Глава одиннадцатая

Сигизмунд проснулся поздно. Было уже светло. Лантхильды рядом не было, пододеяльника — тоже. Не сразу сообразил спросонья, что лежит в «светелке», а сообразив, вдруг затревожился: все ли хорошо. Но тут же услышал, как Лантхильда возится на кухне. Гремит какими-то сковородками, заунывно распевая.

Можно начинать новый день. Он оделся, вышел. На двери победно красовался пододеяльник с безобразным кровавым пятном. У Сигизмунда запылали уши. С деревенской непосредственностью девка оповестила о своем торжестве.

На кухне Лантхильда сияла, как медный грош. Волосы, гляди ты, заплела по-новому: вокруг девкиных ушей покачивались две богатые «баранки». Обычай, видать. Бабой себя теперь считает.

При виде Лантхильды Сигизмунд расплылся в глупой улыбке. Подошел, поцеловал. Она бойко затараторила, что-то рассказывая — видно, досконально разъясняя, что именно собирается готовить на завтрак.

Сигизмунд уселся за стол, стал смотреть, как Лантхильда возится. Она поставила перед ним на стол тарелку с кашей, сама села напротив — принялась смотреть, как он ест.

— А ты? — спросил он.

Она помотала головой, улыбаясь. Смотрела влюбленно.

Сигизмунд вдруг почувствовал, насколько легче ему стало общаться с Лантхильдой. Как будто ушло то темное, что он загонял внутрь себя, прятал.

После завтрака слушал, как Лантхильда в гостиной тарахтит по озо — рассказывает неведомым слушателям о случившемся. Доскональный отчет дает. Эх, понимать бы еще, что она там про него рассказывает!

Лантхильда положила, наконец, трубку, и тут же требовательно зазвонил телефон. Удивительно, как по звонку можно догадаться, кто звонит. С дурным предчувствием Сигизмунд снял трубку. Предчувствия немедленно оправдались.

— Что это у тебя вечно занято? — спросила Наталья. — Я уже сорок минут дозвониться не могу.

— Мое озо открыто для мира, — сострил Сигизмунд. Ему хотелось что-нибудь откаблучить эдакое.

Наталья никак не отреагировала.

— Ты можешь хоть раз в жизни сделать что-нибудь нормально? Ты прямо как маленький! О чем ты только думаешь? Что там твоя лахудра с Ярополком сделала?

— А что она с ним сделала? — удивился Сигизмунд.

— Да уж тебе видней, что. Науськал свою полоумную шведку. Нарочно, да? Чтобы больше с сыном сидеть не просили? Не так уж часто тебя и просят… У тебя-то желания общаться с ребенком нет, это понятно, ты вообще не отец…

— А кто? — удивился Сигизмунд.

— Ты кобель. И имя тебе кобель. А касательно остального — не строй иллюзий. Из-за тебя, идиота, Ярополк полночи уснуть не мог. Сам-то, небось, дрых, как скотина.

— А чего он уснуть-то не мог?

— Что она ему наговорила?

— Сказку рассказывала… шведскую. То есть, норвежскую…

— Про трансформеров, да?

— Нет, про одного покойника… — брякнул Сигизмунд. — Короче, про викингов. Историческое. Я, впрочем, толком не понял. Она по-норвежски тарахтела.

— Ты не понял, а Ярополк, значит, понял? Он что, по-твоему, полиглот?

— Слушай, — сказал Сигизмунд, — у тебя есть уникальный шанс во всем разобраться и задать все вопросы. — Он повернулся к девке и громко сказал, протягивая ей трубку: — Лантхильд, тебя.

Та взяла трубку. Послушала. Слышно было, как Наталья там разоряется. «Лицемерка!.. Втерлась в доверие!.. Думаешь, не раскусили!..»

Идентифицировав голос, Лантхильда визгливо понесла. Мелькали знакомые слова: «двало», «срэхва»… Как понял Сигизмунд, Лантхильда Наталью даже не слушала. Она вела диалог одна. Ее речь состояла из потенциальных реплик Натальи и достойных ответов самой Лантхильды. А Наталья, не слушая, видимо, орала свое. Наконец, она бросила трубку. Лантхильда покричала немного в пустое озо и тоже положила трубку. Пожала плечами, подняла на Сигизмунда глаза и застенчиво улыбнулась.

Сигизмунд набрал номер Натальи и иезуитски сказал:

— Слушай, Наталья, ну что мы с тобой как кошка с собакой. Даже поговорить нормально не можем.

В трубке тяжко молчали. Потом пошли короткие гудки.

* * *

События минувшей ночи взволновали Сигизмунда сильнее, чем он мог предполагать. Он был счастлив, растерян, смятен. Неожиданно он ощутил острую потребность побыть в одиночестве. Чтобы успело осесть все то, что поднялось вдруг со дна души.

Он включил Лантхильде телевизор — там нескончаемой чередой шли мультфильмы

— поцеловал ее в макушку. Взяв кобеля на поводок, вышел из дома.

Его встретил удивительно светлый, мягкий белый день. Двор утопал в мягком снегу. В белесом зимнем небе как-то особенно празднично светились золотые купола и кресты Спаса-на-крови и Казанского собора.

Деревья чернели под снегом. Наглый «фордяра», перегородивший двор, превратился в сугроб: сверху наросла здоровенная шапка, стекла все были залеплены.

Сигизмунд и пес долго бродили вдоль канала. Праздничный город дремал, опившись и объевшись. В сугробы вмерзли горла пустых бутылок. Лед канала был усеян картонными трубками от петард, сигаретными пачками, банками из-под пива и лонг-дринков.

Несмотря на загаженность, Петербург был по-прежнему холоден и спесив. Хотелось грезить, слагать стихи, убивать процентщицу — всего разом.

Как неожиданно все обернулось!.. А неожиданно ли? Да ерунда. Все к тому и шло. Чуть ли не с первого дня шло.

…Будь американское кино с большой голливудской соплей, сразу бы раскусил, что преподносят ему «love

—story». На лицензионной кассете. Какой-нибудь безмозглый ковбой в шляпе, индианка из Трясины Утопшего Бизона (ха-ха), зрители уже давно все поняли, один только ковбой — в силу врожденной безмозглости — еще ничего не понял… Уже до индианки дошло, а ковбой все еще на лошади скачет — сублимирует.

Хорошо. В американском кино все просто. Индианка стремительно натурализируется. А в этой стране Трех Толстяков? Паспорт, страховой полис, работа, в конце концов. Конечно, времена железного тирана миновали. Без паспорта не сажают. Но не лечат и работу фиг найдешь. Теперь все умные.

Нет, работу можно найти. Говенную, но можно. Главное — платить будут гроши. Да и те из глотки вырывать надо.

И квартиру можно найти. За деньги все можно. Только где их взять, эти деньги?

…Да, за деньги все можно. В том числе и паспорт. Пусть будет русская откуда-нибудь из Чечни. Из какого-нибудь стертого с лица земли села. Пусть разбираются.

Нет, все-таки есть плюсы и у Трех Толстяков. Не будут Толстяки разбираться. По барабану им сие. В том числе — и почему русская по-русски не говорит.

Жениться. Прописку сделать настоящую. Вообще все потом делать только настоящее.

Интересно, сколько стоит сейчас паспорт? Надо бы справки навести. Осторожненько.

Сигизмунд вдруг остановился посреди улицы. О чем я думаю, а? Я это что, всерьез?

На ум полезли какие-то старушечьи прибаутки, вроде: жена не рукавица, за пояс не заткнешь. Хорошо, с Натальей можно было развестись. Наталья и сама не пропадет. А эта…

В конце концов, понял вдруг Сигизмунд, даже если бы они с Лантхильдой и не переспали — все равно рано или поздно ему пришлось бы на ней жениться. В этом ее единственное спасение. С точки зрения социальной адаптированности Лантхильда представляет собой полный ноль.

Поэтому паспорт ей добывать придется. Чтобы без единого документа в этой стране существовать — уметь надо вертеться в абсурдных реалиях постперестроечного времени.

Но с этим нельзя торопиться. Надо все сделать очень по-умному. Как многие и многие, вскормленные молоком Советской Родины-матери, Сигизмунд умел извлекать пользу из присущего Любезному Отечеству идиотизма. Страна бомбит собственные города. По сути дела, жрет сама себя. Как унтер-офицерская вдова. В страшной гигантской бюрократической машине всегда есть маленькая уютная ниша для отдельно взятого человека.

А поскольку чиновники, как правило, плохо разбираются в том, что плодят, всегда можно подсунуть им трудно проверяемую залепуху.

Типа обрусевшей исландки из разбомбленного федеральными силами чеченского аула… «Поможите, мы люди нездешние, живем на вокзале…» А откуда в ауле исландка? Старейшина — он знал. Но старейшины нет. Он при бомбежке погиб. И все погибли.

Может, в горкоме знали когда-то. Но горком тоже погиб при бомбежке.

И мечеть погибла. И вообще все погибло.

А что она исландка в ауле знал только ее отец, потому что она в парандже ходила. Но отец тоже погиб.

А в остальном, господа, — к наркому Ежову. Он переселял.

…Ну хорошо. Трех Толстяков с помощью аллаха нагреем. А ему самому, Сигизмунду, это все зачем?

До чего извращенная скотина человек. Понять того не может, чего хочет. Как охотно запутывает ясное, явное превращает в тайное. И сам потом в собственной мути барахтается. К психотерапевтам бегает. А тем тоже надо зарплату получать.

Подумав о психотерапевтах, Сигизмунд вдруг остро ощутил, что начинает раздваиваться. В принципе, он давно уже раздвоился. И этот второй, недавно народившийся, Сигизмунд-спятивший постоянно одерживает верх над Сигизмундом-разумным. Именно Сигизмунд-спятивший приволок Лантхильду в квартиру. Потом Сигизмунд-разумный попытался ее выставить. И уже почти было преуспел. Но в последнюю секунду Сигизмунд-спятивший все испортил.

Кто, спрашивается, уговаривал Лантхильду выйти за него замуж? Сигизмунд-разумный? Сигизмунд-разумный живет в разводе с законной половиной и ритуально говнится с нею в день получки.

И еще любопытное открытие сделал Сигизмунд, размышляя. «Морена» — это сфера деятельности Сигизмунда-разумного. Тот источник, откуда Сигизмунд-обобщенный (Сигизмунд-диалектический) получает средства к существованию. Почему-то в этой сфере он добивается значительно меньших успехов… Да и вообще, Сигизмунду-спятившему на все это наплевать. Скоро лапти сплетет и в тайгу отправится. К новой родне. С визитом. На файф-о-клок.

Интересно, почему так получается, что с Лантхильдой инородной легко, а с той же Натальей — в одном институте учились, в одном городе выросли, одним диаматом вскормлены-вспоены — не отношения, а катастрофа. И ведь баба не плохая. А вместе жить не получается.

А вот с Лантхильдой получается. Почему?..

Лучше не думать, почему. Есть — и все. Есть — и радуйся, что такой подарок получил.

Ну вот и все. Слово сказано. Подарок это от судьбы. Вероятно, ничем таким не заслуженный. Просто случайно вытащил счастливый билет и…

…И буду беречь. А умствовать нечего.

…И все же, почему сам не пришел к ней, ничего не стал делать? Не пускало что-то. Хранило девку. Обидеть боялся? Может, и боялся… Атмосферу, какая в доме в последний месяц установилась, нарушить боялся. Очень. Давно ему дома не было так тепло и уютно. И сломать все это ничего не стоило.

Да ведь и в самом деле, есть при этой девке что-то такое, вроде ангела-хранителя, что ли. Из тайги дотопала и никто не тронул. Золото на себе несла. И никто не покусился. А ведь ночевала где-то. Ела что-то. Что ж она, шла пешком, таилась да воровала?

Стоп. Не разобраться сейчас в лантхильдиных тайнах. Придет время — сама расскажет. Языку надо ее учить. Сегодня же и начнем. Сядем рядом, поставим кассету и…

И снова хлынули воспоминания, вплоть до ощущения ее юного тела под руками.

Он повернул к дому.

* * *

Потянулись долгие тягучие дни. Никто не приходил, никто не звонил. Гостиная, которая долгое время стояла необитаемой, неожиданно сделалась самой жилой комнатой в квартире. В этом тоже была новизна.

Они ничем не занимались. Готовили еду, потом ели. Пили кофе. Гуляли с собакой. Смотрели телевизор.

В один из дней Сигизмунд настоял на просмотре учебных видеокассет. Лантхильда поначалу воспротивилась. Ей мультиков хотелось. Но Сигизмунд сел рядом, обняв ее.

Добытый Генкой курс был тот еще. Крутое лепилово. Завязка ломового сюжета была незамысловатой: три друга-студента из Америки, а именно — белый, негр и девушка-пуэрториканка по имени Мария, отправились в далекую Россию к своему русскому другу Михаилу. Михаил был не просто русский, а новый русский. При красном пиджаке и радиотелефоне, хвост трубой, пальцы веером, сопли пузырями.

Дальнейшее напоминало мутную пародию на «Приключения мистера Веста в стране большевиков».

В этом старом фильме мистер Вест сразу попадает в руки криминальной группировки и только под занавес истинные большевики открывают ему настоящее, прекрасное лицо молодой Страны Советов.

Тут же все было с точностью до наоборот. Три американских студента на «вольво» были доставлены из аэропорта в квартиру их русского друга Михаила. В квартире имелся полный ассортимент анекдотов о новых русских. Не хватало только пингвина. Ванная метров на двадцать, джакузи, простая ванна, два туалета, комната-кладовка, столовая (ха-ха-ха!), спальня (еще раз ха-ха), детская, библиотека (гы-гы-гы).

Время от времени камера показывала крупным планом рот Михаила с очень ровными зубами. Правильно артикулируя, он произносил: «А здесь, по коридору налево, находится мой рабочий кабинет. В моем кабинете расположен компьютер. Также я имею модем и выход в Интернет. А это, — ни к селу ни к городу добавил он, — мой сотовый радиотелефон». Гости ничему не удивлялись и старательно обезьянничали.

Они уже понимали простые фразы, так как первичный словарный запас Михаил вложил в них сразу по выходе с таможни. Словарный запас вкупе с неуемной жаждой поучать распирали Михаила. Сигизмунд подозревал, что Михаил свободно владеет тысячами так двумя русских слов. Чтобы понимать рекламу — за глаза и за уши. Чтобы понимать анекдоты о новых русских — явно недостаточно.

Стоя перед туалетом с унитазом, освежителем воздуха, щеткой для мытья унитаза, туалетной бумагой = пипифаксом, и биде, Мария осведомилась: «Михаил, нам было бы очень интересно услышать о вашем бизнесе».

Михаил охотно поведал о бизнесе. Не моргнув глазом, он выдал несусветную ложь о том, что он — фермер. «Это новая форма ведения сельского хозяйства в России. Таким путем мы будем развивать наше сельское хозяйство».

Негр вытужил из себя следующее: «Мы благодарим вас, Михаил, за интересный рассказ о вашем бизнесе».

Белый американец задал другой вопрос: «Михаил, чем вы занимаетесь в свободное время?»

Ответ Михаила потряс даже видавшего виды Сигизмунда. Оказалось, что в свободное от фермерства время Михаил читает газеты, книги, журналы и буклеты. А также он играет в покер с друзьями в казино «Кордильеры». Михаил также хочет принять участие в соревнованиях по покеру.

Потом явилась жена Михаила. Она работала библиотекарем. Будь Сигизмунд сутенером, вряд ли взял бы ее к себе — слишком вульгарна. Любого клиента отпугнет. Жена Михаила много читает. Она читает классику. Она охотно читает «Войну и мир».

— Сколько оторвет, столько и читает, — пробормотал Сигизмунд.

Лантхильда дернула Сигизмунда за рукав.

— Титает хва?

— «Войну и мир» она титает. Уже шесть лет, поди, осилить не может…

На обед у Михаила подавали грибной суп, вернее, щи по-монастырски (без сметаны) и осетрину. Был постный день. Жена Михаила изрекла: «Мы соблюдаем постные дни. Мы посещаем церковь. Михаил и я исповедуем православную религию. Православная религия чужда западных отклонений».

Попутно выяснилось, что белый американец баптист, пуэрториканка Мария католичка, а негр — мусульманин.

На этом захватывающем эпизоде сюжет вдруг прервался. На экран вылезла обычная академическая тетя и минут двадцать выдавала осмысленную информацию. Повторила и растолковала слова, делая упор не на «джакузи», а на «стул», «стол», «входную дверь» и т.п. Огорчила сообщением о том, что в русском языке три рода и шесть падежей. Речь была обращена в основном к методисту, который (по замыслу авторов курса) должен время от времени заниматься с группой папуасов и мог забыть кое

—что из грамматики.

Затем американских гостей познакомили с родителями Михаила. Они напоминали старичков из рекламы типа «преемственность поколений»: мой дед пил дрянной чай и я его же пью, а куда мне деваться… Подошли еще гости — одной компанией пожилой поп и трое друзей Михаила: один занимался консалтингом и эдвайзингом, другой был рабочим на заводе, а третий — ди-джеем молодежной радиостанции «Emotional wave».

Они обсуждали предстоящую поездку с гостями в Кремль, а потом — к строящемуся храму Христа Спасителя.

Тут Лантхильда закричала:

— Срэхва, Сигисмундс! Срэхва!.. Льюги!

Сигизмунд и сам видел, что срэхва. Остановил кассету. Нажал на паузу, все персонажи замерли в позах кормления.

— Бихве срэхва? — спросил Сигизмунд.

Лантхильда возбужденно заговорила. Как понял Сигизмунд, это не может быть кунсальтинг. У них у всех — Лантхильда обвела пальцем застывших на экране персонажей — огос скалкинс.

Сигизмунд стал мучительно переводить с девкиного на русский. Ого — телевизор… Нет, стоп. Ого — глаз. Глаза…

— Лантхильд, хвас ист скалкинс?

Лантхильда сбегала за листком бумаги. Быстро набросала несколько фигур. «Манна», «квино» — это понятно. Под ногами у манны и квино стояли две другие фигурки, маленькие и приниженные. Одна — «барнс» — изображал ребенка. Другая — «скалкс» — взрослого мужчину, с бородой, но почему-то маленького.

Лантхильда постучала пальцем по маленькой бородатой фигурке: «скалкс».

Стало быть, в социальном плане в лантхильдиной тайге скалкс котируется весьма невысоко. Шестерка, одним словом…

Лантхильда горячо растолковывала что-то, показывая то на телевизор, то на рисунок. Из ее разъяснений Сигизмунд понял, что Михаил был идентифицирован ею как скалкс. Однозначно. По глазам определила. По огос, то есть.

В принципе, да — шестерка и есть… Интересно, сколько актерам платят за съемки в таких роликах? Гроши, небось…

Тем не менее Сигизмунд настоял на том, чтобы досмотреть кассету хотя бы до середины.

Михаил сводил друзей в оперный театр. Потом на заливку фундамента Храма Христа Спасителя. Побывал с ними в казино. Зачем-то обучил их пользоваться газовой плитой. Это был единственный эпизод фильма, который девка смотрела с пристальным интересом.

Несмотря на полную нежизнеспособность Михаила со товарищи, к Рождеству Лантхильда с трудом начала складывать слова. Делала она это по-своему, с жуткими ошибками.

Началось это внезапно.

* * *

Теперь они спали вместе, обнявшись. И вот, проснувшись поутру и дождавшись пробуждения Сигизмунда, Лантхильда произнесла:

— Сигисмундс, ми йедем Крэмл когда?

Сигизмунд захохотал, взбил ногами одеяло, схватил Лантхильду за шею и повалил на себя. Она высвободилась и с важным видом повторила:

— Ми йедем в Крэмл когда?

— Никогда, — сказал Сигизмунд.

— Патамутто? — строго спросила Лантхильда.

— Патамутто мы живем в другом городе. — Подумав, Сигизмунд добавил: — Лантхильд живет в Петербурге. В Петербурге нет Кремля. И слава Богу!

Она пошла варить кофе. Сигизмунд слышал, как она, гремя посудой, распевает во все горло:

— Неет Крэмлья — и слава Боху! Неет Крэмлья — и слава Боху!

Видеокурс русского языка для папуасов обогатил память Лантхильды десятком полезных слов, из которых наиболее стойко укоренились «стол», «стул» и «кунсальтинг». И всђ.

Если уж на то пошло, скорее, сам Сигизмунд обучался девкиному наречию.

* * *

Все как-то замерло. Молчал телефон (Сигизмунд даже несколько раз проверял, не отключен ли он ненароком). По ого натужные новогодние шутки сменились телевикторинами, которые убеждали угнетенный растущей кварплатой народ, что мол все о’кей ребята, щас угадаем слово из трех букв и за это генеральный спонсор вам подарит радиотелефон. За всем этим мерещился неистребимый Михаил.

От видеокурса Сигизмунда всерьез затошнило уже на середине первой кассеты. Не выдержал — позвонил Генке.

Генка был страшно занят.

— Трахаешься ты там, что ли? — спросил Сигизмунд.

— Убегаю.

— Ладно, убегай. Что за лабуду ты мне подсунул?

— Чего? Какую лабуду?

Генка приготовился обижаться. Должно быть, решил, что на его шедевр намекают.

— Что за курс ублюдочный?

— Какой курс? Да говори ты толком, мне некогда.

— Курс русского языка.

— А, — беспечно сказал Генка. — Не знаю. Я не смотрел. Папуасам, говорят, нравится…

Сигизмунд понял, что здесь разговаривать бесполезно, и положил трубку. Папуасам нравится!..

Посмотрел еще кусочек, уже без Лантхильды. Пытался разобраться, что именно его так взбесило. Кусочек был выбран наугад.

Сигизмунда побаловали посещением дорогого кабака. Вернее, побаловали Михаила с супругой и дружками-штатниками. Все пятеро сидели за столиком и глазели на певичку. Михаил объяснял, что она исполняет старинный русский романс и авторитетно порекомендовал эту песню для заучивания. Жена Михаила не упустила случая заметить, что она тоже исполняет этот романс. И что в русских семьях принято исполнять романсы.

С соседнего столика гостям Михаила поступило сообщение о том, что романс улетный. Гости осведомились, что такое «улетный». Им охотно растолковали.

— Ломовой, — пробормотал Сигизмунд.

Появилась певичка, гармонично сочетавшая в себе крайнюю молодость с крайней потасканностью. Ломаясь, оглаживая себя по груди и бедрам, она начала завывать «Калитку». При этом такие простые слова как «Отвори потихоньку калитку» она ухитрялась произносить так, будто намекала на что-то исключительно извращенное. Гости восторженно внимали. Михаил снисходительно пояснял, что в романсе раскрывается русская душа.

Сигизмунд выключил ого. Осталось ощущение, будто в чане с дерьмом побывал.

И программы ТВ, и курс русского языка в равной мере были пронизаны «новым сладостным московским стилем». Угадай слово из трех букв. Которое пишут на заборах. Да нет, дурачок, не это. «Ура».

* * *

Рождественский сочельник застал Сигизмунда за сложными подсчетами. Подсчеты производились поутру на кухне, за первой сигаретой.

В «заточение» Лантхильда уходила перед самым Новым Годом. К Сигизмунду она пришла в ночь со второго на третье. Позагибав пальцы, Сигизмунд пришел к закономерному выводу и вечером жестом фокусника выложил перед Лантхильдой презерватив. Советские «пулеметные ленты» давно канули в Лету, и на смену им пришли игривые импортные упаковки. Тоталитарный советский презер держал десять литров воды. Импортный — только пять. На сигизмундовом красовался остров Пасхи. Пальмы, берег океана, истуканы. Истуканы задумчиво глядели на закат.

Лантхильда в недоумении воззрилась на остров Пасхи. Истуканами не заинтересовалась. Можно подумать, у себя в тайге каждый день таких видела. Небось, окромя пьяной морды Вавилы… Хотя, если честно, на ликах истуканов также не имелось отпечатка яростного интеллектуализма.

— Хва?.. — спросила Лантхильда. — Цо йетто?

Звуки «ч» и «щ» она не произносила и по-северному «цокала»: цай, цаска…

— Это, Лантхильд, друг семьи. Поняла? Фрийонд. Друг. Стоит на страже счастливого детства.

— Фрийондс? — изумилась Лантхильда. — Хвор?

— Что — где? Здесь. Вот же он.

Они оба уже разделись. Лантхильда очень быстро перестала стесняться наготы. Сидела, как ни в чем не бывало, подперев кулаками щеки. С детским любопытством смотрела на Сигизмунда — что он еще придумал.

Сигизмунд продемонстрировал. Чувствуя себя полным дураком, приступил к использованию Изделия Номер Два. При разворачивании Изделие потрескивало.

— Ну, собственно, вот… — нелепо проговорил Сигизмунд и, убрав руки, показал Лантхильде результаты своих усилий.

Несколько мгновений Лантхильда ошеломленно созерцала, а потом зажмурила глаза и разразилась неудержимым смехом. Она стонала и всхлипывала, по щекам у нее текли слезы.

— Да хватит тебе! — не выдержал Сигизмунд. Он был растерян. Когда рыдания Лантхильды стихли, и она смогла, наконец, открыть глаза, Сигизмунда предал лучший друг.

Облаченный в «резинку» с уныло свисающим хвостиком, он неожиданно устремился ввысь. Хвостик мотнулся, будто сигнальный флажок.

Лантхильда взвыла не своим голосом и, содрогаясь, повалилась на тахту.

Ну все. Хватит. Надоело. Всякий раз, когда Сигизмунд пытается быть разумным человеком, он выглядит полным кретином. Весь красный, с горящим лицом, Сигизмунд наклонился и принялся стаскивать Изделие. К черту. Дальше инициативу перехватил Сигизмунд-спятивший, и все пошло как по маслу.

Сигизмунд уже заметил, что скоро раздвоению личности настанет карачун. Разумная ипостась оказывает последние, конвульсивные попытки сопротивления. Все, что связано с Лантхильдой, находится в первозданной гармонии с Сигизмундом-спятившим. А Сигизмунду-диалектическому это нравилось все больше и больше.

С каждым разом он убеждался в том, что с Лантхильдой ему хорошо. Очень хорошо. Как ни с кем не было.

Она не была ни бесстыдной, как Светочка, ни изобретательной, как Аська. Лантхильда была ласкова. Размягчающе покорна. И что бы он ни делал — не только в постели, вообще всегда — вызывало у нее радость. Иногда в кино такими показывают самурайских жен.

Мужики обычно хохочут и говорят, что так не бывает, а их жены молча злятся.

Оказывается — бывает.

И эта ласковая готовность принимать все, что бы ни исходило от Сигизмунда, вдруг очень ясно натолкнула его на понимание его развода с Натальей.

Лучшего партнера, чем Наталья, у него не было. Они идеально подходили друг к другу. Секс был последним, что их еще связывало, когда остальные нити были уже оборваны. Когда не осталось уже ни взаимного притяжения, ни общих тем для разговора, ни простого уважения. Когда они оскорбляли друг друга походя, почти не замечая этого.

Они садились за стол, Наталья брала вилку себе, а Сигизмунду приходилось снова выдвигать ящик и брать вилку себе. Они никогда не отрезали хлеб на двоих. Только себе. Второй, если захочет, отрежет сам. Таков был финал их совместной жизни.

А начало… Начало было совершенно другое. Да ладно, что вспоминать.

Если тебя раздражает манера жены мять тюбик зубной пасты, то пора, браток, разводиться. Это уже диагноз.

Но секс еще держался — последним бастионом. Потом в одночасье сдался и он. Хватило одного скандала. Ночного.

Несколько раз Сигизмунд начинал запугивать себя сценами разрыва с Лантхильдой. И — не получалось.

Лантхильда — не Наталья. Прежде всего, Лантхильда не самостоятельна. Пока. И в обозримом будущем.

* * *

Мать навестила Сигизмунда на следующий день после Рождества. Это произошло неожиданно. Позвонила от Веры Кузьминичны — давней подруги, которую всегда навещала на Рождество, — и сказала, что зайдет, раз уж она тут неподалеку.

Сигизмунд обреченно сказал «хорошо» и положил трубку. В принципе, рано или поздно это должно было случиться. Внутренне он заметался. Убрать все следы пребывания в доме Лантхильды, спрятать Лантхильду!..

Стоп. Он огляделся по сторонам и понял, насколько прочно вросла Лантхильда в его быт. В рекордно короткие сроки. Спрятать ее не удастся. Ладно, будь что будет. Да и с какой стати он должен что-то прятать. Он давно и безнадежно совершеннолетний.

В конце концов, всякий раз, когда он полагался на интуицию Сигизмунда-спятившего, все получалось как нельзя лучше. Так что не жди меня, мама, хорошего сына…

Лантхильда уловила его беспокойство. Тревожно посмотрела. Показала на озо, спросила: «Наталья?»

— Хуже, Лантхильд. Айзи. Миино айзи.

Она покивала, качая «баранками» кос.

Мать пришла на удивление быстро. Тащила здоровенную сумку. Сигизмунд не успел ее предупредить — мать зацепила шапкой подвешенные над дверью молоток и ножницы, еще одно абсурдное новшество, введенное Лантхильдой после ее «замужества».

— Это еще что такое? Глаза же можно выколоть! — сказала мать, отводя ножницы в сторону. — Все у тебя фантазии.

— Это, мать, мода такая по Европе идет.

Услышав слово «Европа», мать странно и цепко поглядела на него. Сигизмунд снял с нее пальто, принял тяжелые сумки.

— Это на кухню, Гоша.

— Что ты такие тяжести, мать, таскаешь?

— Ничего, меня муж Веры Кузьминичны подвез.

Проявляя все признаки восторга, кобель устремился следом за сумкой.

— Ему там тоже есть! — крикнула мать. — Он у тебя кости грызет?

— Только не куриные.

Сигизмунд оставил сумку на кухне и вернулся к матери в прихожую.

И тут дверь «светелки» отворилась, и вышла Лантхильда. Она двигалась медленно, очень чинно. Остановилась в пяти шагах перед матерью. Сложила руки под грудью и медленно, важно поклонилась.

Сигизмунд онемел. Мать побелела, на скулах у нее проступили пятна. Еще ничего не было сказано, ни одного слова, но каким-то глубинным внутренним чутьем и мать, и Сигизмунд уже уловили в этом поклоне главное: так приветствует старших хозяйка дома.

— Драастис, — выпрямившись, строго проговорила Лантхильда.

— Здравствуйте, здравствуйте, — ледяным тоном ответила мать. — Идем, Гоша, сумку разберем.

И первой пошла на кухню. За спиной матери Сигизмунд быстро поглядел на Лантхильду, но та не ответила — была преисполнена чувством собственной значимости.

Мать вошла на кухню и споткнулась взглядом о мешочки, вывешенные на веревку. Сигизмунду они давно уже примелькались; он даже перестал обращать на них внимание. Но мать ничего не сказала.

По ее указанию, Сигизмунд вытащил из сумки завернутые в фольгу кости, тут же вручил одну кобелю — чтоб не путался под ногами. Пес ушел. Затем последовала банка варенья, банка маринованных грибов, банка соленых огурцов

— с Мшинской, шерстяные носки домашней вязки и банка супа.

Банка супа окончательно подкосила Сигизмунда.

— Ты, мать, что… Ты…

— Пригодится, — сказала мать хладнокровно. — Я же не знала, что у тебя…

Сигизмунд махнул рукой. Усадил ее за стол, поставил перед ней чашку.

Лантхильда стояла в дверях, как статуя, и стеклянными глазами глядела в окно.

— Ну, познакомь, что ли, — неожиданно сказала мать.

— Это Лантхильда, — поведал Сигизмунд. Это было практически все, что он мог сообщить определенного о своей «супруге».

Услышав свое имя, Лантхильда повернулась.

— Лантхильд, — сказал ей Сигизмунд и обнял мать за плечи, — это Ангелина Сергеевна. Миино айзи.

Лантхильда прошествовала к плите, степенно подала чай — Сигизмунду и его матери, а сама, сложив под грудью руки, опять застыла — на этот раз у окна.

— Ты, мать, не стремайся. Говори что хочешь. Она ни бум-бум по-русски.

Потекла заскорузло-вежливая чайная беседа. Как Вера Кузьминична? Как ее муж? (Имя мужа В.К. Сигизмунд так и не удосужился узнать). Генка позавчера подрался. Анна просто уж не знает, что с ним делать. Сигизмунд без интереса осведомился об обстоятельствах драки. Обстоятельства были тоже так себе. Банальны. Не может ли Сигизмунд взять как-нибудь к себе на работу двоюродного брата? Хоть бы к делу приставил. И приглядывал бы за ним.

Сигизмунд с фальшивым сожалением сказал, что все штатные единицы забиты. И без того денег не хватает на зарплату. Вот, думает себе урезать жалованье…

Мать вдруг посмотрела на Лантхильду и спросила:

— А отец ее когда придет?

— Он в рейс ушел.

Мать не поверила, но переспрашивать не стала.

— А эта что здесь отирается?

— Я погостить пригласил.

Сейчас, когда говорились слова, подзабылся лантхильдин поклон и ее важная осанка. Но вот Лантхильда подлила матери чай, вопросительно посмотрела на Сигизмунда — и снова очень выразительно, до смешного отчетливо заговорил язык жестов. Ошибки не было. Эта белобрысая чувствует себя здесь хозяйкой.

— Ты доволен? — неожиданно спросила мать.

Не подумав, Сигизмунд сразу ответил:

— Да.

И, спохватившись, попытался перевести разговор на генкино раздолбайство. Тема удобная и неисчерпаемая. Мать охотно подхватила:

— Анна с ним все глаза выплакала… А что Лантхильда чай не пьет? У них не принято?

— Она кофе пьет.

Мать отодвинула табуретку рядом с собой, окликнула:

— Садитесь, Лантхильда. Выпейте с нами чаю.

Лантхильда уселась, держа спину прямо. Сказала что-то.

— Ты всђ по-ихнему понимаешь? — спросила мать у Сигизмунда.

— Да почти ничего.

— А как вы разговариваете?

— Почти не разговариваем.

Противоречие между тем, что произносилось вслух, и тем, что происходило на самом деле и рвалось из каждого жеста, стало почти болезненным. Мать быстро засобиралась.

— За суп не обижайся. Это же от души. Разогреете, поедите. Все меньше готовить. У молодых мало времени. Это у нас, стариков…

Сигизмунд принялся бормотать «ну какие же вы с отцом старики» и подавать матери пальто. Напоследок Лантхильда, раздувшись от важности, отвесила матери финальный поклон. И мать, неожиданно, видимо, даже для самой себя, ответила ей вежливым кивком. Благополучно миновала молоток и ножницы.

Уже обернувшись за порогом, сказала:

— Ну, до свидания…

— Досвенданья, — отозвалась Лантхильда, слегка качнув косами-баранками.

Дверь закрылась.

Сигизмунд тяжко выдохнул. Кажется, Лантхильда сдала первый экзамен.

Она глядела на Сигизмунда вопросительно, но он видел, что она очень довольна собой.

* * *

Весь день у Сигизмунда было хорошее настроение. Вечером они с Лантхильдой, отъев привезенного матерью супца, смотрели «Самогонщиков», обнявшись и смеясь. Когда зазвонил телефон, Сигизмунд ткнул на паузу и весело прокричал в трубку:

— Морж у аппарата!

Звонила мать.

— Гоша, ты не обиделся?

— За что? — изумился Сигизмунд. — Очень вкусный суп.

— Тебе понравился? — У матери потеплел голос. — А… этой?..

— Лантхильде?

Мать молчала. Сигизмунд ощутил вдруг глухое раздражение. Сухо сказал:

— Понравился.

Лантхильда вертелась рядом на спальнике, поглядывала на него нетерпеливо — торопила. Сигизмунд держал в руке трубку и почти физически чувствовал, что сейчас у него отберут теплый, веселый вечер.

— Гоша, — сказала мать, — ты документы их видел?

— Дались тебе их документы! Иностранцы они.

— Ну, закон сейчас… Иногородних надо регистрировать…

— Ну что ты, в самом деле. Вот к тебе твоя… как ее? Марья Николаевна из Череповца приедет — ты что, побежишь ее в ЖЭКе регистрировать?

— Марья Николаевна — другое дело. Я про нее все знаю, кто она, откуда… А эти…

— Я про них тоже все знаю.

— Чужая душа — потемки, сынок.

— Да рыбу они ловят! — разъярился Сигизмунд.

— Я знаю, что говорю. Я жизнь прожила. Прохиндеев на свете много, — веско молвила мать. Самым неприятным в матери Сигизмунда было даже не то, что она время от времени говорила о людях плохо. Самым неприятным было то, что это плохое обычно оказывалось правдой.

— Да не прохиндейка она, — устало сказал Сигизмунд. На него навалилась тяжесть. Досматривать «Самогонщиков» уже не хотелось.

— Скажи мне честно, — вдруг произнесла мать, — у этой твоей — у нее есть отец?

— Есть, — ответил Сигизмунд, не покривив душой.

— Ты его видел?

— Видел. На Ленина слегка похож. Хитрыми глазами. Только бородатый…

Мать вдруг чего-то испугалась.

— На Ленина?

— Немножко. Я так, к слову. Не так уж он на него и похож. А что ты испугалась?..

— Втравят тебя, сынок, в нехорошую историю…

Сигизмунд взбесился.

— Куда меня втравят? В ловлю селедки?

— Тебе видней, — сказала мать. — Я тебя предупредила.

У Сигизмунда внутри словно сжалось что-то.

— Ты знаешь что-то, чего я не знаю? — спросил он. И по наитию прибавил: — От деда?

— Ты деда не поминай. Он лежит себе в могиле — пусть и лежит, прости Господи. И вот тебе мой совет: развязывайся ты с этими людьми, и чем скорее, тем лучше.

— Да что ты мне указываешь?

— Я тебе не указываю. Я тебе советую.

— Советчики! Все мне тут советуют! Не дом, а Государственная Дума! Скоро морды друг другу бить начнем, чтоб совсем от парламента не отличить!

— А ЭТИ что тебе советуют?

— Кто? — опешил Сигизмунд.

— Ну твои… датчане.

— Не брать «Столичную», а брать «Синопскую» — дешевле и нажористее, — злобно сострил Сигизмунд. — Спаивают они меня. Для того и притащились из Копенгагена.

И бросил трубку.

Несколько секунд сидел неподвижно, тупо пялился в застывшие фигуры на экране. Лантхильда тихонько погладила его по руке. Он не пошевелился. Враги человеку — домашние его. Зачем только мать звонила? Из каких соображений? Видит же, что сыну хорошо, — ну так и оставила бы в покое. Нет, надо влезть, наговорить невнятных гадостей, чтобы со дна души муть поднялась…

Самогонщики сидели с кефиром. Ждали приказа продолжать. Сигизмунд пустил фильм — сам уже в сотый раз смотрит… Поднял глаза на стену, встретился глазами с крамольным дедом.

Если бы деда занесло паче чаяния фиглярствовать в любительском театре, то он бы с блеском исполнял роли городовых, Держиморд, Угрюм-Бурчеева и прочих монстров российской армии и полиции. Лицо дед имел грубое и надменное. Солдафон и солдафон. Только взгляд тяжелый не по-солдафонски. Такой взгляд Сигизмунд видел только раз, в госпитале, когда навещал друга, — у генерала: тот тяжко нес свои звезды и глядел из-под каракуля так, что встречные приседали. Свинцово глядел.

И вдруг встал в памяти совершенно забытый, давний эпизод. Встал так живо, как будто вчера это случилось.

Когда Сигизмунду было лет шесть, ездили они с дедом кататься на лыжах в Парголово. Дед свято чтил физкультуру и до последних дней делал по утрам зарядку. И внука пытался приобщить. Признавал только классический физкультурный комплекс, уходящий корнями еще в 20-е годы.

В Парголово они зашли в магазинчик — взять хлеба с колбасой, чтобы перекусить на привале — эти привалы Сигизмунд очень любил, потому что дед что-нибудь рассказывал и шутил. Шутил дед неумело, страшновато, а рассказывал — интересно.

Рассказы деда были о людях Страны Советов. О каждом из дедовых персонажей можно кратко обобщить: «гвозди бы делать из этих людей». Но дед никогда не повторялся. Гвозди были все разные. Иные и кривоватые, но их умело выправляли.

Сигизмунд вспомнил даже не сам магазинчик — он вспомнил запах: рыбно-хлебно-колбасный, сытно-мокроватый.

Посреди магазинчика стоял пьяный финн. Не приезжий, а местный. Каким-то чудом его не вымели вместе с остальными парголовскими финнами перед войной. Финн был обыкновенный. Как все, только вот финн. Ну, и пьяный. Тоже не диво. Стоял, тяжко уставившись на батарею, и монотонно ругался по-фински, перемежая речь русским матом.

И вдруг дед, ни с того ни с сего, даже не разозлившись, невозмутимо, размахнулся и со всей силы заехал финну в физиономию буханкой.

И вышел из магазина. Финн остался копошиться у стены.

Сигизмунд спросил деда, зачем он это сделал. Дед остановился, посмотрел на внука, улыбнулся неожиданно доброй улыбкой, да такой ласковой, что аж глаза просветлели, и признался: «Не знаю, внучек… Вышло так…» А потом посуровел и велел дома об этом не болтать.

Тогда Сигизмунд не подверг эпизод критическому анализу. Но запомнил. Сейчас он смутно понимал, что именно двигало дедом. Но облечь это понимание в слова был не в состоянии.

Нутряная темная ярость бродила сейчас в душе Сигизмунда. Попадись ему под руку пьяный финн…

Так хорошо начинался вечер. И надо было позвонить и все испоганить… И не прикопаешься — мать.

Сигизмунд повел глазами по комнате. Так. Что-нибудь разбить? Чашку? Нет, чашку жалко. Банку. Шмякнуть об стену, чтоб осколки полетели.

Лантхильда, в третий раз просматривая «Самогонщиков», смеялась над одними и теми же сценами, то и дело упадая на спальник. Она была счастлива, он видел.

Он снял трубку и набрал номер Натальи.

* * *

Зима стояла морозная, праздничная. Все было чин чинарем: снег поскрипывал под ногами, хлопья падали с розоватого неба, искрясь в свете фонарей, мороз пощипывал лицо. Кое-где начались аварии на теплосетях, как водится. Как-то раз, поутру, из подвала соседнего дома валил пар — прорвало систему отопления.

Затяжные праздники в стране Трех Толстяков завершились. Школьники с готовым сочинением «Как я провел каникулы» потащились в учебные заведения — кто в школы, а кто и в гимназии. Взрослые, одолеваемые гриппозными предчувствиями, выбрались на работу.

Мрачно и похмельно зазвучала тема очередного повышения квартплаты. Губернатор распорядился объяснить питерцам, что квартплата повышается с февраля вдвое. И не просто так повышается, а ради блага населения. Что-то вроде убедительной лекции на тему «Почему одна больше, чем две»: едино солнце на небе, одна голова у нашего дракона…

Финал всероссийского отдохновения ознаменовался для фирмы «Морена» еще одной напастью: неведомый рекламный листок дал по ошибке телефон сигизмундовой лавки в совершенно левом объявлении. Первый телефонный разговор Сигизмунд провел вполне спокойно и мирно, не подозревая о том, что это лишь начало.

— Я по поводу объявления, — проскрипел в трубке старушечий голос.

Сигизмунд придвинул к себе блокнот, приготовился записывать.

— Тараканы? Рыжие домовые муравьи?

— Я по поводу объявления, — повторила бабка.

— Я вас слушаю.

— Так у вас продается?

— Вы насчет кормов?

— Не знаю, миленький, — засокрушалась бабка, — как это называется — корма или как… электрическое, это… ну, электрическое…

— Бабуль, — изумился Сигизмунд, — чего нет, того нет.

— А в газете прописано, что есть, — проявила настойчивость бабка.

— Да вы объясните толком, что вам нужно.

— Меня просили узнать. Цену, все такое. Электрическое. Еще Брежнев принимал.

Сигизмунд подумал немного. Попросил:

— Прочтите объявление. Что там написано?

В трубке зашуршала газета. Старушечий голос медленно принялся зачитывать. Газетка была из бесплатных листков и называлась «Под небом голубым». Распространялась в Петроградском, Василеостровском и Центральном районах. Рекламировала уже набившее оскомину электронное чудо — кремлевскую таблетку. Съел — и порядок. Гарантировала неслыханные скидки тем, кто позвонит по телефону и предъявит вырезанный из газеты купон.

Телефон был правильный — «Морены». А фирма указана другая — «Симплициссимус». Бабка зачитывала это название минут пять, спотыкаясь на каждом слоге.

— Ошибочка вышла, бабуля, — с облегчением молвил Сигизмунд. — Фирма-то другая. Опечатка в газете.

— Так меня просили узнать, — завела бабка.

— Ошибка. Опечатка это! — сказал Сигизмунд.

— А насчет цены?

Сигизмунд порекомендовал бабке позвонить в редакцию газеты. Там, мол, все знают. Бабка закручинилась — отыскать телефон редакции она затруднялась.

— А вы внизу, сзади там посмотрите, — научил Сигизмунд. Потратил часть рабочего времени на труд телефонного лоцмана. Провел бабку по фарватеру газеты, доведя до бухты выходных данных.

— Ниже, ниже, — интимно говорил Сигизмунд в трубку. — И немного вбок. Левее. Это должно быть левее. Да, там! Попали!

Бабка плохо понимала, сердилась. Зачитала зачем-то номер лицензии, название и адрес типографии, тираж.

— Там семь цифирок должно быть, — учил Сигизмунд.

— Да, милок, раньше телефоны через черточку писались. И начинались с буквы. А5-16-38 был наш телефон… А теперь без черточек, лепят как попало…

Наконец добрались и до телефона. Сигизмунд записал, еще раз научил бабку, что говорить в редакции и с облегчением отлепил трубку от уха. Секс по телефону.

Пошел, поставил кофе.

Следом за бабкой позвонили: напористый молодой человек, раздраженный пенсионер, еще один раздраженный пенсионер, хихикающая девица. Сигизмунд всех их направил в редакцию.

Затем явился Федор. Добросовестно отрапортовал по теме «Как я провел каникулы». Бурно. С шурином. При распитии водочки, спиртика, пивка, под салатики «оливье», «мимоза», «рыбный», а также селедочку, фаршированную рыбу — еврейское блюдо, индейку по-рыцарски с грибами и картофельные котлеты с грибной подливой. Все это Федор излагал долго, вкусно, с убедительными подробностями.

Время от времени рассказ перебивался звонками клиентов. Требовали электронную таблетку. Сигизмунд невозмутимо переадресовывал всех в редакцию, обещая, что там обязаны выплатить компенсацию за моральный ущерб. Особенно нравилась мысль о моральном ущербе раздраженным пенсионерам. Они даже благодарили Сигизмунда.

Боец Федор терпеливо дожидался, пока Сигизмунд отбрешется по телефону, и продолжал рассказ. …заливное, студень с горчицей и домашним хреном, свинина, нашпигованная чесноком…

…да, еще подледный лов.

До Сигизмунда долетали слова: «торошение льдов», «метеоусловия», «спасательные группы», «рыбнадзор», «мудак с гранатой»… Любое похождение Федора, а тем более — Федора с шурином ознаменовывалось двумя необходимыми компонентами: обилием боеприпасов, которые взрывались направо и налево, поражая множество целей, и самым внимательным отношением Федора к пище. Пищи тоже было много.

Когда телефон зазвонил в очередной раз, Сигизмунд не выдержал — изменился в лице. Федор закрыл собой брешь. Снял трубку.

— Алло? Тараканы? Кошачьи гальюны? А, таблетки… Нет, в газете ложная информация. А вот так. Обман потребителя. Противозаконное деяние. Кисуля, вас что, в первый раз обманывают? Ну вот видите… И мы страдаем. Все страдают.

В голове у Сигизмунда совершенно некстати зазвучал голос Мурра. Молодого Мурра, веселого и пьяного:

Страдают люди, Страдают звери, Страдают птицы И деревья. Страдают рыбы, Страдают слизни, Мы все страдаем При этой жизни. Зачем страдают? Кто это знает? — Я это знаю, Я сам страдаю — Е-е. Сансара, сансара, сан-са-сара, сансара!

В каком же году это было? В 94-м? В принципе, не так уж и давно. Впрочем, в этой стране издревле год за два. За три. За десять. Страдальцы, блин.

— …Ну вот, — бодро журчал Федор. — Конечно, будут отпираться. А вы не слушайте. Обращайтесь в общество защиты прав потребителей. А как же? Нарушен же закон! Звоните несколько раз. Сейчас эти мудаки в газете явно затихарятся. Кто ругается матом? Я? А что я сказал? Ну, так они же и есть мудаки… Компенсация — просите миллион. А как же?

Пауза.

— Почему МЫ-то должны выплачивать вам компенсацию? Ну и что, что у нас нет таблеток? Это газета написала. Мы не давали. Туда звоните.

Федор относительно мирно продиктовал номер телефона редакции. Положил трубку.

— Пивка бы попить, Сигизмунд Борисович, — сказал он. — И как вы это терпите?

— Не отключать же телефон. Могут ведь и нам позвонить. Через неделю все уляжется, забудут…

— А где Светка? — спросил Федор.

— В налоговую потащилась.

Федор сходил за пивом. Отбили еще несколько атак. Неожиданно среди атак пришел заказ. Большой заказ. От какого-то навороченного. Расселял коммуналку, тараканья там было видимо-невидимо.

После этого Федор был командирован в «секонд-хенд» к Сашку — отрабатывать должок.

Сигизмунд посидел еще в конторе. За окнами наливались синевой сумерки. Фиолетово задрожали фонари. Когда снова зазвонил телефон, Сигизмунд не стал брать трубку — просто плюнул, выключил свет, запер дверь и отправился домой.

* * *

Лантхильда мыла пол. Сигизмунд стоял в конце коридора и смотрел, как она спиной приближается к нему. Ждал, пока можно будет неожиданно ухватить ее за зад. Она смешно взвизгнет, потом станет браниться по-своему…

Идиллия. Феокрит.

Он уже заранее растопырил пальцы, готовясь… и тут в дверь позвонили. Лантхильда выпрямилась. Убрала таз с тряпкой. Откуда-то выбрался хундс и громко залаял.

— Кого там еще несет? — проворчал Сигизмунд, подходя к двери. — Кто там?

Из-за двери прокричал аськин голос:

— Морж! Открывай! Сова пришла!

У Сигизмунда отлегло. Могло быть хуже. Могла прийти мать, могла ворваться разъяренная вчерашним разговором Наталья.

Аська стояла на пороге, приплясывая. Одета она была совершенно не по погоде

— в ботинках, в «резиновых», облегающих голубеньких джинсах, в курточке на рыбьем меху с эмблемой какого-то занюханного футбольного клуба из Иллинойса. На голове — ушанка. Губы посинели. А может, помада такая.

— Ты что пляшешь? — спросил Сигизмунд, впуская ее в квартиру. — Писать хочешь?

— Холодно, — лязгая зубами, ответила Аська. — Я и не думала, что так холодно…

Она резко повернулась и задела головой молоток.

— Ой, что это у тебя тут, Морж?

— Новые европейские прихватки. Нью

—эйдж.

— Не врешь? — Она недоверчиво посмотрела на молоток. — А классно. Я себе тоже такой повешу. А на фига он?..

— Счастье в дом приманивает.

— Точно повешу. У меня счастья в доме уже сто лет не было.

— С тех пор, как этот лысый ушел?

— Какой лысый? — Аська, похоже, успела прочно забыть хмыря, чье фото красовалось у нее на стенке. Затараторила: — Мы тут неделю из дома не выходили, все репетировали и водку пьянствовали, ох… А потом эти мудаки меня подвезли, представляешь, на машине, «мерс» или еще как-то, такая длинная тачка, вроде той, на какой президента штатовского возят. А тут поворотов нигде нет, и вообще ничего нет, они меня выгрузили за Сенной, чтоб пешком дальше шла… Вот ублюдки. Ой, а это кто? Это твоя новая? А почему ты не говорил, что у тебя новая? Ой, косища какая… Морж, да ты, никак, женился?

Сигизмунд подошел к Лантхильде, взял ее за плечи и сказал Аське:

— Это квино Лантхильда. Она не говорит по-русски.

Лантхильда слегка нагнула голову. Кивнула важно и высокомерно, совсем не так, как матери.

— Квино Лантхильда? — переспросила неунывающая Аська. — А я Анастасия. А вот это, в таком случае, вам.

Она вытащила из-за спины большую сумку — Сигизмунд не сразу углядел. С визгом расстегнула молнию. Извлекла…

Да. Хуже не придумаешь. Аська приволокла птичью клетку с крысой.

— А вот это, — сказала Аська, роняя пустую сумку на пол и высоко подняв клетку с крысой, — Касильда. Ты Лантхильда, а она — Касильда. Усекаешь? Ха-ха-ха… А он — он Морж! У моржей знаешь что не такое, как у всех?

— Она знает, — сказал Сигизмунд.

— Слушай, Морж, а ты правда кость К НЕМУ привязываешь?

— Нет, ОН у меня такой от природы.

Лантхильда, не проявляя никакого интереса ни к Аське, ни к крысе, чинно отплыла в «светелку». Аська изумленно проводила ее глазами.

— Настоящая славянская красавица, — прошептала она завороженно.

«Красавицей» на памяти Сигизмунда Лантхильду назвали впервые. Впрочем, у Аськи были странные представления о красоте. По аськиному мнению, единственным условием красоты было соответствие человеку той или иной роли. Роли эти раздавала сама Аська.

— Ты меня чаем-то горячим напоишь? — спросила Аська.

— Куртку-то сними, — предложил Сигизмунд.

Из-за двери «светелки» доносилось ощутимое тяжкое безмолвие. Лантхильда сидела там и злилась.

— Не буду я куртку снимать, — сказала Аьска. — Я замерзла. Я лучше ботинки сниму. У тебя носки шерстяные есть?

Сигизмунд пошел за носками, подаренными матерью. Вот и пригодились. Когда он принес носки, Аська неожиданно жестом фокусника извлекла из-за пазухи бутылку портвейна.

— Айда греться. А эта твоя пить будет? Давай ее позовем. — И не дожидаясь ответа, подошла к двери. — Квино Лантхильда! Иди портяшку жрать.

Лантхильда не отзывалась.

— Слушай, Морж, а где ты ее откопал? Только не ври. Такие девчонки на дороге не валяются.

Именно валяются, подумал Сигизмунд. В гаражах.

На кухне, под портвейн с горячим чаем, Сигизмунд принялся потчевать Аську повестью о бравых норвежских рыбарях. Аська завороженно слушала. Перед ее мысленным взором проходили косяки серебряных селедок, седое море билось о суровые северные скалы, в небе пролетали, пронзительно крича, ослепительно-белые чайки, и каждая вторая была Джонатан…

— Ой, возьми меня на сейнер, я тоже хочу! — заклянчила Аська. — А там можно снимать? Мы бы сняли все это, и небо, и селедку, нам для «Джонатана» вот так надо, вот так, зарежься как надо… понимаешь? Слушай, а можно я завтра режа сюда притащу? Он от этой твоей обалдеет. Нет, точно, давай, мы ее возьмем, папаньку ее с сейнером, реж деньги добудет. Те ублюдки, которые меня на навороченной тачке подвозили, — они крутые, они дадут денег, всего дадут. Они за вечер в «Августине» знаешь сколько просаживают? Тут на целый птичий базар «Джонатанов» хватит…

— Хрен тебе, боженька, а не свечка, — сказал Сигизмунд. — Это мой бизнес. Не пущу, и не проси.

Аська надулась.

— Ну, хоть крысу-то возьмешь? — спросила она неожиданно.

— Кстати, зачем ты крысу-то сюда приволокла?

Клетка с Касильдой стояла на холодильнике. Кобель, изнывая, сидел внизу и принюхивался.

— Да сестрица ко мне приехала, она крыс ненавидит, прямо в обморок падает, говорит, от крыс у нее месячные на неделю раньше срока начинаются и по две недели длятся…

— Какие месячные? — не про то спросил Сигизмунд. — Тьфу, какая сестрица?

Аська искренне удивилась.

— Я же тебе говорила. Ко мне сестрица приехала. Ну, моя сестра. Вика. Помнишь, я еще кровать у тебя просила?

— А крыса тут при чем?

— Я же тебе говорю!.. — рассердилась Аська.

— Почему мне-то?

— А кому еще? Ты мой друг… Собака есть, крысу как-нибудь прокормишь…

— Чем ее кормить-то, крысу? — спросил Сигизмунд, сдаваясь. С крысой он уже внутренне смирился. Все равно скотина в клетке.

— Чем угодно. Только пить давай обязательно. У нее метаболизм скорый. Раз-два, все переварилось. Газетки ей меняй, свежие клади…

— Под небом голубым, — сказал Сигизмунд. — Есть город золотой…

— Она сама себе гнездышко совьет, — утешила Аська. — Да ты не печалься, Морж. Это ненадолго. Пока Вика не свалит.

— А когда она свалит?

— А хрен ее знает. Скоро. Или не очень… Она в отпуске. Погреться сюда приехала, представляешь?

— С Северного полюса?

— Из Рейкьявика. У нее там стажировка. Да ты все перезабыл. Я рассказывала. Они там хутор ковыряют.

— Какой хутор? Как ковыряют?

— Ой, ну я не знаю, древности там какие-то, викинги… Ну, эти, которые на кораблях. Грабили тут. Кино еще было… Она как крысу увидела, сразу скисла, завела, что уйдет в другое место жить, в Москву вообще уедет, представляешь? Я говорю: да что ж такое! Нешто я для сестрицы крыску на пару дней не отдам. Есть, говорю, хороший человек, Морж, говорю, он животных любит, он их разводит, а тараканов наоборот травит. Он и крыску приютит, и душу отогреет. Виктория говорит, что отблагодарить бы надо… Я ей говорю: «Не боись, я его на сто лет вперед уже отблагодарила…» Вот, портвейн принесла…

— Ты его сама и выкушала.

Сигизмунду не нравилось, что Аська его выставляет таким бескорыстным другом животных.

— Ну, выкушала…

— Кстати, крыс я тоже травлю.

— Слушай, Морж, у меня там дома репетиция большая идет, всю квартиру прокурили, даже я дышать уже не могу… Можно, я у тебя ночевать останусь?

— У меня потолок упал. Всю комнату сгубили, — сказал Морж, отводя глаза. Ему не хотелось оставлять Аську. Она будет тарахтеть всю ночь, заснет под утро, проснется после трех часов дня, а уйдет хорошо если под вечер.

— У тебя же не одна комната, — резонно заметила Аська.

— Ну, понимаешь…

— Все, Морж, поняла. Поняла, Морж, поняла. У нас медовый месяц. Угадала?

— Угадала, — хмуро сказал Сигизмунд.

— Угу. Поняла. — У Аськи на глазах стало портиться настроение. — И сеструха наезжает. Говорит, накурено. Спать ей мешаем. Она по утрам встает, книжки какие-то читает. Она такая умная, что мне аж страшно с ней в одной комнате спать… Да ну тебя, как жлоб. «Медовый месяц, медовый месяц…»

— Ладно, Аська, не сердись. Я тебе сейчас одну вещь покажу… Сразу творчески вырастешь.

— Видела я твою вещь.

— Не эту. Сиди, гляди. Сейчас театр тебе делать буду.

Аська с недовольным видом закурила. Сидела, сорила вокруг пеплом.

Слегка подвыпивший Сигизмунд добросовестно воспроизвел лантхильдину пантомиму с козой. Прошелся по кругу ее преувеличенной походкой. «Подоил» козу.

— Слушай, Морж, — сказала Аська, давя сигарету о стол, — что ты жлобом добропорядочным прикидываешься? Нормальный ведь человек. Играешь убедительно. Чувство пространства у тебя есть. Четвертую стену убираешь шикарно. Давай, я у тебя останусь? Ну что ты, в самом деле… Я не буду вам трахаться мешать. А то хочешь — на троих. Я не обидчивая. Колотитесь себе…

— Не могу, — сказал Сигизмунд. — Понимаешь, нам для игр все пространство нужно. Вся квартира. И уединение.

— Ну и хрен с тобой, — окончательно обиделась Аська. — Живи уродом. Пошла я.

Сигизмунд обрадовался. Так обрадовался, что шарфом ее мохеровым закутал. Своим. Заботливо.

— Еще носовой платочек под подбородочек подложи, — проворчала Аська. — Жопа ты все-таки, Морж. Я тебе когда-нибудь отказывала? Хошь, с сестрицей познакомлю? Она ничего.

— Нет, — твердо сказал Сигизмунд.

Когда за Аськой закрылась дверь, Сигизмунд сунулся в «светелку». Лантхильда была в бешенстве. Она была бледная. Кончик носа у нее покраснел, глаза сделались совсем бесцветные.

При виде Сигизмунда Лантхильда яростно отвернулась. Он потряс ее за плечо.

— Ты чего?

— Паттамуто, — прошипела она злобно. — Унлеза тиви этта… этто ист неет бизнес хороцо!

И понесла на своем языке, сердясь и обижаясь одновременно. Лантхильда и всегда-то говорила со взвизгом где-то посреди фразы, плюс к каждому слову свой дополнительный привизг. Сейчас ее возмущенная речь напоминала россиниевскую арию из «Севильского цирюльника» для колоратурного сопрано, с бесконечными переливами одной и той же ноты. Благо что эту самую арию сегодня, незадолго перед приходом Аськи исполняла по ого какая-то великая, очень толстая певица. И еще мужик с крашеными губами перед арией растолковал, в чем тут весь смак — нарочно для нынешнего, тупого и необразованного зрителя.

— Шестнадцать тактов, — сказал свежепросвещенный Сигизмунд.

Лантхильда осеклась. Замолчала, закрыла лицо руками и то ли всхлипнула, то ли фыркнула.

И ведь он даже не понял, что она ему сейчас втолковывала! А она о чем-то важном для себя говорила. Больно ей, наверное, было, обидно. А он тут над ней потешается.

Он потянулся, обнял ее за плечи. Она вырвалась. Добавила что-то, совсем тихо.

— Ладно, — сказал Сигизмунд. — Пойду чайник поставлю. Передумаешь — приходи на кухню. Чай заварен.

На кухне кобель сидел, как приклеенный, перед холодильником и завороженно смотрел вверх, на крысу. Крыса непринужденно прошлась по клетке. Залезла на коробку, где у нее было гнездо. Свесила длинный розовый хвост.

Сигизмунд взял клетку и переставил на подоконник. Крыса юркнула в коробку, но тут же высунула нос. Пошевелила усами. Вылезла. Сигизмунд сунул между прутьев корку. Крыска тут же ухватила корку двумя лапками и деловито утащила в дом. Прямо как Лантхильда в «светелку».

Кобель, издавая стонущие звуки, встал на задние лапы и приник носом к клетке. Крыска вскоре показалась снова. Прижалась мордочкой с другой стороны решетки. Кобель метнулся туда, раскрыв пасть и как-то похотливо склабясь… Что произошло дальше, Сигизмунд не успел разглядеть. Кобель громко визгнул и замотал головой, разбрызгивая по полу кровь.

Крыса невозмутимо сидела на месте, поблескивая красными глазками-бусинками.

Сигизмунд бросился утешать кобеля, но пес был безутешен. Как все балованные существа, он плохо переносил покушения на свою персону. Плакал, тер лапами морду, наконец, забился под кресло и там, всхлипывая, затих.

Крыска ухватилась розовыми пальчиками за прутья клетки, как бы стремясь их раздвинуть, и со скрежещущим звуком принялась грызть вертикальный прут.

— До чего же яростная крыска, — сказал Сигизмунд. — Что ж ты, падла, кобеля моего обижаешь?

Погрызя прут, крыса прошлась по потолку клетки, держась лапками за решетку. Спрыгнула на крышу своего «дома». Замерла там.

В профиль белая крыса до смешного напоминала сейчас надувшуюся Лантхильду.

— Лантхильд! — крикнул Сигизмунд. — Иди крысу смотреть! Касильду!

Из «светелки» не донеслось ни звука. Сигизмунд решил, что девка, по своему обыкновению, будет дуться долго. Занялся водообеспечением крысы. Нашел крышку от банки, налил туда воды.

Поднял дверцу клетки, сунул руку с крышкой. Был атакован мгновенно. Выронив крышку и разлив воду по газеткам, Сигизмунд с матом выдернул руку из клетки. Тряхнул кистью. Новые капли крови оросили пол.

— Как, сучка, блин, кусается… Ой, бля…

Кобель под креслом вяло ударил хвостом по полу. Сочувствует.

— Лантхильд! — заорал Сигизмунд. — Двала белобрысая! Я тут помираю! От чумы, гепатита и потери крови!

Лантхильда показалась на кухне с сонным, недовольным видом. При виде пола, залитого кровью, сонное выражение исчезло с ее лица.

А, испугалась…

Сигизмунд протянул к ней свою окровавленную руку.

— Во, гляди…

Лантхильда взглянула на руку, потом на Сигизмунда. Еще раз на укус. Когда она снова подняла глаза, в ее взгляде Сигизмунд прочитал легкое презрение.

Он потряс рукой и подсунул ей под самый нос свой укушенный палец.

— Умираю же.

— Блотс, — сказала Лантхильда. — Нуу…

— А, ну тебя, — обиделся Сигизмунд. Пошел в ванную. Следом туда же двинулся кобель. Нос у него еще кровил, борода и усы были в крови. Он постоянно облизывался.

Лантхильда без интереса смотрела, как Сигизмунд держит палец под холодной водой. Потом вышла на кухню. Через минуту оттуда донеслись грохот и вопль.

Сигизмунд высунулся из ванной, забыв о пальце. Клетка валялась на полу. По клетке носилась крыска. Укушенная Лантхильда, бранясь, заливала кровью все вокруг.

— О господи, — пробормотал Сигизмунд. Схватил Лантхильду за локоть, поволок в ванную. — Где она тебя? Покажи!

Лантхильда дергалась, пыталась вырваться. От обиды губы у нее распухли.

Сизизмунд силком сунул окровавленную руку под кран. Обнаружился прокус — маленький, но очень глубокий. Серьезное животное. Строгое.

— Держи, — велел Сигизмунд. — Вот так держи. Я сейчас.

Лантхильда, глотая слезы, покорно держала руку под струей холодной воды. Сигизмунд вернулся на кухню. Водрузил клетку на место. Как же эту скотину поить, если она так кусается? Отвлечь ее едой, что ли…

Вернулся к любимой женщине. Стояли бок о бок, как два боевых коня в стойлах, студили пальцы. Под ногами, хлюпая, зализывался кобель. Удружила Аська, ничего не скажешь.

Тут зазвонил телефон. Сигизмунд не стал подходить, хотя звонили долго.

Достал йод, пластырь. Бактерицидный. Лантхильда забеспокоилась. Сигизмунд прижег ранку себе, заклеил пластырем. Потом проделал все это над Лантхильдой. Она сморщилась — не ожидала, видимо, что йод будет щипать. Поглядела на пластырь, понюхала его.

Такой пластырь раньше стоил семь копеек. А сейчас точно такой же, но за семьсот рублей. Зачем Сигизмунду помнить старые цены? А ведь помнятся как-то…

Когда начиналась перестройка, казалось: новые деньги и новые цены — все это временно. А потом все вернется назад, и снова будут французские булки по семь копеек, бублики по шесть, а если с маком — то по семь, хлеб за четырнадцать… А ведь не вернется. Теперь уж точно не вернется. И продавщицы уже старых цен не помнят — сидят за кассой молодые девахи и не помнят, что это за хлеб такой — «бывший по четырнадцать копеек». Эпоха ушла. Сигизмунд в очередной раз со странным чувством превосходства ощутил себя старым.

Взял Лантхильду за руку, погладил.

— Тебе больше не больно? Ты не обижаешься?

У нее неожиданно сделалось хитрое лицо. Она искоса глянула на Сигизмунда, потом потупилась. Вдруг очень заинтересовалась йодом. Повертела в руках. Задумчиво на потолок посмотрела. Вымолвила ни к селу ни к городу:

— Наадо.

— Что надо?

— Наадо, — убежденно повторила она. И посмотрела на Сигизмунда строго: — Наадо, Сигисмундс. Нуу…

Решительно взяла его за руку и потащила в гостиную. Подвела к распахнутой аптечке. Сама отошла, чинно села. Стала ждать.

Сигизмунд обернулся к ней в недоумении.

Она покивала.

— Наадо, наадо.

Ага. Коньячок. Намеки, значит, строим. На инвалидность свою, значит, упираем.

Достал «Реми Мартен». Оставалось его там уже на донышке. Ай да Лантхильда! Видимо, не тратила времени даром в его отсутствие. А он-то гадал, чем же она, бедненькая, в одиночестве занимается!..

Он обернулся. Лантхильда сидела на спальнике, слегка склонив голову набок — эдакая Аленушка. Задумчивая финка над ручьем. Думает, конечно, о печальном.

— Лантхильд! — рявкнул Сигизмунд, встряхивая бутылкой.

Она подняла ангельские светлые глаза. Он понял, что у нее уже заготовлена длинная лживая история, где главным виновным лицом будет, несомненно, кобель. Сигизмунд деланно изумился. Выслушал историю.

Все было не так, как ожидал Сигизмунд. Хитрее. Оказывается, когда Сигизмунд почтил генкину фотографию подношением, Лантхильда решила углубить и усугубить сигизмундово деяние. Оказать даме на фото еще больше почтения. И потом налила ей в чашку коньяка до краев.

Тут-то все и началось. Злокозненный и невоспитанный кобель выжрал сперва все подношение, а потом в хмельном угаре вознесся по стене, снял фотографию и сотворил ей поругание. Вот так все случилось.

Сигизмунд строго погрозил кобелю пальцем. Кобель радостно завилял хвостом. Лантхильда, обрадовавшись тому, что залепуха, вроде как, прошла, начала пенять Сигизмунду за излишнюю снисходительность к кобелю. Вот аттила, будь он на сигизмундовом месте, кобеля бы в землю вбил! По самые уши! Кобель и Лантхильде хвостом повилял.

Коньяк допивали на кухне. Крыска яростно грызла прутья. Слегка подвыпив, Лантхильда принялась говорить о том, что Сигизмунд неправильно живет. Зачем он эту Ассику приваживает? Хороший человек крысу в дом не принесет. Один только вред — что от крысы, что от Ассики.

— Да брось ты. Аська хорошая баба. Как это по-твоему-то будет? Годо квино…

— Квино — Лантхильд, — сказала Лантхильда гордо. — Ассика ист тиви.

— Тиви так тиви, — легко согласился Сигизмунд. — А коньяк хороший. Был. — Снова показал на крыску. — Касильда.

Девка подумала немного. Вдруг прыснула — вспомнила что-то. Согласилась: «Йаа, Касхильд». Может, Касильда у нее знакомая была?

— Касхильд хвас? — спросил Сигизмунд.

Из объяснений Лантхильды выходило, что подружка у нее такая была. Глупая-преглупая. Все у Касхильд плохо получалось. Ничего не умела. А Лантхильд — все умеет. Только Сигисмундс этого не ценит.

— Ценю, — сказал Сигизмунд. — Гляди, гляди, смешно ведь… Как ярится…

Крыска действительно препотешно ярилась. Точнее, она просто точила зубы, но со стороны выглядело это как настоящая берсеркова ярость.

Допили «Реми Мартен». Пустую бутылку Лантхильда со значительным видом уволокла в «светелку».

Снова зазвонил телефон.

— Морж? Я звоню, звоню… Ты что трубку не берешь? Трахаетесь там, да? Закончили? Я ненадолго… Морж, ты на премьеру-то приходи. Послезавтра.

— На какую премьеру?

— Ты что, с дуба рухнувший? На «Чайку». Мы тут репетируем, вкалываем, задроченные все уже вконец, а он и не знает ничего… И девочку свою приводи. Ей понравится. Такие шаманские танцы, она должна оценить. Она у тебя первобытная. Славянка. Я уже всем тут рассказала. Наш реж хочет ее посмотреть. У нас тут роль одна может быть…

— А пошел бы ваш реж… Слушай, что ты мне за тварь принесла? Она нас тут всех перекусала.

— А ты что, палец ей в клетку совал?

— Я ей пить ставил.

— Ее надо отвлекать. У нее инстинкты. А когда сытая, ее на руки можно брать. Ее, кстати, нужно каждый день на руки брать, чтобы не одичала. На руках она не кусается. Только к уху не пускай. Тогда кусить может. И к горлу. Нашего режа она в губу укусила.

— А ты с ним целуешься, — сказал Сигизмунд с укором. — Фу…

— Ну, он же с тех пор умывался…

— Все равно. Я с тобой целоваться теперь не буду.

— Ну и говно же ты, Морж. Давай я тебя с сестрицей познакомлю… Я про молоток рассказала, что у тебя висит. Наши тут все в восторге. Сестрица моя ученая тут же сходу теорию какую-то навернула. Мы у меня молотка не нашли, паяльник повесили. Тот, охрененный… Ну ладно, про премьеру не забудь. Послезавтра. Где в прошлый раз.

И не прощаясь Аська бухнула трубку.

Оглавление

Обращение к пользователям