сигизмунд.

Лантхильда дала понять, что да, очень довольна. Снова включила телевизор. Похлопала по спальнику, чтобы он садился и смотрел дальше. А сама ушла в «светелку».

Нет, точно что-то с Лантхильдой не в порядке. Только думать об этом не хотелось. Человек-то она хороший. И завтра они вместе встретят Новый Год. Сигизмунду почему-то казалось, что это правильно.

* * *

В шестнадцать ноль-ноль тридцать первого декабря Сигизмунд отключил в квартире телефон. Чтоб не звонили, не напрашивались в гости и не зазывали. Сегодня Сигизмунду хотелось жить на острове.

Лантхильда с утра была весела. Вчера, может, встала не с той ноги, кто ее разберет.

Вдвоем крошили на кухне салат. Картошки Лантхильда прежде не знала, но с легкой руки Сигизмунда пристрастилась очень быстро, в краткие сроки повторив исторический путь русского кулинарного искусства. Мясо Лантхильда тушила сама, не доверяя Сигизмунду. Она вкусно готовила говядину с чесноком, в этом ей не откажешь.

А больше ничего и не предусматривалось. Гостей-то они не ждали.

Телевизор, включенный, к девкиному восторгу, погромче, изрыгал благоглупости, достигая в этом феноменальных высот. Это, равно как и запах мандарин, создавало в доме новогоднюю атмосферу. И даже фильм «Карнавальная ночь», вроде бы, собирались показывать. Был такой унылый период, когда ничего советского принципиально не показывали, а гоняли американскую муть и мрачный, никому не понятный авангард. Теперь это позади.

Покончив с салатом, Сигизмунд сидел на кухне, курил. Уходить не хотелось. Смотрел, как Лантхильда выкладывает на блюдо дымящуюся говядину и шпигует ее чесноком. Как будто полжизни вместе живем.

Почувствовав на себе его взгляд, Лантхильда обернулась. Посмотрела вопросительно. Он кивнул, она улыбнулась в ответ и вернулась к своей работе.

Вот так. Будто полжизни вместе. А ведь еще несколько недель назад собирался надавать ей по ушам и сдать сержанту Кунику.

Потом перетащили в гостиную из кухни стол. Накрыли скатертью — облагообразили. Пока возились, Сигизмунд вдруг заметил, что под иконой стоит плошка с кашей. Овсянку девка залила кипятком и водрузила — чтоб годиск-квино, значит, кушала. Господи, что за дикость!

Поставили салаты, мясо, фрукты, шампанское. Ананасы, чтоб Лантхильду дивить. Ананасы в шампанском — во разложенцы-то.

Лантхильда явно понимала, что участвует в празднике. Может, не врубалась, в каком именно, но это не мешало ей радоваться.

Накрыв на стол, ушла в ванную. Плескалась долго, расточая ароматы шампуней. Потом долго сушилась. Когда, уже в одиннадцать вечера, Сигизмунд, изведясь от безделья, позвал ее праздновать, важно вышла из «светелки» принаряженная, с лунницей и распущенными волосами.

Волосы у нее были густые. И от хорошего шампуня блестели. По большому счету, все эти холеные дуры, что трясут патлами в рекламе, и в подметки девке не годились.

Довольная произведенным эффектом, уселась, чинно сложила руки. Сигизмунд встал, подошел к ней сзади и, положив руки ей на плечи, значительно произнес:

— Новый Год. Лантхильд, Новый Год.

Она заерзала, посмотрела на него снизу вверх. Вопросительно посмотрела. Не понимает?

Он показал на елку.

— Новый Год.

— Йоль?

— Ну пусть будет йоль, если тебе так легче. Йооль…

Он на мгновение встретился глазами с портретом деда. Дед будто кривовато улыбался. Это он с таким лицом на удостоверение фотографировался. Большой приколист был, небось.

Лантхильда тоже посмотрела на деда. А потом на Сигизмунда. Он выпустил ее плечи и сел за стол.

— Сейчас новый аттракцион будет. Гляди!

Девка доверчиво уставилась на бутыль шампанского. Сигизмунд процитировал то, что обыкновенно торжественно возглашалось в подобных случаях отцом:

— «Стал открывать с опаскою советское шампанское»…

Сигизмунд забыл, какой поэт написал эти чеканные строки. Помнил только, что из шестидесятников. Из того бессильного поколения пустоцветов в клетчатых рубашках, что всю жизнь просидело на кухне, бряцая на гитарке.

Пробка оглушительно полетела в потолок, потревожив монументальную люстру. Могучая белопенная струя щедро облила стол и едоков. Лантхильда визгнула и засмеялась. Кобель, поджав хвост, убрался подальше.

Оставшееся Сигизмунд разлил по бокалам. В телевизоре уже маячил Президент. А это означало, что через десять минут по высочайшей отмашке вся страна торжественно въедет в новый, 1997-й, год.

— Будь здорова, Лантхильд! — сказал Сигизмунд громко, поднимая бокал.

— Хайлс! — бойко отозвалась девка, проблеснув тремя свастиками на луннице.

Сигизмунд невольно покосился на портрет деда-орденоносца.

— Хайлс! — ответил Сигизмунд девке. И ничего, не подавился.

— Нуу, — потянула Лантхильда. — Таак… Наадо…

— Драастис, — подхватил Сигизмунд.

Они выпили шампанского. Из телевизора вместо торжественного, органного Гимна Советского Союза, зазвучало что-то невразумительное. Из оперы «Жизнь за царя». Про то, как русский мужик поляков заблудил. Сигизмунду как потомку каноника Стрыйковского это не могло быть по душе.

Шампанское Лантхильду изумило. Она глотала, с каждым глотком все шире вытаращивая глаза. Допив, громко рыгнула.

Сигизмунд засмеялся, сказал: «знай наших» и рыгнул тоже. Ананасы в шампанском, Игорь Северянин, серебряный век, блин.

Кобель выбрался из убежища, решив, что опасность миновала, и положил морду Лантхильде на колени. Она сунула ему кусок мяса.

Кобель жадно заглатывал добычу под столом, чихая от чеснока. Строгая девка сделала ему внушение. К благочинию призывала, не иначе.

Сигизмунд разлил по фужерам остатки шампанского. Лантхильда что-то радостное проговорила, крикнула троекратно «ункар хайлс» и постучала фужером об стол, расплескивая пену.

Допили шампанское. Развеселились.

Поглощали мясо с чесноком, заедая ананасами. Много и беспричинно смеялись.

Лантхильду смешило киви. На Сигизмунда показывала, говорила что-то и, краснея, прыскала. Сигизмунд, в принципе, понимал, о чем ведет речи подпившая мави.

Когда шампанское стало выветриваться, Сигизмунд понял: пора разорять заначку. Полез далеко-далеко, а именно — в «аптечку». «Аптечка» была еще дореволюционная, темного дерева, висела на стене в гостиной. Очертаниями напоминала маленький орган. Украшалась завитушками и картинкой на ткани: джентльмен в сером и дама наблюдают за девочками, играющими с бело-рыжей собачкой. Очень умилительно.

Там-то и сберегал Сигизмунд бутылку настоящего «Реми Мартена». Несколько лет уже сберегал. Хотел как-нибудь на Новый Год распить. Чтоб уютно было, чтоб дом, свечи, елка. Да только все не случалось такого Нового Года.

А вот сейчас вдруг почувствовал — пора. Лучше уже и быть не может, шестое чувство подсказало. Водрузил на стол длинношеего пузана из темного стекла, приставил к нему две крошечные золотые рюмочки. Лантхильда безудержно расхохоталась.

Объяснять принялась про махта-харью и литильс рюмочки. Сигизмунд вспомнил про молотобойца и «пимм!» и тоже захохотал. Однако на рюмочках настоял. «Реми Мартен» требовал этикета. Стоял, черный и чопорный, и требовал.

Потому Сигизмунд знаками призвал девку к молчанию. Мол, будем сейчас ритуальничать. А в голове Лантхильды все вращался маховик: раскрутившись, не мог остановиться, воспроизводя одну и ту же шутку.

Сигизмунд разлил коньяк и поставил перед Лантхильдой рюмочку со словом: «Пимм!» После этого еще минут десять девка переставляла рюмочку и пиммкала. Сигизмунд ей вторил. В конце концов, оба стали напоминать парочку спятивших игроков в шашки.

Потом выпили. Коньяк был настоящий. Душистый огонь. Лантхильда изумилась, стала ртом воздух хватать — не ожидала, болезная. Сигизмунд налил ей пепси. Потом спросил:

— Слушай, Лантхильд, а хво ист махта-харья?

Девка напустила на себя важный вид. Приосанилась. Надула щеки.

Сигизмунд ткнул в ее надутые щеки пальцами, будто пузырь проткнул.

— Пуф! — выдохнула девка.

— Это я, стало быть, такой? — Сигизмунд надул щеки.

Лантхильда убежала, слегка загребая в стороны. Было слышно, как она с грохотом опрокинула что-то в «светелке». Появилась, зацепив плечом дверной косяк, с карандашом и бумагой. Плюхнулась рядом с Сигизмундом.

— Махта-харья ист… — Карандаш бойко забегал по бумаге. Сигизмунд наблюдал с восхищением. Во насобачилась!

На листке появилось изображение перекачанного «быка». Рожа зверская. Зубы оскалены. Волосы торчат во все стороны. Шея толстая. Борода веником. Интеллекта нет. И не предвидится.

— Махта-харья! — с гордостью произнесла девка.

— Так вот кем ты меня считала! — сказал Сигизмунд. И вдруг, испустив леденящий душу крик, сделал зверскую рожу и полез душить Лантхильду.

Та увернулась, оттолкнула его. Поскольку Сигизмунд неловко сидел на стуле, то едва не упал — Лантхильда успела подхватить его в последний момент.

— Хири, — сказала она. И на другом листке нарисовала второго «быка». Второй «бык» мало чем отличался от первого, разве что в плечах пошире, в тазу поуже.

— Махта-вэр, — сказала девка. И начала перечислять: — Вавила, брозар… Ариульф…

— Ик, — подсказал Сигизмунд.

— Нии, — сказала девка. — Зу харья ист. Зу махта-харья. Зу унзара альякундс ист.

— Ну вот, обозвали, — сказал Сигизмунд и налил себе еще «Реми Мартена». Лантхильда тоже придвинула к нему свою рюмочку.

— Пли-из, — сказал Сигизмунд. И выдал: — За баб-с гусары пьют стоя!

И встал.

— За бабс, — лихо вскричала Лантхильда. И тоже вскочила.

Они выпили. Второй раз коньяк пошел в девку легче.

— Ты заедай, заедай, — советовал Сигизмунд. — Итан.

— Итья, — поправила Лантхильда.

— Да фиг с ним, пусть итья, главное — кушай.

Девка налегла на ананас.

— Как Вавила, так вэр, а как я — так харя какая-то, — посетовал Сигизмунд.

Лантхильда ела и кивала.

Откушав, вытерлась рукавом. Снова рюмочку пальцем пошевелила.

— Погоди, — сказал Сигизмунд.

Лантхильда не вняла. Пошевелила рюмку настойчивее. Сигизмунд, посмеиваясь, налил ей еще. Вишь, разохотилась.

Она показала, чтобы он и себе налил.

Дальше Лантхильда благочиние нарушила. Видать, ого насмотрелась. С рюмкой в руках встала из-за стола. Прошлась по гостиной. Явно подражала кому-то, потому что манеры у нее вдруг стали американские. Еще не хватало, чтобы ноги на стол класть начала.

Подошла к портрету деда. Подбоченилась. Поигрывая рюмкой, начала разглядывать. Потом вдруг почесалась.

Сигизмунд потешался, глядя на нее.

— Атта аттинс, — задумчиво молвила девка. Капнула коньяком на пианино под дедовым портретом.

— Ну, ты полировку-то портишь, — встрепенулся Сигизмунд.

Девка повернулась к нему и строго указала на портрет.

— Надо.

— Что надо-то?

— Надо. Атта аттинс.

Так. Теперь в доме вводится культ поклонения предкам. Так сказать, перманентная родительская суббота. Еще не хватало перед портретом девкиного аттилы поклоны бить. Или плясать. С копьем и в юбке из листьев.

— Слышь, Лантхильд. Ты ведь не заставишь меня… — Сигизмунд собрался с мыслями. — Твоему батьке поклоны бить… а?

Девка посмотрела на Сигизмунда, по-птичьи дернув головой. И направилась к нему, целеустремленно, как робот-трансформер. Устремила на него палец.

— У нааст ут проблеем, — высказалась она, в точности копируя монотонную интонацию синхронного перевода.

Боже! Откуда она этого набралась? Нет чтобы что-нибудь приличное выучить. Полезное. Жизненное.

— Да нет у нас проблем, — сказал Сигизмунд. — Сядь, Лантхильд. И насладись беспроблемьем. Расскажи мне что-нибудь интересное.

Усадить Лантхильду было трудно — разошлась, разгулялась. Расхаживала взад-вперед с рюмочкой, то и дело прикладываясь, и разглагольствовала. Употреблялись уже знакомые слова «гайтс», «двало Наталья», «милокс», «годиск-квино», «тиви», «квино» как таковая. Значительно больше было незнакомых слов. В принципе, Сигизмунд догадывался, что девка осуждает его образ жизни. Выпила и решила поговорить начистоту.

Помаргивала разноцветными огнями елка. Торжественно мерцала матовая бутылка с золотой этикеткой. Золотом Нибелунгов глядела стопочка с каплей коньяка на дне.

Лантхильда с распущенными волосами, разрумянившаяся, стояла спиной к Сигизмунду, глядя на дедову фотографию. И говорила, говорила…

За окном трещало и взрывалось — там баловались пиротехникой. Откушали, послушали разные глупости по ого, «Песни о главном-2» — и выбежали утрамбовать в желудке трапезу.

Сигизмунду было странно. Вот сидит он под новогодней елкой, употребляет «Реми Мартен», который берег для доброго вечера с хорошим другом. Сидит наедине с человеком, которого избрал для распития заветной бутылки.

Сигизмунду хотелось бы все это высказать, объяснить. И о елке, и о коньяке, и о добром, единственном вечере. Но начнет он говорить — и будет Лантхильде его речь казаться чужой и непонятной. Только и поймет, что о чем-то важном ей говорят. А о чем…

— Лантхильд! — прервал девку Сигизмунд.

Она обернулась. По правой щеке гуляют разноцветные огни.

— Еще?

Она поняла. Кивнула. Сигизмунд наполнил рюмочки.

— Драастис, — сказала Лантхильда, видимо, желая сказать «мерси».

— Нии «драастис», — поправил Сигизмунд. — Мерсии.

Это она усвоила мгновенно.

— Мерсии.

Сигизмунд поднял рюмочку.

— Хайлс! — легко произнес он.

— За бабс! — отозвалась Лантхильда, решив сделать ему приятное.

Они одновременно засмеялись. Выпили.

— Пойдем гулять, — предложил Сигизмунд. Девка и кобель знали это слово одинаково. Обожравшийся пес, бессильно простертый кверху раздутым брюхом, мгновенно вскинулся.

Сигизмунд встал и пошел из комнаты. Хундс побежал впереди. На пороге Сигизмунд запнулся об хундса и утерял тапок. Пес тут же ухватил потерю и унес.

— Другие собаки приносят хозяевам обувь, — укоризненно сказал Сигизмунд.

Лантхильда продолжала сидеть, вопросительно глядя на Сигизмунда.

— Ну, идем, — повторил он. — Вставай. Пошли проветримся.

Девка встала, и тут ее повело. Да. Девке-то точно надо бы проветриться.

Сигизмунд усадил ее в коридоре на тумбу для обуви. Лантхильда глядела в пространство остекленевшими глазами и загадочно улыбалась. Сигизмунд натянул ей на ноги сапожки. Надел на нее шубку. Застегнул пуговки. Нахлобучил на лавину длинных белых волос вязаную шапочку.

Лантхильда очнулась от транса и вновь повела тягучие разговоры.

Вышли на улицу. Почти тут же налетели на подвыпившую компанию с бенгальскими огнями. Стали кричать друг другу «С Новым Годом!» Кобель помчался облаивать компанию. Естественно, нашелся кто-то, кто начал дразнить собаку. Пес пришел в восторг. Охотно ввязался в перебранку. Дразнивший, похоже, тоже. Но тут кто-то еще запустил петарду.

Поджав хвост, кобель под громкий хохот спасся.

Звук взрыва пробудил Лантхильду. Визгнула. Потеряла равновесие, с размаху села в снег.

В компании засмеялись. Обступили. Протянули Сигизмунду бутылку. Тот глотнул. Вернул. Бутылка пошла по рукам и исчезла.

Парень без шапки отделился от компании, помог Сигизмунду поднять Лантхильду.

— Тяжеленькая, — уважительно произнес парень, водружая девку на скамью. — На, держи. Бабахни во здравие. Похоже, твою подружку это возбуждает.

И вручил Сигизмунду еще одну петарду.

— Мерсии, — неожиданно очнулась девка.

Парень хохотнул, и компания, галдя, удалилась.

Другая компания, в отдалении, пыталась с помощью худосочных петард подорвать фонарный столб.

Лантхильда сделала попытку встать.

— Пойдем, — сказал Сигизмунд. — Заодно и возбудимся.

Достал зажигалку, запустил подаренную петарду. Из трубки со свистом один за другим вылетели несколько огней. Почти сразу бессильно погасли.

Лантхильда окончательно очухалась. Вцепилась в руку Сигизмунда. С другого бока на Сигизмунда карабкался перепуганный кобель. На ручки просился.

Пинком отогнав пса, Сигизмунд приобнял девку.

Лантхильда чудила. То принималась петь свои диковатые протяжные песни. То втолковывала Сигизмунду насчет козы. То делала попытки упасть…

Бродя кругами, Сигизмунд приблизился к компании «подрывников». Те с маниакальным упорством пьяных продолжали взрывать фонарь. В основном старались двое — оба «не первой свежести», как выразилась бы Аська. Один был устрашающе патлат и длинен. Возле него вилась, притоптывая, миниатюрная дамочка в шубке. Дамочке было скучно. Время от времени она повторяла:

— Ну, идем, что ли?

— Уйди, коза… Не мешай, клоп… — отрыкивался патлатый.

Второй упорно чиркал сыроватыми спичками, близоруко склоняясь над боевой установкой. В конце концов, зашипев, петарда огненно блеванула ему едва ли не в рожу. Сигизмунд подивился идиотизму происходящего.

— Ну, идем, хватит уже…

— Отстань, коза! — повторял патлатый. Он был страшно увлечен процессом.

На слово «коза» Лантхильда неожиданно отреагировала. Резким движением вскинула голову — проснулась. Вырвалась у Сигизмунда и пошла на дамочку. Но чего-то не рассчитала — пробуравила снег метрах в десяти от цели.

— Уй, — восхитился патлатый.

— Извините, — буркнул Сигизмунд.

Второй продолжал чиркать спичками, не обращая внимания на происходящее.

— Вы бы поосторожнее, — посоветовал ему Сигизмунд. — А то и без глаз можно остаться.

Тот повернулся. Сигизмунд невольно простонал — вспомнил это лицо. В супермаркете. Милокс в пакетс. Неопрятная мрачноватая фигура.

Впрочем, сейчас глаза из-под очков глядели с искоркой, весело.

— Хотим вот подорвать, — объяснил он. — Дерьмо петарды. — И с тоской по невозможному добавил: — Пороху бы достать…

Сигизмунд был настолько пьян, что тут же услужливо стал выстраивать сложную схему доставания пороха: позвонить бойцу Федору, пусть тот напряжет шурина…

Из темноты заливисто взлаял кобель. Показалась еще одна фигура в длиннополой черной шубе. Девица.

Девица была до глаз замотана в славянофильский черный платок с розами, из-под которого во все стороны торчали растрепанные волосы. Сверкнули очки. Девица с ходу засюсюкала с кобелем, который прыгал вокруг и время от времени заливался отвратительным лаем невоспитанной шавки.

Сигизмунду было стыдно за кобеля. Он бросил в него снежок, отлично зная, впрочем, что это не поможет.

— Какие мы страшные… Да какие мы голосистые, — сказала девица, пугливо оглядываясь на подбежавшего сзади кобеля. Видно было, что она пытается скрыть смущение. Всякий себя дураком почувствует, когда его вот так, ни с того ни с сего, облаивают.

Патлатый заорал:

— Ленка! Не сдавайся!

Дамочка в шубке поджала губы, явно недовольная поведением окружающих. Впрочем, в глубине души — Сигизмунд вдруг мгновенно понял это — она была очень даже довольна. Иначе не топталась бы рядом. Просто должен кто-то в компании быть недовольным. Ну, роль у человека такая. От этого еще веселее.

Тут Лантхильда зашевелилась в сугробе. Как всякий пьяный, пропахавший мордой снег, была склонна действовать в безмолвии. Молча и неукротимо поднялась.

Патлатый с любопытством следил за ней. Очкастый тоже оторвался от своего бесплодного занятия. Уставился на Лантхильду. Та слепо, как терминатор, двигалась вперед. Сейчас она напоминала Сигизмунду неудержимого русского мужика: тому дашь в морду — упадет, полежит немного, наберется сил от матери сырой земли, встанет и вновь пойдет. На врага.

Лантхильда надвинулась на патлатого. Тот с удовольствием поймал ее. Она вырвалась, явив недюжинную силу. Патлатый засмеялся.

Лантхильда повторила свой американский жест. Ткнула пальцем ему в грудь.

— У нааст ут проблеем… Коза…

Размашисто повернулась на дамочку, потом снова вернулась к патлатому. Ухватилась за его рукав, чтобы не упасть.

Сигизмунд поддержал Лантхильду с другой стороны, чтобы оттащить.

— Да нет, ничего-ничего, — заверил его патлатый. — Я и сам справлюсь. Пусть девушка отдохнет.

Дамочка источала теперь уксусность.

Лантхильда завела речь. Пыталась втолковать патлатому всю глубину его заблуждений. Если он, патлатый, думает, что вон та дамочка — гайтс, то его грязно кинули, пусть имеет в виду. Уж Лантхильд повидала этих гайтьос, знает, каковы! А эта — не гайтс, эта — квино. Или мави? Может, и мави. Годо мави, йаа… Но не гайтс! Это уж точно.

Только никто здесь не понимает, похоже, что такое — настоящая гайтс. Вот и Сигисмундс не понимает. Нет, никто не понимает…

Тут взорвалось разом две петарды. Визгнули одновременно Лантхильда, девица в платке и кобель. Собаколюбивая девица осведомилась, тщетно пытаясь упихать растрепанные волосы под платок:

— Виктуар, ты цел?

«Почему Виктуар? — пьяно подумал Сигизмунд. — Говорят же — Виктор… когда выпендриваются». Девица ему не нравилась. Слишком шумела.

Мрачный завсегдатай супермаркета сказал, что, вроде, цел.

Наконец удалось отцепить Лантхильду от патлатого — тот проводил ее сожалеющим взором. Двинулись в сторону дома. Сигизмунд трезвел, Лантхильду развозило все больше и больше. Апогея этот процесс достиг уже в домашнем тепле.

Сигизмунд водрузил Лантхильду на тумбу для обуви, чтобы раздеть-разуть. Девка тут же заснула. Сигизмунд стащил с нее сапоги, шубку. Обнаружил, что во время прогулки потеряли вязаную шапку. Не простудилась бы Лантхильда.

Пока из шубы вытряхивал, что-то тускло блеснуло. Лунница.

Так. Значит, гулять ходили с лунницей. В снегу кувыркались с лунницей. С каким-то патлатым бездельником заигрывали — с лунницей!.. Ох, девка… безответственная. Да и сам хорош. Мог бы отследить.

Длинные распущенные волосы запутались, попали Лантхильде в рот. Сигизмунд пальцами убрал пряди с ее лица. Подивился девкиному безмятежному виду. Пьяно умилился. Уй, какие мы масенькие.

Взвалил Лантхильду на плечо. Крякнул. Вот тебе и «масенькая». Пошатываясь и задевая спящей девкой углы, дотащил ее до «светелки». Сгрузил на тахту. Уф.

Кобель понюхал Лантхильду. Попытался облизать ей лицо, но Сигизмунд согнал его. Пес тяжеловесно спрыгнул.

— Пошли, — велел Сигизмунд. — Видишь — наша Лантхильда баиньки.

Спать Сигизмунду не хотелось, однако прибирать со стола он не стал. По неведомой традиции мать в детстве никогда не разбирала новогодний стол раньше 2 января. Весь день первого к столу подходили и кормились, то салатика отщипнут, то мяска холодного, то студня…

Сигизмунд растянулся на спальнике, заложил руки за голову и стал смотреть в потолок. Он был беспричинно, но очень сильно счастлив.

* * *

Подарок Сигизмунд вручил Лантхильде наутро. Похмелья у девки не наблюдалось

— видать, сказывались здоровый образ жизни и качество коньяка.

Когда Лантхильда появилась в гостиной, Сигизимунд дал ей понять, чтобы она заглянула под елку. Любопытная девка сразу встала на четвереньки и полезла смотреть. Едва елку не своротила. Потом зашуршала целлофаном — нащупала пакет. Выволокла Барби.

Уставилась. В голове медленно заворочалась мысль. Потом Лантхильда покраснела. Тихонько хихикнула. Отвернулась, разглядывая куклу, то и дело кося на Сигизмунда. Заметно было, что девку разбирает смех.

— Хво еще? — подозрительно спросил Сигизмунд.

Лантхильда хихикнула громче. Сигизмунд забеспокоился.

— Признавайся! Что там смешного!

Не отвечая, с пунцовыми щеками, Лантхильда опрометью кинулась в «светелку». Куклу она прижимала к себе.

— Вот дурища-то, — пробормотал Сигизмунд.

Из «светелки» доносился неудержимый хохот. Потом девка принялась икать — досмеялась.

Кобель, помахивая хвостом, приблизился к хозяину и искательно задрал морду к накрытому столу: мол, как — не пора?..

— Да погоди ты, — сказал кобелю Сигизмунд. Смутно он догадывался, что именно так насмешило Лантхильду. Барби была устрашающе похожа на нее саму.

Чтобы отомстить вредной девке, Сигизмунд прикнопил на стену фотографию полуголой угрюмой потаскухи — дар великодушного кузена. Отошел, полюбовался. Генкина потаскуха враждебно уставилась на деда, а мрачный полковник, казалось, разглядывал ее с кривой ухмылкой, как насекомое. Представители антагонистических субкультур.

Что бы еще такого сделать, чтоб белобрысую уесть? Подумав, Сигизмунд слил в блюдце выдохшиеся опивки шампанского, покрошил туда немного хлеба и поставил под фотографию шлюшки. И уехал к родителям — поздравлять.

* * *

Отцу Сигизмунд подарил шахматы. Нарочно искал деревянные, а не пластмассовые, — нашел. Отец играл с соседом по площадке вечерами, был у него старый, еще довоенный, набор, но вот беда — потеряли старички слона.

Матери привез сковородку «TEFAL» — жарить без масла. Той давно хотелось такую.

Мать сразу запричитала: «Зачем ты на нас так много денег тратишь, тебе самому нужно…» Сигизмунд с нарочитой грубостью ее оборвал. Это тоже входило в ритуал.

Дорогого сыночка усадили за стол, наложили ему на тарелку разных ед. Сигизмунд в который раз поразился — как это они на свою скудную, плохо выплачиваемую пенсию ухитряются сооружать такое количество яств. Видимо, подобным секретом владеют только непотопляемые советские пенсионеры.

Выпил с матерью шампанского, потом с отцом водочки. Поговорили о том, о сем. Затем мать, помявшись, вдруг заговорила:

— Гоша, пойми меня правильно — мы твоей жизни не касаемся, и что вы с Натальей сошлись — не вмешивались, и потом тоже вас лишний раз не трогали. И расходились вы с ней — мы не лезли…

Сигизмунд сразу насторожился:

— Ты опять про Аську?..

Аську мать видела лишь однажды. Можно сказать, случайно. В тот период аськиной жизни, который Сигизмунд именовал искусствоведчески: «голубое и розовое». Голубоватыми были коротко стриженые волосы Аськи, розовым — все остальное: губы, ногти, колготки. Мать смертельно испугалась. Одно время ее преследовал кошмар женитьбы единственного сына на этой… на этой…

Но сегодня мать махнула рукой:

— Да не об этой, прости Господи. Тебе решать, с кем и как. Взрослый уже. Коли нет ума, так уж и не…

— А о чем тогда?

— Гоша, вот сейчас, когда Натальи нет. Между нами. Ты мне скажи: уехали твои шведы?

— Да не шведы они, а норвежцы. Сто раз уже говорил.

— Все равно. Уехали?

— А что?

— Ты мне ответь: уехали?

— Слушай, что они тебе сдались?

— Да что ты к нему прицепилась, Ангелина, — встрял отец. — Сейчас все совместные предприятия открывают. Давай лучше, Гошка, водки выпьем.

— Погоди ты, Боря. Вечно как маленький…

Сигизмунд понял, что придется отвечать правду.

— Нет, не уехали.

— У тебя живут?

— Да.

— Сколько их?

— Двое.

— Ты о них кому-нибудь говорил?

— Что значит — говорил? Кому я должен о них говорить? Они сами всђ оформляют… При чем здесь я?

— Где ты с ними познакомился?

— Мам, ты что, раньше в НКВД работала?

Мать побелела.

— Не шути так.

Сигизмунд принужденно рассмеялся.

— Мам, Сталин умер в 53-м году. Двадцать первый век на пороге. Ты чего?

Мать, казалось, его не слышала.

— Ты уверен, что они шведы?

— Норвежцы, Ангелина, норвежцы они, — вмешался отец. — Говорят же тебе, два сейнера у них.

Но мать не отставала.

— Все-таки ответь мне, где ты с ними познакомился?

— В Гавани. На выставке «Инрыбпром-96». Представляли там свою фирму. Хальвдан и представлял.

— А ты там что делал?

— Удочки посмотреть с Федором заехали.

— Вот прямо так увидел тебя этот Хальвдан и тут же тебя в партнеры захотел?

— Ни хрена себе — «прямо так»! Я месяц поручителя искал.

Мать неожиданно резко сменила тему:

— А почему ты про деда спрашивал?

— Когда?

— Перед Новым Годом. Когда я тебе звонила. Помнишь, сказал, что он тебе приснился?

— Приснился и приснился. А что?

— Ты просто так спрашивал?

— А как еще я мог спрашивать?

— Да что ты в самом деле, Ангелина… Сигизмунд, налей матери водочки.

— В самом деле, мать, что ты из мухи слона делаешь?

— Знаешь, Гоша, — печально проговорила мать, — хоть и грех это, о покойниках плохо говорить, тем более, об отце, а только сдается мне: сатанинскими делами дед занимался…

— Это ты про то, что он руками зеков ДнепроГЭС после войны восстанавливал? Так в этой стране все руками зеков делалось…

Мать помолчала, опустив глаза. Потом залпом проглотила рюмку, придвинутую к ней отцом, и сказала, поджимая губы:

— Хоть и состояла двадцать лет в партии, а как помер дед — в костел пошла. Свечку за упокой души поставила… А свечка-то погасла. Не захотела гореть. Я снова зажигаю, а она взяла и сломалась… Вот так-то, Гоша.

* * *

Всю дорогу до дому дед упорно не шел из мыслей. Да еще этот разговор с матерью — мутный… Что мать так завелась? Из-за того, что соврал сдуру, будто приснился ему дед?

А в самом деле, что его дернуло про деда-то тогда спросить? Из-за имени, наверное. Тут тоже имелось противоречие. Мать много лет носила отчество «Сергеевна», а не «Сигизмундовна». Еще одна тайна, которыми изобиловала семейная история. Польское происхождение, небось, скрывала. Белопанское. Только вот зачем? Дед-то не скрывал. Так и звался «Сигизмунд Казимирович». И никто его не трогал. И из партии, а также с каких-то руководящих постов (каких — Сигизмунд точно не знал) не просил.

Впрочем, вся история материнского рода Стрыйковских была таковой. Маловразумительные объяснения типа «времена были такие» — вот и все, чего удавалось добиться Сигизмунду от матери. Причем, говорилось это таким тоном, что терялась всякая охота расспрашивать дальше.

Сам Сигизмунд деда помнил плохо. Помнил, что курил дед много. И только «Герцеговину Флор». Как товарищ Коба. Или нет… Коба их в трубку потрошил… Длинные такие папиросы. Они у деда не переводились. Похоже, кормился Казимирович с какого-то закрытого распределителя. И сытно кормился. Со смертью деда в доме стало ощутимо голоднее, дефициты исчезли.

А где работал дед? Еще одна тайна, как и за что он свой орден получил? Не хочется думать, что в ГУЛАГе. Сигизмунд предполагал, что дед был занят партийно-хозяйственной деятельностью, причем занимал высокие посты, хотя дослужился только до полковника. И это в войну-то! Выше то ли не пустили, то ли сам не захотел задницу подставлять разным там чисткам. Хотя, скорее всего, не пустили — учитывая «Казимировича»…

По смутным воспоминаниям Сигизмунда, дед был заносчив, деспотичен, сварлив и, видимо, исступленно честолюбив, как любой нормальный поляк.

Один-единственный раз дед пришел забрать Сигизмунда из детского сада. Пришел рано, часа в четыре, сразу после «тихого часа». Сигизмунд достойно отбывал в углу. Дед изъявил желание забрать внука. Воспитательница принялась жаловаться, объяснять, за что малолетний Морж стоит в углу. Дед оборвал ее как-то очень по-партийному, едва ли не матом, забрал Сигизмунда домой, а дома выпорол.

Потом закурил «Герцеговину» и, окутывая дымом, спросил спокойно: «Знаешь, за что выдрал?»

Размазывая сопли, внук проскулил, что не знает. За угол, наверное. За плохое поведение.

Дед ответил, что вовсе не за плохое поведение. А за то, что позволил в угол себя поставить.

«Что же мне, выскакивать из угла надо было?» — всхлипнул Сигизмунд-сопляк. На что старший Сигизмунд сурово ответствовал: «Не вставать».

На похоронах деда, вспомнилось вдруг Сигизмунду, разыгрался мимолетный скандал. Так, задел по касательной и сгорел, как мотылек на огне свечи. Растолкав мрачных прямоугольных стариков в тяжелых пальто, к дедову гробу с солидными золочеными гирляндами и лентами прорвалась молодая женщина. Очень молодая, немного моложе матери. Из-под густой черной вуали разлетались золотистые волосы. Левой рукой она сжимала муфту, правой тискала темно-красные розы. Она пала на гроб, обхватила его руками и взвыла. А после почти мгновенно исчезла; никто даже не понял, как и когда ее утащили и кто это сделал. Больше Сигизмунд ее никогда не видел.

Впрочем, тогда Сигизмунда изумила не эта женщина. Поразило то, как смотрели на это старцы. Они не ужасались, не злорадствовали. Они глядели совершенно равнодушно. И будь дед среди них, он взирал бы на эту душераздирающую сцену с таким же пугающим безразличием. Инстинктивно Сигизмунд чувствовал это уже тогда.

На распросы Сигизмунда о белокурой женщине мать отвечать не желала — она была шокирована. После как-то забылось, похоронилось…

Сигизмунд так и не выяснил, кто была эта неправдоподобно молодая и красивая женщина — дочь ли дедова от какой-то связи, возлюбленная?.. Дед был таков, что с него сталось бы завести себе молоденькую любовницу. Сейчас Сигизмунд-взрослый это понимал.

И чем больше Сигизмунд думал о нем, тем более странным представлялся ему дед. Почему мать боится его даже теперь, спустя почти тридцать лет после его смерти?

Не иначе замешан был суровый полковник в одну из бесчисленных мрачных тайн, порожденных сталинским режимом. Да и сам дед был плоть от плоти этого режима.

* * *

Когда Лантхильда встретила Сигизмунда, вид у нее был откровенно ханжеский. Глазки опущены, губки бантиком. Сразу было ясно, что натворила что-то.

— Ну, девка, кайся: что еще случилось?

Лантхильда затараторила, зачастила. Руками разводила, в притворном сожалении глаза закатывала. Сигизмунд едва удерживался, чтобы не засмеяться.

Все это напоминало довоенный фильм про колхозы: когда вдарит некстати заморозок, а секретарь обкома приедет разбираться. В роли председателя колхоза — Лантхильда Владимировна.

Вы уж извиняйте нас, свет

—батюшка Сигизмунд Борисович, что в подведомственном мне хозяйстве такое произошло!.. Мол, вам решать — казнить или миловать. А глазки хитрю

—ющие…

А случилось, послушать Лантхильду, невиданное. Кобель, выжрав «подношение», поставленное срамной полуголой бабе на фотографии, вдруг встал на задние лапы, воздвигся на высоту двух метров — при общей длине кобелева тела сантиметров в семьдесят (без хвоста) — и сорвал генкин шедевр. Сорвав, начал валяться на спальнике, извиваясь, рыча и рвя в мелкие клочья. А уж она, Лантхильд, отнять пыталась. Вырывала у пса драгоценность. Да было уж поздно. Все изничтожил негодный кобель. Вот, на спальнике, то, что осталось. И смято все — это жлобская скотина валялась.

Спальник был скомкан. Вокруг действительно были разбросаны обрывки. Странно. Фотографию и в самом деле погрызла собака. Остались неопровержимые следы зубов.

Подняв глаза, Сигизмунд задумчиво посмотрел на стену. Само упало, что ли? Но почему с кнопок сорвалось? Не кобель же, в самом деле, туда по отвесной стене забрался?

Повертел в руках обрывки. И вдруг обнаружил на одном жирное пятно. И еще одно. Понюхал. Пахло мясом…

Девка тревожно глядела на Сигизмунда. Когда он встретился с ней глазами, заискивающе улыбнулась.

Картина преступления вырисовывалась все отчетливее. Простодушное таежное девкино коварство умилило Сигизмунда.

— Ничего, не горюй, Лантхильд, — сказал он. — Было бы, из-за чего переживать. Ну, порвал кобель. Генка новых понаделает. Я у него две возьму. Вот здесь одна будет, а другую там повесим.

Он показал на стене, куда повесит новых красоток.

Лантхильда замотала головой. Объяснять стала, на кобеля показывая. Мол, все равно кобель со стены снимет и сожрет. Не стоит добро и переводить. Уж больно место неудачное. Везде проклятый кобель проникает. Это оттого, что разбаловали его. На кровати лежать ему позволяют. Кобель, будто иллюстрируя девкины слова, порылся носом в спальнике, вытащил обрывок, залег жевать.

А ведь она, девка, от кобеля пострадала, сигимундово добро обороняя. Кусил ее кобель. Руку показала, Сигизмунду едва не под нос сунув. Никакого укуса на руке не было, но девка настаивала: нет, тяпнул.

Сигизмунд погладил ее по голове. Похвалил. Молодец, мол. А что еще оставалось?

Лантхильда давала себя гладить, задумчиво глядя на аптечку, где содержался «Реми Мартен».

Собрав мусор, Сигизмунд отправился на кухню. Высыпал обрывки генкиного шедевра в мусорное ведро, один за другим. Они летели, как листья. Кружились. До чего же ушлая все-таки девка. Ловко простодушного кобеля втянула в свою мелкую уголовщину. А потом грязно подставила.

Сел, закурил.

На кухне тихой сапой возникла Лантхильда. Не оборачиваясь, Сигизмунд скосил на нее глаз. Небось, проверяет: не гневается ли? Не раскусил ли хитрость?

На стол перед Сигизмундом вкрадчиво лег альбом. Тот самый, что был выдан Лантхильде — изобразительным искусством тешиться. Еще до памятного заточения.

— Ну что, — сказал Сигизмунд, — садись, Лантхильд. В ногах правды нет.

Лантхильда тут же уселась рядом на табурет. Поерзала в нетерпении, не выдержала — раскрыла перед Сигизмундом альбом.

Сигизмунд прикусил губу, чтобы не расхохотаться. Альбом содержал в себе не просто рисунки безусловно одаренной, но нигде не обучавшейся девки. Это был семейный альбом. Лантхильда создала его в подражание фотоальбому, который показывал ей Сигизмунд.

Все изображения были взяты в рамочки разного размера, некоторые — в фигурные. Портрет аттилы был, кроме того, снабжен имитацией печати в уголке

— якобы содранный с удостоверения.

Все портретные изображения были сделаны точно в анфас. Лица строго взирали на «фотографа». Показывая «снимки», Лантхильда поясняла: это аттила, это айзи, это свистар, брозар, еще один брозар — старший с его квино и барнилом… Аттила был Сигизмунду уже знаком: неуловимо похожий на Ленина, только с бородой, косами и честным взглядом барышника. Прищур у аттилы был еще более лукавым, чем у Ильича. За версту видать — тот еще фрукт. Небось, у него Лантхильда и научилась, как вину на другого перекладывать.

Айзи была дородная, косы носила «баранками». Такие хозяйственные тетки встречаются в Прибалтике на хуторах, куда заезжие питерцы заглядывают купить молока. В 70-е годы, по крайней мере, еще не перевелись, а сейчас в связи с независимостью — хрен их знает.

Мать Лантхильды звали Фреда. Или Фреза. Девка неразборчиво проговаривала.

Свистар была младше Лантхильды. Разительно походила на подружку патлатого, которая в новогоднюю ночь все повторяла «ну, Дима…» Тут у девки действительно глаз-алмаз, хоть и пьяна была до невозможности.

— Красивая мави, — со значением постучал по изображению Сигизмунд. Мави действительно была ничего, в его вкусе. — А как, кстати, эту мави хайтан?

Звали маленькую мави громоздко, как комод: Куннихильда.

По поводу сестрицы Лантхильда с гордостью что-то сказала. Смысл фразы полностью ускользнул от Сигизмунда.

Следом шел старший брозар. Был похож на зажиточного крестьянина из журнала «Нива». Картуза только не хватает. Имел жену с младенцем на руках. И жена, и младенец с убийственной серьезностью таращились с рисунка.

Девка что-то настойчиво пыталась объяснить Сигизмунду касательно старшего брата. Вообще видно было, что ей есть что сказать о каждом из членов семьи. Сигизмунд страшно жалел о том, что не понимает. Ну ничего, язык получше выучим — разберемся.

Насколько Сигизмунд понял, этот брат был славен чем-то из имущества. Лантхильда так объясняла, что впечатление складывалось противоречивое. То ли комбайн он имел, то ли что-то ловко спер.

За старшим братом следовал второй — собственно брозар. Тот самый, легендарный, на которого то и дело ссылалась в своих разговорах Лантхильда. Брата звали как-то уж совсем несусветно: Вамба. Хорошее имя для собаки. Короткое и звучное.

Кроме дружной семьи деда Володи, как окрестил звероподобного аттилу Сигизмунд (про себя, конечно), в альбоме были широко представлены биситандьос. Видать, имелись в виду односельчане. И, стало быть, землянок там несколько. Община у них там, что ли? Может, они эти… которые кружатся и радеют? Сигизмунд читал про таких в «Настольной книге атеиста». Эта книга валялась в районной библиотеке, куда Сигизмунд ходил читать журнал «За рулем». Пока ему искали журнал, листал «Настольную книгу». Так постепенно и обогатил свой ум.

Соседи были столь же суровы, что и клан Владимировичей. На Сигизмунда взирали угрюмые бородатые таежные мужики и властолюбивые бабы с поджатыми губами. Блин, до чего ж талантливая девка, а? Самородок. Буквально одним штрихом умела передать характер. Правда, характеры разнообразием не блистали…

Одна «фотография» — она была как раз в фигурной рамочке — являла собой портрет Вавилы. Ему Сигизмунд уделил особое внимание. Он подозревал, что этот Вавила числился девкиным женихом.

Даже из девкиного рисунка явствовало, что Вавила представлял собою ярчайший тип деревенского раздолбая. Такие в каждом селе имеются. Их обычно армия исправляет, и возвращаются они уже остепенившимися, чтобы сесть на трактор или начать давать стране угля.

Видать, безудержным раздолбайством Вавила девку и пленил. Чуб, небось, носит и на гармошке играет.

Сигизмунд показал девке, как на гармошке играют — руками в воздухе подвигал. Спросил, делает ли так Вавила. Выяснилось, что, вроде бы, делает.

Имелись на рисунках и сверстницы Лантхильды. Такие же длинноносые, все, как на подбор, унылые. Сигизмунду захотелось их пощекотать. Наверняка визжали бы и глупо хихикали.

Тайга-а…

Официальная часть альбома закончилась. Сигизмунд назвал ее про себя «Доска Почета». Начались жанровые сценки.

Тут девкин талант развернулся во всей красе и самобытной мощи. Две дерущиеся бабы. Козел гонится за мальчишкой. Мужик — видимо, вдребезги пьяный — лежит на земле, а двое других сидят рядом на корточках и тупо смотрят на него. Чифирящие у костерка парни, среди которых узнавались Вавила и брозар Вамба. Совсем уж странная картинка: кусты, в кустах — мужик с рогатиной, медведь и лежащая неподалеку бабища в зазывной позе. Лантхильда, стирающая белье на реке. Художница изобразила себя со спины, любовно нарисовав округлый зад и обнажившиеся икры ног. Потыкала пальцем в рисунок, пояснила, что она это.

На следующем рисунке опять появилась Лантхильда. Она сидела в воде голая, выставившись по грудь. За ее спиной из кустов выглядывали две рожи, в одной из которых Сигизмунд без особого удивления признал Вавилу. Второго звали, по объяснению Лантхильды, «Скалкс».

Последняя картинка занимала весь альбомный лист. На заднем плане на лавке неэстетно дрых аттила. Рядом возилась сестренка Куннихильда. В пряже копалась, что ли. На переднем плане на табурете восседала Лантхильда собственной персоной. А маманька-айзи, стоя над ней, выбирала у ненаглядной доченьки вшей. И Лантхильда, и айзи строго взирали на Сигизмунда.

На этом альбом заканчивался.

Лантхильда выжидательно смотрела.

— Годс, — искренне оценил Сигизмунд.

Лантхильдин альбом был торжественно водружен рядом с семейным фотоальбомом. Лантхильда очень была довольна.

Учиться ей надо. А может, и не надо. Больно уж самобытно рисует. На Западе на комиксах могла бы бешеные бабки зарабатывать.

А девка вдруг загрустила. Своих, видать, вспомнила. Живет тут одна, кроме Сигизмунда да кобеля, никого больше не видит. Он-то целыми днями мотается, все с людьми. Вон, к родителям ездил. А она маму родную только рисовать и может…

Да откуда такая безнадега? Что она, в самом деле, к своим съездить не может? Адрес бы узнать, связаться… Небось, ищут. Сбежало непутевое дитя из дома.

Может, оттого, что с любезным раздолбаем Вавилой расписаться не дали. А может, наоборот, за Вавилу выходить не хотела. С аттилой, как на него поглядеть, не очень-то поспоришь.

Может, просто скука таежная достала. Нет, много странного в девке, что и говорить. Надо языку ее учить да выспрашивать как следует, кто она да откуда такая взялась.

А Лантхильда совсем раскисла. Нос слезами набух, покраснел.

— Только не плачь, — строго сказал Сигизмунд, точь-в-точь как деревенская бабушка, у которой он когда-то проводил каникулы. — Вишь, разрюмилась.

Откуда только слово такое выскочило!

Лантхильда ответила машинально:

— Ик нэй румья.

И заревела в три ручья.

— Ну ты чего, — забормотал Сигизмунд. — Не переживай так, все образуется… Все будет путем…

Он осторожно взял ее за плечи. Так осторожно, будто она хрустальная. Лантхильдины плечи запрыгали у него под ладонями. Она уткнулась лицом ему в грудь. Сопела там. Бормотала что-то, всхлипывая.

— Ну, хорошая… Ну, маленькая… — бессвязно бубнил Сигизмунд. Гладил ее по спине, по волосам.

Лантхильда плакала бурно, безутешно и в то же время по-детски сладко. И Сигизмунд понимал, что сладость этих слез — оттого, что он, Сигизмунд, ее утешает. И сам замирал от этого.

Потом взял покрепче, отодвинул от себя. Рукавом вытер ее слезы.

Она перевела дыхание и снова приникла к нему щекой.

— Ну, что мы с тобой тут стоим-то? Нанялись, что ли? — растерянно сказал Сигизмунд. Взял Лантхильду за руку, повлек на спальник.

Уселись.

Она свернулась на спальнике клубочком, положила голову ему на колени. Затихла. Сигизмунд мрачно уставился в пространство. Нагнала слезливая девка на него тоски. Что, одной Лантхильде плохо, что ли? Можно подумать, ему, Сигизмунду, так уж хорошо живется.

— Ты что думаешь?.. Ты думаешь, я ЛИТМО для того кончал, чтоб тараканов травить? Хрена лысого. Знаешь, как учились? Дым шел. А планы какие были, мечталось как!.. А потом — все коту под хвост. Ты-то, небось, решила, что я тут крутой, генеральный директор, видак, блин, шмотки разные, тачка… Ты хороших тачек не видела. Мою пять минут греть надо, и то всякий раз сомневаюсь — заведется ли. Менять пора, а на какие шиши? На тараканах много не поднимешься. Не хватает у меня чего-то. Или слишком много чего-то. Промахнулся я, промазал. Жениться — и то толком не смог. А уж как все начиналось!.. Завтра вот Ярополк в гости придет. Ты думаешь, сын рвется ко мне в гости? Это Наталье куда-то сходить приспичило, а теща отказывается с ребенком сидеть. Вот она и наезжает. Мол, отец, отец… Да нет, баба-то она, в общем-то, хорошая. Только вот не сладилось у нас. Коряво пошло…

Лантхильда внимательно смотрела на Сигизмунда. Помаргивала белыми ресницами.

— Ясная ты душа, — умилился Сигизмунд. — Фотку мою порвала. Даренку. Заревновала, что ли? Ты, девка, не горюй. Говорить по-нашему толком научишься — адрес скажешь. Доставим тебя к папе-маме. Я что могу — для тебя делаю. А чего не делаю — значит, не могу.

Лантхильда проговорила что-то тихое, жалобное. Сигизмунд опустил руку, она осторожно прижалась лицом к его ладони.

За окном побухивали петарды, орали что-то приглушенные расстоянием пьяные голоса. Сигизмунду вдруг показалось, что они с Лантхильдой сидят в этой квартире, как на острове, чужие этому всенародному гульбищу, которое будет агонизировать еще недели две.

* * *

Как и было оговорено с Натальей, утром второго января Сигизмунд заехал за Ярополком на Малую Посадскую. Опоздал на пятнадцать минут. Ярополк был уже одет и, пока ждал, вспотел. Сигизмунд получил ритуальный втык от Натальи, буркнул насчет пробок, привычно обругал бездельника-губернатора.

Но Наталья не слушала, отдавала распоряжения: чтоб ребенок — на заднем сиденье… чтоб покормил — и не консервами… И чтоб не вздумал поставить мультяшки, а сам… В конце концов, не так уж часто…

Наталья была уже одета для выхода. Сигизмунда почему-то неприятно царапнуло ее новое выходное платье. Он ее в этом платье не помнил. Что-то короткое, с пышными рукавами и тяжелым парчовым лифом. Платье «для коктейля», кажется, называется.

Дома у Сигизмунда был заготовлен новенький трансформер в мятой аляповато разрисованной упаковке. Этому корейскому ублюдку предстояло закончить свою жизнь сегодня в цепких ручонках Ярополка — «трансики», попав к Моржу-младшему, как правило, не заживались на этом свете.

По дороге посаженный на заднее сиденье Ярополк взахлеб рассказывал малоинтересные подробности детсадовского житья

—бытья. Насколько понял Сигизмунд, средняя группа одержима манией кладоискательства. По общему мнению, клад закопан под урной на площадке для выгула молодняка. Ярополк в составе группы кладоискателей норовит подкопаться под урну, но мешают то морозы, то непонятливая воспитаталка.

Сигизмунд поинтересовался, из чего состоит клад. Ярополк, дивясь тупости и малоосведомленности родителя, снисходительно объяснил, что из золота, бриллиантов и… «Денди».

А кстати, неплохо бы купить ему, Ярополку, «Денди». Как насчет того, чтобы прямо сейчас купить?

— Денег нет, — сказал Сигизмунд.

— А мама говорит, ты все врешь. Мама говорит, у тебя есть. Мама говорит, ты жалеешь. Ты на бабушек спускаешь.

Сигизмунд поперхнулся.

— На кого?

— На бабушек. И дедушек, — добавил Ярополк, явно от себя.

Так. Значит, на баб я все спускаю. И на мальчиков, надо полагать. Ах ты, стерва. Не веришь. И при ребенке говоришь. Ах ты, зараза. Вот в следующем месяце фиг ты от меня что увидишь. Платья себе покупает парчовые. «Для коктейля». К подруге она идет на свадьбу, надо же. Поверили. Ага. Вот назло разорюсь, по миру пойду, ни гроша тогда от меня не увидишь. Бомжом, блин, стану. Ни одна комиссия тогда алиментов с меня не стрясет…

Выскочивший встречать кобель был приятно удивлен сюрпризом. Мало того, что хозяин пришел, так еще и новый объект для облизывания раздобыл. Припадая на брюхо и извиваясь вслед за хвостом, кобель то и дело взмахивал языком, норовя лизнуть Ярополка в лицо. Ярополк отворачивался, недовольно бурчал что-то.

— Лантхильд, забери хундса! — крикнул Сигизмунд.

Вышла Лантхильда, флегматично взяла кобеля за ошейник, утащила за собой. Кобель обреченно ехал спиной вперед, сидя на хвосте и богомольно сложив передние лапы на груди.

Ярополк засмеялся посрамлению кобеля.

Путаясь в шнурках, завязках, застежках, Сигизмунд разоблачал отпрыска. Под шубейкой имелся свитер, под свитером футболка с длинным рукавом, под футболкой — еще одна футболка.

— Что, на северный полюс она тебя собрала? — ворчал Сигизмунд. — Знала ведь, что на машине повезу… Вон, потный весь…

— Я тебя долго ждал, — сказал Ярополк. — Я вспотел. Пусти, я сам.

Гордясь умением, Ярополк расстегнул молнию на сапожках. Снял. В пакете, который Наталья всучила им с собой, нашлись ярополковы домашние тапочки. По мнению Натальи, у Сигизмунда дома очень грязно и холодно. Настоящая берлога.

— Все. Пошли, поздоровайся с тетей Лантхильдой.

Ярополк с любопытством пошел вслед за Сигизмундом. Кобель выскочил было, но Сигизмунд погрозил ему снятым с ноги тапком. Кобель сунул голову под тахту, поджав хвост, — спрятался. Сигизмунд постучал тапком по песьей спине. Пес заскреб задними лапами по полу и уполз глубже.

— Вот и сиди там, — сказал Сигизмунд.

— Здрасьте, тетя Лахида, — бойко произнес Морж-младший.

— Драастис, — отозвалась Лантхильда.

— Сын, — пояснил Сигизмунд.

Лантхильда немного подумала.

— Суннус? — повторила она.

— Йаа…

Лантхильда повернулась к Ярополку. Кивнула ему. Она держалась очень важно. Ярополк решил, что знакомство состоялось, и бесцеременно отправился в гостиную — смотреть, что ему Дед Мороз принес. Обрел «трансика». Дед Мороз ребенку не угодил. Ярополк желал «десептикона», а получил «автобота». Сигизмунд тотально не разбирался в разновидностях трансформеров, и потому ошибка была вполне объяснима.

Ярополк разорвал упаковку, тут же бросил ее, превратил робота в грузовик. Посмотрел на спальник.

— У тебя что, кровати нет?

— У меня протечка.

— А что это?

— Ну, когда с потолка течет. Пойдем, покажу.

— А это интересно?

— Кому как.

Протечка Ярополка не заинтересовала.

— А можно я с тетей Лахидой поиграю?

— Ну, это уж как она захочет…

С трансформером в руке Ярополк деловито скрылся в «светелке».

Отсутствовал он довольно долго. В «светелке» монотонно бубнили голоса. Лантхильда что-то рассказывала. Ярополк время от времени задавал вопросы. На каком языке они общаются? Сигизмунд боялся входить — чувствовал, что будет там лишним.

Посидел на кухне, покурил. Вернулся в гостиную. Постоял перед портретом деда. Заглянул в «светелку».

— Ярополк, идем кушать.

Ярополк отмахнулся от отца, как от надоедливой мухи.

— Ярополк. Мама велела, чтобы ты покушал.

На это детсадовец не отреагировал. Лантхильда только посмотрела на Сигизмунда странным взглядом, однако и она не сдвинулась с места.

Когда настало время возвращать дитђ матери, Сигизмунд решительно разлучил сладкую парочку. Ярополк воспротивился. Сигизмунд сурово сказал Лантхильде:

— Надо.

— Наадо, — сказала Ярополку Лантхильда.

Ярополк уныло поплелся к выходу и, думая, что отец не видит, показал ему язык.

На обратном пути Сигизмунд спросил отпрыска:

— О чем вы так долго разговаривали?

— Тетя Лахида столько всего знает про «трансиков»! Этого в мультах нет. Этого никто не знает.

Час от часу не легче. Лантхильда увлекается трансформерами. А самое ужасное

— что от Ярополка, что от Лантхильды связного рассказа ведь не добьешься. Недаром они общий язык нашли. Птичий, надо полагать.

— А что она тебе рассказывала?

— Ну… я не все понял… Она рисовала… Там был один трансик, ну, его убили… то есть, он ПОДЗОРВАЛСЯ… Но не совсем. У него еще блок питания работал. Он приходил и всех убивал. Ну, ему хотели отключить блок, но он не отключался. Тогда ему ноги вместо рук приставили, а руки — вместо ног. А голову оторвали и выбросили. Вот он приходит такой безголовенький — и на руках прыг, прыг…

Ярополк зашелся смехом.

Шалея от безнадежности, Сигизмунд прекратил расспросы.

Допрос Лантхильды дал немногим больше. Она ожидала, что он будет ее расспрашивать. Засуетилась, выложила перед ним рисунки.

Рисунки, сделанные в обычной девкиной манере, лаконичные и выразительные, по содержанию были таковы, что у Сигизмунда, когда он вник в содержание, мороз пошел по коже.

В принципе, это был готовый комикс. Страшок.

Некий человек, убитый, видимо, за какие-то нехорошие дела, не желал, подобно всем благонамеренным покойникам, мирно лежать в могиле, а вместо этого каждую ночь вылезал и творил разные непотребства. В основном душил. Иногда вырывал сердце. И никакие средства не могли его успокоить. Петуха на могиле зарезали — по нулям. Свиина завалили — никакого эффекта. Бомжа какого-то на потеху гадкому мертвецу хлопнули — хоть бы хны. Вылазит, подлец, и пакостит.

Но тут нашелся дошлый и небрезгливый, до странности похожий на него, Сигизмунда. Закопался в могилу, вытащил труп (труп был нарисован устрашающе подробно, с оскаленными зубами и выпавшими глазами). Отрубив у трупа руки и ноги, «Сигизмунд» меняет их местами. Затем отрезает голову и бросает ее в реку тем эпическим жестом, каким Стенька Разин имеет обыкновение кидать княжну.

На следующей картинке безголовый труп скачет на руках по дорожке, а вороны его клюют.

THE END.

Режиссер и продюсер — Стивен Спилберг. По роману Стивена Кинга. В роли трупа — Стивен Сигал.

Очень смешно.

Лантхильда сидела с горделивым видом и явно ждала, что ее похвалят.

А что, ругать ее? Все дети любят страшки.

— В общем так, Лантхильд, — сказал Сигизмунд. — Если Наталья по поводу этих дел наезжать будет — тебе отбрехиваться.

Подумав немного, Лантхильда поинтересовалась: не от Натальи ли суннус у Сигизмунда.

— Йаа. Угадала.

Лантхильда погрузилась в думы.

* * *

Досмотрев передачи и мимолетно взгрустнув о пропавшей куда-то хорошенькой девушке из «Автомига» (передача, впрочем, тоже пропала), Сигизмунд выключил телевизор и растянулся на спальнике. Собрался спать.

Лантхильда все еще бродила по квартире. Водой в ванной шумела, потом чайником на кухне брякала. Привычные успокаивающие звуки. Как быстро, оказывается, можно привыкнуть! Еще месяц назад спроси Сигизмунда — успокаивало бы его, что по квартире кто-то шляется? И самое смешное, что не просто лялька какая-нибудь — а невесть кто. Ходячая белобрысая тайна. Куда ни ткни — все в девке странно. Ведь ничему объяснения как не было, так и нет. Впору самому в Хальвдана-селедочника уверовать.

А что, если он, Сигизмунд, рехнулся? Вопрос, конечно, интересный… Любопытно, может человек сам выяснить — рехнулся он или не рехнулся?

Затем мысли переползли на привычную тему: деньги. Опять кончились. Однако ни волнения, ни интереса эта тема не вызвала.

От денег сонный ум закономерно перебрался к Наталье и ее парчовому платью «для коктейлей». Но похождения бывшей благоверной не способны были взволновать погружающийся в дремоту мозг. Сигизмунд заснул…

Спал он, видимо, недолго. Пробудился оттого, что дверь в комнату приоткрылась. На полу нарисовалась желтая полоска света, протянувшаяся от порога к спальнику.

Сигизмунд приподнялся на локте. На пороге маячила Лантхильда, с головой закутанная во что-то белое.

Стояла неподвижно и совершенно безмолвно.

— Что, не спится? — спросил ее Сигизмунд.

Она не ответила.

— Ну, что ты? Приснилось что-то страшное?

Фигура не пошевелилась.

Кобель, лежавший в ногах спальника, поднял голову и приветственно застучал хвостом.

У Сигизмунда вдруг сердце екнуло: может, и впрямь что-то стряслось?

Встал, покинул заботливо свитое, нагретое гнездо. Подошел к ней. Она была закутана с головой в пододеяльник. Время от времени нервно вздрагивала.

— Ты чего? — испуганно спросил он.

Кобель уже замер, припав на передние лапы и задрав хвост — наладился играть. Только его не хватало. Сигизмунд молча ухватил пса за ошейник и выставил из комнаты. Закрыл дверь.

За окном бледно светилось розоватое зимнее небо. Господи, сколько времени хоть?

Лантхильда стояла белым призраком. Сигизмунд обошел вокруг. Заглянул в лицо, приподняв край пододеяльника. Глаза девки были крепко зажмурены. Уж не лунатизмом ли она страдает?

Он встряхнул ее за плечи.

— Лантхильд, ты спишь? Лантхильд!..

— Йаа… — прошептала девка.

Так.

— Ты чего? Что с тобой? Иди-ка сюда. А то простудишься. Опять придется рыжего вызывать, он тебя мучить будет…

— Йаа… — невпопад повторила Лантхильда.

Он взял ее за руку и потащил к спальнику. Она сделала несколько шагов, спотыкаясь и путаясь в пододеяльнике. Рука у нее была как ледышка.

— Садись.

Лантхильда плюхнулась, плотнее натянула на себя пододеяльник, закрыв лицо.

Сигизмунд в очередной раз почувствовал себя полным дураком.

Лантхильда сидела очень прямая, будто аршин проглотила. Потом начала трястись. Зубами постукивала.

Сигизмунду это в конце концов надоело. Он набросил на нее свое одеяло, закутал хорошенько. Лантхильда продолжала сидеть, вытянувшись. Сигизмунд мягко понудил ее принять горизонтальное положение. Подсунул ей под голову свою подушку.

Она лежала, все так же закрыв лицо. Нелепое созданье.

Надо бы перекурить.

Сидя на кухне, Сигизмунд пускал дым и думал о том, что могло так сильно напугать Лантхильду. Что-то, что находится в квартире? Или за окном? А может, приснилось? Скорее всего, приснилось. В противном случае кобель, который свято придерживался доктрины «лучше перелаять, чем недогавкать», поднял бы шум.

А коли приснилось… Что-то темное в лантхильдиной жизни не дает ей покоя. То темное, что лежит между ее таежным бытием и нынешним. То, на что пока нет ответа.

Заглянул в «светелку». Там ничего подозрительного не обнаружил. Постель, вещи. Лунница висела в шкафу — специально проверил.

Вернулся в комнату. Там ничего не изменилось. Нет, изменилось. Лантхильда высунула лицо и смотрела на Сигизмунда. В темноте поблескивали ее очень светлые глаза.

Ладно. Не сидеть же рядом с ней всю ночь. Боится спать одна — пусть спит здесь. Он растянулся на спальнике и выдернул из-под Лантхильды край одеяла.

Укрылся, улегся, повернувшись к ней спиной.

Лантхильда сзади звучно всхлипнула.

— Ну, что с тобой?

Она вскочила и, путаясь в дурацком своем пододеяльнике, бросилась бежать из комнаты. Громко хлопнула дверь.

Блин!..

Сигизмунд сорвался со спальника, метнулся следом.

— Лантхильд! Стой!..

В «светелке» было темно. Сигизмунд, не глядя, хлопнул ладонью по выключателю. Вспыхнувшим светом хлестнуло по глазам, как веткой.

Лантхильда лежала на тахте, носом в стенку. Безмолвствовала.

Сигизмунд помялся. Потоптался на месте. Выключил свет. Осторожно присел рядом с тахтой, на полу. Откинул голову назад.

— Хири ут, Сигисмундс, — тихо сказала Лантхильда.

— Никуда я не пойду. В конце концов я тут хозяин. Могу делать, что захочу. Вот буду тут сидеть на полу. Простужусь. Заполучу пневмонию. Околею. Потом смердеть начну. Поняла? Андэстенд? Ферштеен?

Она молчала. Не шевелилась. Лежала, как убитая.

Он перестал говорить. Было очень тихо. Слышно было, как вода в батареях бродит. Потом он разобрал, как Лантхильда всхлипывает.

Человеку страшно, одиноко, а он тут сидит кобенится. Опять до слез довел. А она ведь маленькая совсем, едва ли двадцать ей, а то и восемнадцати, может, нет… Еще от матери не остыла. Защитника ей, друга…

…растлителя несовершеннолетних…

— Слышь, Лантхильд! Я вот что думаю… А пошло все на хрен! Давай поженимся!

Выпалил — и сам растерялся. Не ожидал.

Она не поняла. Никак не отреагировала.

…Остановись, Борисыч! Не поняла же…

…Ну да, да, я неудачник. И семейная жизнь у меня не задалась, и на работе тоже. Ни с кем совладать не смог, ни с бабой, ни с тараканами… Но могу ведь девочке этой обездоленной взять и подарить — Великий Город, белые ночи, Эрмитаж, имперский дух, мороженое «Валио» — уж на это-то денег пока хватает…

— Лантхильд! — настойчивее повторил Сигизмунд. Как это по-таежному будет?.. И выдавил: — Зу… квино, ик им… манна. Манна, вэр йах микила Сигисмундс!

Она шевельнулась.

— Квино, поняла? Жено, жино, жинка, в конце концов! Поняла? А ик — твой манна, поняла? Зу ис миино квино, йа? You will be my квино, yes?

Она повернулась к нему. Глядела в темноте. И ничего не говорила. Когда Сигизмунд уже решил, что она ничего не поняла и собрался было повторить в четвертый раз, она вдруг тихо произнесла:

— Йа…

Он поднялся с пола, пересел на тахту. Лантхильда снова замерла.

Сигизмунд медленно прилег рядом.

— Нэй охтис, Лантхильд.

Совсем рядом было ее лицо. Незнакомое. Чужое. Ничего ведь о человеке не ведомо, ничего!..

Она все так же пристально глядела на него и молчала. Он почувствовал, что она снова начала дрожать.

Он протянул к ней руку. Она скользнула под руку, прижалась. Она была совсем голенькая под пододеяльником.

Лантхильда вдруг провела пальцем по его лицу. Осторожно-осторожно.

Он замер.

Она провела на его лице вторую незримую линию, задевая его губы.

Он поймал губами ее палец и тут же выпустил.

Она перестала дрожать. Сразу расслабилась. Сигизмунд наклонился над ней и нежно поцеловал. Рот у нее был свежий и удивительно сладкий — губы некурящей, непьющей, очень молоденькой девушки.

Лантхильда вздрогнула. Он прошептал ей в ухо: «Тише, тише…» и тут же коснулся губами уха.

Он боялся ее спугнуть. Прикасался к ней так бережно, будто она была бабочкой, которой ни в коем случае нельзя повредить пыльцу.

Медленно запустил руку под пододеяльник. Она вцепилась было в края, но тут же выпустила. Провел рукой по маленьким грудям, ощутил под ладонью прохладные соски. Сердце у нее билось учащенно. Все-таки боится. Отважная маленькая Лантхильда. Пришла ночью к чужому взрослому дяде.

Ну зачем мне это? Что, своих баб нет? Зачем еще эта девочка? Жениться обещал… Жених…

В ее доверии было что-то невыразимо трогательное. Он даже не подозревал, что кто-то может так доверчиво к нему отнестись. И до последнего момента делал все, чтобы это доверие не разрушить…

Оглавление

Обращение к пользователям