Глава двенадцатая

Сигизмунд уже смирился с мыслью о том, что в ближайшем будущем предстоит совершить очередной тягучий наезд на РЭУ. Касательно побелки. С тоскливым омерзением откладывал эту сцену со дня на день. Не хотелось портить настроение, которое впервые за много времени было устойчиво хорошим.

И вдруг РЭУ поразило его в самое сердце. Сигизмунду даже показалось, что он вдруг вернулся в эпоху развитого социализма с почти человеческим лицом.

С утра ему позвонили и неприятным голосом осведомились, будет ли он завтра весь день дома. Ибо маляры возымели неукротимое желание явиться завтра и во что бы то ни стало произвести ремонтные работы у Сигизмунда в квартире.

Сигизмунд замялся. Все это было очень неожиданно. Кроме того, он инстинктивно предпочитал жить на руинах, нежели в эпицентре грандиозного ремонта.

— Ну так что? Будете? — Женщина в телефоне не оставляла ему пути для отступления.

— Ну… — промямлил Сигизмунд. — Буду.

— С семи тридцати. Ждите. Да, мебель закройте, не забудьте. А то закапают.

Сигизмунд положил трубку и зашел в свою комнату. Он там не был уже несколько дней. В комнате застоялся затхлый известковый запах. Окна были заклеены — Сигизмунд лично залепил на 7

—е ноября. Это была семейная традиция: окна закрывали 7 ноября, а открывали 1 мая. Сигизмунд открыл форточку, но свежее в комнате не стало. Просто выстудилось и все.

Обвел глазами мебель. За эти дни она вдруг стала ему почти чужой. Увидел, какая она старая, обшарпанная. Стеллаж этот дурацкий. Все пыльное. Как будто и не живет здесь никто.

Превозмогая себя, добыл несколько старых номеров «Рекламы-шанса» и стал густо устилать мебель и пол. Решил покончить с этим до работы, чтобы вечером спокойно отдохнуть.

Лантхильда еще спала.

Процедура укрывания мебели газетами оказалась куда более простой и легкой, чем опасался Сигизмунд. Ведь делал когда-то ремонт. Сам делал — вскоре после женитьбы. Не было тогда этой тяжести в руках. Контекст и мотивация — великая вещь. Впрочем, о чем это я?.. Старый делаюсь. Кудряво рассуждать начал.

Вымыл после пыли и газет руки, отправился на кухню — кофе варить. Одну чашку сам выпил, другую принес в гостиную и поставил под носом у Лантхильды. Спящая девка начала принюхиваться. Потом зашевелилась, открыла глаза, двинула носом — едва чашку не опрокинула. Сигизмунд в последнюю секунду успел подхватить.

— Вставай, хорош подушку давить, — сказал Сигизмунд. — Пошел я.

— Таак, — сказала сонная Лантхильда.

— Кофе пей. Пока.

— Покаа…

* * *

Об этом протяжном «покаа» Сигизмунд и думал, пока рассеянно слушал светкин отчет о походе в налоговую. Внешне он выглядел как всегда, был сосредоточен и собран. На деле же вдруг ощутил, до какой степени ему все безразлично. После Нового Года никак было не войти в рабочий ритм. И в отпуск не уйти. Хорошо было раньше. Одиннадцать месяцев оттрубил — и в Крым. Или в Сочи. И ни за что не отвечаешь. И катись оно все подальше. Государство само у себя покупало, само себе заказ делало. А республик было пятнадцать, и в двенадцати из них рос виноград.

Светка что-то говорила, возмущалась, показывала цифры, хвасталась крохотными победами. Все было как всегда. Новая власть методично душила мелкий бизнес.

— Ну что, будем пока жить, — невпопад сказал Сигизмунд.

Светочка толкнула его ногой под столом.

— Вы о чем думаете, Сигизмунд Борисович? А-а?..

— Надо что-то новенькое искать. Незаезженное.

— Все так говорят, — рассудила Светочка.

В дверь позвонили. Светочка, сверкнув колготками, выбралась из-за стола, отправилась открывать.

На пороге нарисовался востроглазый молодой человек с портфельчиком в руках.

— Вам кого? — спросила Светка.

Молодой человек щелкнул замками, извлек красивую папку и заговорил быстрыми, заученными фразами.

— Я хотел бы предложить вам продукцию ведущих западных фирм. В этой папке находятся образцы. Мы поставляем на рынок птичьи клетки, оригинально оформленные миски для кормления животных, кэт-хаусы, дог

—хаусы, а также фильтры, помпы и другую технику для любителей аквариумного содержания.

Все это он выпалил за тридцать секунд. Глядя на востроглазого, Сигизмунд почти воочию провидел инструктора, который наставлял его, принимая на эту работу: «У тебя будет ровно тридцать секунд на то, чтобы вбухать этим лохам всю информацию. Ровно тридцать секунд. Именно столько времени уходит на замах. Через тридцать секунд тебе дадут в морду».

— Голубчик, что с вами? — участливо осведомился Сигизмунд.

Молодой человек как будто споткнулся.

— Что?..

— Вы больны? Света, сделайте молодому человеку горячего чаю.

Молодой человек разом обмяк.

— Образцы нашей продукции, — проговорил он неуверенно, как будто у него заканчивался завод, — представлены в этой красочной полиграфической…

— Покажите, — разрешил Сигизмунд.

Молодой человек вновь обрел упругость. Светочка отправилась за водой, по дороге обернувшись и поглядев на Сигизмунда как на сумасшедшего.

Красочная полиграфическая, услужливо раскрытая перед Сигизмундом, являла феерические по своей пошлости сцены. Например, на одной картинке накрашенная потаскуха тянула губки трубочкой к попугайчику. Попугайчик квартировал в большой позолоченной клетке. Ниже перечислялись параметры клетки: кубатура, высота, различное оборудование — лесенки, качели, поилки.

На другой изображалась большая комната. Там имелись: камин, двое наряженных ребятишек лет по шести и счастливо лыбящиеся холеные предки. На самом видном месте комнаты высился дог

—хаус, сиречь Конура Обыкновенная Комнатного Типа. Из пещерообразного зева конуры языком вываливался коврик. На коврике дрых, разметав губы и слюни, сенбернарище.

— У нас три модели: 50 на 60 на 60 инчей, 60 на 70 на 70 инчей и экстра-сайз — 80 на 100 на 100, — пояснил востроглазый.

Весь проспект был на английском языке.

Кроме мисок и поилок. Те были на венгерском.

Сигизмунд рассеянно просмотрел корзины со спящими в них котятами, на кэт

—хаусы. Тут вошла Светочка с чайником. Налила молодому человеку, подозрительно поглядывая на него.

Но тут Светкин взор упал на картинку с котятами. Взвизгнув «какие лапушки!», Светка завладела каталогом.

Молодой человек принялся пить чай и вообще слегка оттаял. Сигизмунд спросил о ценах. В голове у директора «Морены» бродили какие-то смутные, еще не оформившиеся мысли. Молодой человек всякий раз прежде чем назвать цену, объяснял, что это дешевле, чем у других, а если учесть качество — то почти даром. За каждой его репликой назойливо ощущалась натасканность на ответы.

Закончив распросы, Сигизмунд сказал, что мог бы, конечно, взять у него оптовую партию того-то и того-то за — и назвал свою цену. Молодой человек деланно засмеялся и сказал:

— Это смешно.

— Сперва вы нас веселили, — сказал Сигизмунд, — теперь и мы вас.

Молодой человек поблагодарил за чай, забрал папку и удалился. Сигизмунд еще долго в задумчивости смотрел на дверь. Новая мутация. И как они его так обработали? Он ведь уверен, что находится на пути к успеху, хотя и живет в тех же самых реалиях. Ходит по тому же самому городу, наверняка не процветает… Живет будущим. А в будущем у него все: большая квартира с дог-хаусом и сенбернаром, отдых на Канарах, стажировка в Соединенных Штатах за счет фирмы и охрененные промоушены…

Сигизмунд потянулся в кресле, откинулся и протяжно прокричал:

— Гербалайфа хочуу!..

— Гербалайф нынче дорог, — лукаво сказала Светочка. — Хотите я вам лучше крапивы заварю? Нашей русской православной крапивки?

— А Гербалайф что, не православный?

— Вы что, Сигизмунд Борисыч. Гербалайф — это секта бесовская. Мне тут Федор все подробно разъяснил. Знаете, как у них на всю Россию презентация прошла?

— Как?

Сигизмунд при всем своем богатом воображении не смог себе представить, какое бесовство мог усмотреть Федор (точнее — отец Никодим) в столь светском мероприятии, как презентация.

— Ужрались, что ли, в хлам?

— Мелко плаваете, Сигизмунд Борисович. Помните, в советские времена на Пасху всегда кино крутили? И танцы устраивали на всю ночь, чтобы молодежь отвлекать?

— При чем тут…

— Когда у них было открытие представительства в России, они устроили всероссийскую презентацию в пасхальную ночь.

— В каком году?

— В 95-м. Я тоже помню. Мы тогда с подругой во Владимирский собор пошли, крестный ход смотреть, а напротив собора, в спортивном комплексе, как раз эта презентация гремела… Листовки свои раздавали: «Мы в прямом эфире!»

— Что, серьезно, что ли? — изумился Сигизмунд.

— А то!

— Может, они не знали? — усомнился Сигизмунд. — У них же Пасха в другое время…

— Могли бы и узнать, когда у нас Пасха. Нет, это умысел. Я вам точно говорю. Там люди меняются до неузнаваемости. У них все другое делается. Интересы другие, старые друзья им больше не нужны… Они как зомбированные… Как эти, «белые братья»…

Светочка говорила с полной убежденностью в своей правоте. Поскольку истовой религиозности за Светочкой не наблюдалось, то Сигизмунд был склонен ей верить.

* * *

Маляры действительно явились ни свет ни заря. В квартире возникли две тетки, будто вышедшие бодрым шагом прямо из фильма «Девчата»: в рабочих штанах, заляпанных побелкой, в косынках, с белозубыми улыбками. Впрочем, белозубая была у одной, помоложе. У второй была нержавеющая.

Они поздоровались, затопали по коридору, оставляя грязные следы. Сигизмунд показал им было, куда идти, но они и без того помнили. Захрустели газетами, загремели ведром. Потом железнозубая высунулась и пошутила:

— Хозяин! Стремянку-то дай, а то до потолка далеко тянуться!

Сигизмунд принес стремянку. Тетки споро принялись за дело.

На ходу заплетая косу, из «светелки» выбралась Лантхильда. Заглянула к малярам. Сказала им что-то. К удивлению Сигизмунда, получила ответ.

Тетки переговаривались между собой — певуче, с матерком. Обсуждали последнюю, жалостливую, серию какого-то сериала. Простодушно сострадали героине.

Сигизмунд засел на кухне — пережидать нашествие. Лантхильда деловито сновала по квартире. То ли указания теток выполняла, то ли надзирала над ними. Тряпки им какие-то приносила.

Кобель поначалу пришел в восторг. Напрыгивал на теток, приветственно гавкал, норовил лизнуть в лицо. По счастью, железнозубая оказалась собачницей. Знала, как обходиться с восторженными балбесами.

Но затем счастью кобеля был положен предел. Он, как всегда, смертельно испугался стремянки. Залег на почтительном расстоянии и время от времени тихонько бухал: «Уф!.. Уф!..»

Сигизмунд прошелся по кухне. Нашел огрызок яблока — Лантхильда оставила. Сунул огрызок в клетку.

Крыска оценила подношение. Вцепилась, начала обкусывать. Сигизмунд осторожно ухватил ее поперек спины. Крыса, не переставая грызть, повисла. Хвост свесила.

Заслышав, что Лантхильда направляется на кухню, Сигизмунд развернул крыску вместе с ее драгоценным огрызком мордой к мешочкам. Лантхильда поглядела на него как на полного кретина. Головой покачала предостерегающе.

Сигизмунд сунул крысу обратно в клетку, где та невозмутимо продолжила свое занятие. Лантхильда повернулась и вышла. Сигизмунд слышал, как она, войдя в комнату, где шел ремонт, обиженно затараторила. Видимо, рассказывала бабам-маляршам о нанесенной обиде. Ее, похоже, поняли, потому что одна из малярш, обращаясь то к товарке, то к Лантхильде, принялась рассказывать про своего мужа. Такой же дебил. Бабы слушали, ахали, дружно всхохатывали. Сигизмунд с неудовольствием слушал, как Лантхильда заливается вместе с ними.

Потом молодая малярша — у той был пронзительный голос — поведала, как водила своего-то кисту удалять. Сам-то боялся идти, пришлось, как дитђ, за ручку вести. (Бабы раскатились смехом). Потом донеслось лантхильдино протяжное:

— Нуу…

— Баранки гну, — бойко завершила молодая малярша. — Ну вот, привожу своего-то, там докторша — во! Гренадер!

— Ты кистью-то не маши, — недовольно проговорила та, что постарше. — Ты ж мне в морду брызгаешь.

— Отмоешься. У НЕГО ванна есть.

Еще не хватало. Чтобы они тут в его ванне плескались.

— Ну вот, он мне и говорит, мой-то, чтоб я не уходила — страшно ему. Я за дверкой села, жду. Слышу — вопит. Ну, точно — мой. Выходит потом. Докторша вся в кровище. Говорит: киста у него была аж до самого мозга, непонятно, где и мозг-то помещался, чем он думал-то… В общем, говорит, гной выпустила, а коли с гноем и мозги вытекли — тут стоматология бессильна…

— Йаа… — одобрительно протянула Лантхильда.

— А ты че, из немок, что ли? — осведомилась молодка. И продолжала: — Ну, забираю я своего, а он глядит на меня одуревши… Я уж испугалась: думаю, точно, мозги вытекли… Это и раньше по его поведению заметно было, но прежде, может, киста подпирала, а теперь…

— Мужики на зубную боль слабые, — твердо сказала старшая малярша. — Я своего вела зуб тащить — он по дороге дважды под машину попасть норовил, чтоб лучше его в травматологию забрали… А твой-то как — зубами не мается?

Это она к Лантхильде обращается, сообразил Сигизмунд.

— Таак… — неопределенно ответила девка.

Вот ведь стерва.

— Бывает, значит, — вздохнула старшая. — Мужики — они как дети.

Некоторое время они молчали. Потом завели противную песню «Огней так много золотых» и пели ее визгливо и долго, с подвыванием. Лантхильда подпевала. Она слов, естественно, не знала, просто выла: «а-а».

У Сигизмунда появилось острое желание бежать прочь, бросив дом на поругание.

Закончили бабы побелку на удивление быстро. Сигизмунд настроился на то, что кошмар продлится до вечера. Помнил, как сам белил. Но примерно через час старшая тетка крикнула через стену:

— Хозяин! Иди работу принимай!

Сигизмунд заглянул в комнату. Потолок был новый. Аккуратный. В принципе, это было единственное чистое место в комнате. Все остальное было заляпано, забрызгано, завалено опоганенными газетами. Хотелось смотреть только на потолок, больше никуда.

Лантхильда топталась тут же. Дивилась.

Молодая тетка, виляя задом, слезла со стремянки. Старшая собрала кисти, ведро.

— Жалоб нет? — спросила она.

— Вроде, нормально… — ответил Сигизмунд.

— Ну, если что — нам скажете. Мы подправим.

Оставляя белые следы, тетки бодро протопали к выходу. Кобель смиренно пошел их проводить.

Сигизмунд забрался на стремянку, сбросил на пол газеты, открыв пыльные шкафы и стеллаж. Дал Лантхильде мешок, показал, чтобы собрала мусор. Лантхильда принялась за дело. Забегала с тазами и тряпками, принялась вытирать пыль оттуда, где та неприкосновенно копилась годами.

Сигизмунд уже собрался идти на работу, как в дверь опять позвонили. Зашел сантехник дядя Коля. От него вкусно пахло пивом.

— Эта… — сказал дядя Коля. — Ну че, были?

— Были, — сказал Сигизмунд.

Дядя Коля качнул висевший у входа молоток.

— Это что, мода теперь такая?

— Мода.

— Кому что нравится, — философски заметил дядя Коля. — У однех велосипед висит, у другех колесо от родного жигуленка, у третьех — подкова…

Дядя Коля заглянул в комнату, где бурно хозяйничала Лантхильда. Лантхильда вежливо молвила «драастис» и продолжила труды.

— Справная девка, — оценил дядя Коля, не смущаясь присутствием Лантхильды.

— А та ваша, прежняя, больно нос драла. Белоручка, небось. Я к вам кран заходил чинить, помните? Не, не помните, вас тогда не было — на работе были. Так ваша-то — ну вся на говно изошла. А эта ничего, культурная.

Так. Оказывается, сантехник в курсе его семейной жизни. И дворник, видимо, тоже. Ну, теперь, очевидно, и техник-смотритель в РЭУ будет оповещен.

Лантхильда в это время стояла, нагнувшись, и собирала газеты. Дядя Коля еще раз оценивающе смерил взглядом ее крупную фигуру, одобрительно покивал Сигизмунду и удалился. Напоследок поведал зачем-то, что если что — он сейчас в РЭУ идет.

— Хорошо, — сказал Сигизмунд.

— Претензий нет? — уже с порога спросил дядя Коля.

— А у Михал Сергеича были?

— А как же!..

С Михал Сергеичем Сигизмунд, видимо, жил в противофазе: когда тот уже был на работе, Сигизмунд только выходил из дома. Если бы не протечка, могли бы и вообще не встретиться.

Сигизмунд взял мешок с грязными газетами, упиханный Лантхильдой, и вынес на помойку. Заодно кобель получил удовольствие — пробежался с громким лаем и спугнул стаю ворон.

Когда они вернулись домой, Лантхильда успела везде расставить тазы и тазики. Она занималась уборкой, следуя какой-то своей, таинственной, системе, в которой Сигизмунд не чаял разобраться. В одних тазиках была беловатая мутная вода, в других грязноватая. К каждому тазику полагалась для полоскания своя тряпочка. Причем Лантхильда не давала эти тряпочки выбрасывать — она их сушила и хранила до следующей уборки. Таких уборок уже было две, но те были локальными и почти незаметными. Сегодня же девка развернулась вовсю.

Сигизмунд вымыл руки и начал все-таки собираться в офис. В это время в дверь позвонили.

Федор.

— Ты что пришел? — спросил Сигизмунд. — Случилось что?

— Да нет. Мимо шел. Вы же сказали, что сегодня дома будете… Не хотел по телефону.

— Проходи.

Федор ловко увернулся от молотка и ножниц. Проник в квартиру. Огляделся. Оценил количество тазов в коридоре.

— Побелку сегодня делали, — пояснил Сигизмунд.

— Да уж вижу.

Федор расшнуровал свои сложные шнурки, то и дело отвлекаясь на отпихивание любопытной морды кобеля. Прошествовал на кухню.

Сел. Настороженно посмотрел на Сигизмунда.

— А эта что… до сих пор у вас живет?

— Да.

— А что эти ее не заберут?

— Они мне ее вроде как подарили.

Федор диковато посмотрел на Сигизмунда, но от оценок, как всегда, воздержался. Приступил к делу.

— Было так, — начал он.

— Чаю будешь?

— Да. Приехал по адресу. Коммуналка — в страшном сне приснится. Гигантская. Этот, который купил, — видел я его. Бандит. Серьезный человек… Продешевили мы, конечно. Там работы… До революции — хоромы были! Там в одном месте еще лепнина сохранилась. И посреди одной комнаты колонна стоит. Деревянная такая, витая, разрисованная в разные цвета. Потемнело все уже, конечно… Перед самой революцией там профессор какой-то жил. Вроде как в «Собачьем сердце», такой же. Потом его, естественно, уплотнили. Комиссара вселили. В общем, сейчас там — представляете? — опять профессор живет. С женой и дочкой. В маленькой комнатушке, где прежде кухарку держали. Потом старуха там живет, дочка этого комиссара. Совсем из ума выжила. Старухи сейчас вообще… А че с них взять? Это раньше было — как старуха, так смолянка какая-нибудь, царя видела… А эти-то бабки — они же все пионерки-комсомолки, комиссарские дочки, без Бога выросли… Чего от них ждать? Заметили, Сигизмунд Борисыч? Злющие все такие, неряшливые какие-то… Без света стареют, к земле клонятся, темнеют… В общем, старуха эта клопов развела видимо-невидимо. И тараканы, само собой. У нее все стенки в картинках. Из «Огонька» — еще старого, из «Работницы»… Самое клопиное дело. И корки всякие. Тараканам раздолье. Она в комнате ела, жильцам не доверяла, все у себя прятала… Жуть! Эх, надо заглотнуть!

С этими словами Федор влил в себя добрый глоток чаю.

— Две комнаты занимала сорокалетняя алкоголичка. Водила к себе все каких-то мужиков с рынка, черных этих… Самых таких люмпенов, каких у себя в роду, явись они в горы, сразу зарежут за подлость нрава… Вот с ними… Блохи, чесотка, весь набор говна-пирогов… Как там профессор жил — ума не приложу. Этот бандит ему квартиру купил. Небольшую, но в центре. Хоть на старости лет поживет по-человечески. Что он, зря такого ума набирался?

— Слушай, Федор, откуда ты все это знаешь?

— А я с одним жильцом разговорился. Они последние уезжали. Мужик мне водочки поставил, чтоб не одному выпить… Давай, говорит, напоследок, чтоб больше так не жилось… Врагу, говорит, не пожелаю… И здоровья Захар Матвеичу — ну, бандюге этому… Ты, говорит, Федь, не представляешь, как мы тут жили… Дети болели. От старухи да от бляди то чесотку подхватят, то вшей… Нас из детского садика два раза выгоняли. А ты думаешь, мы детей зачем в садик отдавали? Думаешь, мы работали? Накрылся наш завод медным тазом, дома сидели. А детей пристроили — чтоб хоть дети с голоду не померли. Тогда за детский сад еще небольшая плата была, крутились. Два пятьдесят садик стоил. А у кого двое — те половину платили. Я слесарь шестого разряда — это мужик говорит — а знаешь, на что мы жили? Это он мне говорит, а сам чуть не плачет. Я, говорит, денег одолжу, кур накуплю, жена потушит и вечером у метро продает… Однажды старуха-комиссарша куру скоммуниздила — не знаю, как не убил старую суку… Проворовали, блядь, страну просрали… Представляете, говорит, а сам ревет уже настоящими слезами! Президента, говорит, бы ебалом да в эту конуру! Чтоб посмотрел, как народ живет!.. Ой, блин, Сигизмунд Борисович, как я сам с этим мужиком там не разревелся… Уж, казалось, навидался говна, ан нет!.. И тут этот заходит, Захар Матвеич, бандюган. Ну, по морде видно, что бандит. А этот мужик, слесарь, вскочил, едва ему руки не целует, выплясывает… Водки ему льет. Тот пить не стал, как не заметил. Все, говорит, у вас готово? Где-то на Дыбенко он им квартиру купил. Хоть Правобережье, хоть панельник, а все ж своя…

Сигизмунд видел, что Федора просто распирают впечатления.

Тут в дверь позвонили.

— Блин, кого еще несет?..

Принесло маляршу. Ту, что помоложе.

— Кисть забыли, — пояснила она, улыбаясь.

Прошла в комнату, наследив на чисто вымытом полу. Лантхильда зашипела. Они обменялись парой реплик, после чего дружно засмеялись. Затем малярша удалилась, успев кокетливо стрельнуть глазом на Федора.

Федор слегка приосанился. И хотя уже никакой малярши больше не было, продолжал говорить, сидя в академической позе — с развернутыми плечами, с гордо вскинутой головой.

— Ну, как искал я эту квартиру — усрешься… Указано было: квартира сорок семь. — Федор похлопал себя по ладони, как бы указывая на лежавшую в руке бумажку с адресом. — Подхожу. Дом, улица — те! Вхожу в подъезд. Квартиры один, двести два, пятнадцать и восемь — это на первом этаже. Семь, четыре, двести три и девятнадцать — на втором. Третий этаж — одна квартира — сто. Там коридорная система и начинаются квартиры сто один, сто два и так далее, до ста пятнадцати. Хорошо. Вхожу во второй подъезд…

Обстоятельный рассказ Федора был оборван звонком в дверь и громким лаем кобеля. Сигизмунд встал. Федор глотнул еще чая, поднялся из-за стола и долил себе кипятку.

Принесло дядю Колю.

— Были девки-то? Они тут кисть забыли…

— Были, — сказал Сигизмунд.

Кобель, припав на передние лапы, яростно лаял на дядю Колю.

— Ишь, веселая собачка, — прищурился дядя Коля. Теперь от него пахло не только пивом, но еще и портвейном.

Ушел.

— Долго квартиру-то искал? — подсказал Федору Сигизмунд, возвращаясь на кухню. Он хотел избежать слишком обстоятельного повествования.

Но сбить бойца Федора было нелегко. Он продолжил точно с того места, на котором остановился.

— Захожу, значит, во второй подъезд. Там у батареи пьяный лежит. Уже пустил под себя, как положено. Я в него потыкал — ботинки голландские, крепкие, и не то выдержат. Говорю: «Отец, есть тут квартира сорок семь?» Он стонет… «Ясно, — говорю, — без слов». Обследовал первый этаж. Квартира десять, одиннадцать, двенадцать и сто восемьдесят один. Так, не то. Поднимаюсь на второй этаж. Там…

— Короче, Склихософский, — сказал Сигизмунд.

— А я и говорю, — охотно поддержал начальника Федор.

Звонок в дверь.

— Активно живете, Сигизмунд Борисович, — заметил Федор. — Прямо как депутат какой-нибудь. Слуга народа.

Пришли из РЭУ. Обследовали произведенный ремонт. Подсунули бумажку расписаться, что претензий нет. Сигизмунд расписался и предусмотрительно поставил дату. Между своей подписью и нижней строчкой акта не оставил врагу ни миллиметра. Обучен-с. Хотя на практике на этом еще ни разу не горел.

Лантхильда возилась где-то в квартире, то и дело что-то опрокидывая и роняя.

Когда Сигизмунд в очередной раз возвратился на кухню, Федор допивал уже вторую чашку чая. Осторожно спросил:

— У вас с ней, Сигизмунд Борисович, что — серьезно?

— Серьезней не бывает, — сказал Сигизмунд.

— А ее военная база на Шпицбергене?

— Послала она свою учебку.

— Она-то армию послала, — сказал предусмотрительный Федор, — а армия ее?..

— А армия прислала вот такую охрененную бумагу, где тоже ее послала без выходного пособия.

— Вам видней, — сказал Федор. — Я в эти дела не мешаюсь.

— Если грубые парни из НАТО придут меня брать — спрячет меня твой отец Никодим за алтарем? — сострил Сигизмунд.

Федор ушел от вопроса. Сменил тему.

— Боюсь, влипли мы с этой квартирой. Ощущение нехорошее. Я этому Захар Матвеичу, бандюгану этому, говорю: «Если по уму делать, надо и сверху и снизу протравить, по всей лестнице. Что толку — мы тут у вас обработаем, а через месяц все равно полезут. Не сверху, так снизу.» А он говорит: «Вы гарантии даете? Вот и работайте по гарантии». Что-то нехорошее ощущение у меня от него…

— А чего тут нехорошего? Людей облагодетельствовал…

— Во-во.

— Так ты там все сделал?

— Обработал как полагается, а что еще… Только точно говорю — придется по этой гарантии еще побегать.

— В секонд-хенде был?

— Да там все нормально. Кланяются вам.

Тут на кухню вошла Лантхильда, грязная с головы до ног. Вежливо поздоровалась с Федором:

— Драастис…

— Здрасьте, — мрачно сказал Федор.

Лантхильда опустила голову, закокетничала. Ах ты, замарашка. Федору глазки строит. В общем-то Федор, конечно, парень хоть куда. Сигизмунд вдруг обиделся.

— Лантхильд, хири ут!

Лантхильда покраснела и ушла.

— Ну, я пойду, — деликатно сказал Федор.

Сигизмунд проводил его до двери. Подержал кобеля за ошейник, поскольку пес живо интересовался шнурками. Федор долго, тщательно одевался. Напоследок Сигизмунд сказал:

— Не ссы, Федор. На хрен мы НАТО-то нужны.

— Ну, бывайте, Сигизмунд Борисович. Завтра в конторе ждать?

— Да.

Едва за Федором закрылась дверь, как тут же появилась Лантхильда. Чумазая и довольная.

— Сигисмундс, смоотри ходит ик убрат красота доома.

* * *

Лантхильда действительно потрудилась на славу. Комната приобрела свежесть. Исчезла бьющая в глаза холостяцкая захламленность. Пока Лантхильда плескалась в ванной, распевая во весь голос, Сигизмунд перетащил назад на обычное место компьютер и телевизор. Спальник отправился на антресоли. «Смутный период» закончился.

Лантхильда выбралась из ванной спустя час. Благоухала шампунями. Разрумянилась, разопрела. С тяжким вздохом плюхнулась на диван.

Она была в сигизмундовом махровом халате до пят.

— Устала? — спросил Сигизмунд. — Хочешь яблочко?

У него сохранилась привычка после бани кушать яблочко — одна из немногих, оставшихся с детства.

Лантхильда резко повернулась на голос и хлестнула Сигизмунда мокрыми волосами по лицу. Он поймал ее за косы. Потемневшие от воды, они были очень тяжелыми.

Сигизмунд взвесил их на ладони.

— Давай все-таки высушим волосы, — сказал он Латхильде. — Простудишься.

— Хаздьос… Во-ло-сьи висуцим — оой… — протянула Лантхильда, отбирая у Сигизмунда свою косу.

— Ничего «ой», потерпишь, — сказал Сигизмунд.

Сходил за феном. Лантхильда сидела на диване и с опаской следила за ним. Более догадливый кобель загодя уполз под диван. Только хвост остался.

Когда Сигизмунд включил фен, пес поспешно заскреб лапами под диваном, пряча в убежище и хвост. Лантхильда съежилась. Не одобряла она фена. Не одобряла и боялась.

— Ничего, ничего, — приговаривал Сигизмунд, водя феном над ее волосами.

— Ницего? Ницего? Оой… Суцим? Оой… — постанывала Лантхильда.

— Не суцим, а сушим. Су-шим. Скажи: «ш».

Лантхильда свистела, свиристела. Видно было, что очень старается.

— Умница ты наша, умница, — ворковал Сигизмунд и вдруг ни с того ни с сего завел прилипчивую песенку, которую давным-давно слышал в «Сайгоне»: — У Кота-Воркота наркота была крута…

Песенка понравилась Лантхильде отсутствием шипящих. Она принялась подпевать, сперва копируя слова бессмысленно, как птичка, потом с некоторым пониманием.

— Кот — это Мьюки, — пояснял Сигизмунд охотно (а фен в его руке устрашающе выл). — Воркот — это имя. Ик им Сигисмундс, мьюки ист Воркот. Кот-воркот.

— Ворркот, — вкусно рокотала Лантхильда.

Кобель, внезапно ожив, сделал резкий рывок под диваном и забился еще глубже.

— Наркотаа — ист?..

— Наркота ист плохо. Наркота ист срэхва. Причем такая срэхва, что не приведи Господи…

— Мьюки мис срэхва… Йаа…

— Крута — хорошая срэхва… То есть, ну такая сраная срэхва, что зашибись!

— Все… плоохо… у мьюки…

Лантхильда развеселилась.

— Да, но кот-то дурак, двалс, он-то думает, что у него все хорошо, понимаешь?

Вникнув в содержание песенки, Лантхильда принялась распевать ее с удвоенным энтузиазмом. После каждого раза она заливалась хохотом. Когда Лантхильда исполнила песенку в пятнадцатый раз, Сигизмунд выключил фен.

Волосы у нее уже подсохли, но еще оставались влажными. Хоть не мокрые — и то хорошо. Такие волосы просушить — рехнуться можно.

Сигизмунд протянул ей фен.

— Хочешь попробовать?

Лантхильда отстранилась. Покачала головой.

— Нет, — подсказал Сигизмунд.

— Неет…

— Боишься? Охта?

— Нии. Нии боисса…

— Неправильно. «Боюсь». Скажи: «боюсь».

— Баус.

— Маус, маус, во ист дайн хаус?

С этой малоосмысленной репликой Сигизмунд унес фен. Как только опасность миновала, кобель выбрался из-под дивана и завилял хвостом.

Лантхильда сидела на диване с ногами, обхватив себя за колени, покачивалась из стороны в сторону и шипела, как змея:

— С-с… с-с…

— Ш-ш… — подсказал Сигизмунд. — Это же очень просто.

— С-с, — упорно выдавала Лантхильда.

Сигизмунд осознавал, что даже под дулом нагана озверевшего украинского националиста ни один москаль не мог выговорить слово «поляниця» так, чтобы это удовлетворило придирчивого хохла.

— С-с, — трудилась Лантхильда.

— Скажи: «шуба».

Лантхильда помолчала. Напряглась. Покраснела, вытаращила глаза и вдруг выпалила яростным голосом:

— Ш-шуба!

— Ура! — закричал Сигизмунд. — Скажи: «шарф»!

— Ш-шарф!

— Скажи «поляниця», — потребовал Сигизмунд.

Она произнесла это слово с неожиданной лихостью. Стало понятно, что Сигизмунда как чистокровного москаля бендеровец бы шлепнул не задумываясь, а вот Лантхильду наверняка помиловал. И сала бы дал. И горилки бы налил. Абыдно, слюшай…

* * *

— Пора освежить в памяти избирателя и налогоплательщика светлый образ фирмы «Морена», которая живет, борется и побеждает.

Так патетически начал Сигизмунд краткое совещание с трудовым коллективом. Точнее, со Светкой.

Светка легла грудью на стол и попросила начальство уточнить, в какие именно органы оно желает дать рекламу.

— Не рекламу, Света, а бесплатные объявления. Рекламу пусть, этта, враги наши печатают. Йаа…

«Морена», как и множество других мелких рыбешек, традиционно давала объявления в газеты группы «Из рук в руки» и в «Рекламу-шанс».

— А не начать ли нам действовать шире, масштабней, — раздухарился Сигизмунд. У него было хорошее настроение. Заговорила Лантхильда по-русски, заговорила! — А не увековечиться ли нам в «Желтых страницах», а?

— Там же дорого, — усомнилась Светочка.

— Мы не будем давать рекламу. Дадим бесплатную информацию.

Светочка полезла за справочником. Справочник был гигантский, желтый, с множеством нарядной цветной рекламы и чудовищно неудобный в пользовании. Он был куплен на волне энтузиазма, после чего положен на полку. Когда требовалось куда-то позвонить, брали старый, весь исчирканный, справочник ПТС, либо незатейливо набирали 09.

— Ой, а это не «Желтые страницы». Это «Петербург На Столе-95».

— Какая разница… Поищи, там должен быть купон на размещение бесплатной информации.

Светочка перелистала справочник. Из него выпала жеваная белая бумажка.

Светочка наклонилась, подняла бумажку, радостно ойкнула.

— Ой, это та самая, гербалайфная! Я еще вчера вам говорила, а вы не верили!

— Дай-ка.

Сигизмунд взял бумажку в руки. Пока Светочка листала справочник, прочел:

«ВНИМАНИЕ! МЫ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ! Вы имеете честь стать участником события, которое войдет в историю России. Впервые в Санкт-Петербурге крупнейший международный телемост, который соединит 80 городов Европы, Америки и Австралии. 150 000 человек в открытом телеэфире празднуют официальное открытие компании HERBALIFE INTERNATIONAL в РОССИИ!!! Суббота, 22 апреля, начало в 20.00, вход бесплатный»…

— Я же рассказывала, — не отрываясь от страниц справочника, говорила Светочка, довольная тем, что нашлось вещественное доказательство. — Прямо на православную Пасху и забабахали. Тут свечи, колокол, крестный ход, «Христос воскресе из мертвых», а напротив, нос в нос — эти гербалайфщики себя накачивают: ура, ура, добрый дядя из Америки привез нам мешок целебной травы…

— У Кота-Воркота наркота была крута, — скороговоркой проговорил Сигизмунд.

— Дела-а… — Он брезгливо отложил бумажку.

— Нашла. — Светочка аккуратно вырезала купон длинными ножницами.

Сигизмунд снял трубку, взял купон и набрал напечатанный там номер телефона.

— «Петербург На Столе», добрый день, — отозвался приятный женский голос.

— Я хотел бы разместить информацию о нашей фирме.

— Минуточку, переключаю.

В трубке дважды пискнуло. Другой женский голос, еще более приятный, произнес ту же сакральную фразу. Сигизмунд в ответ — бах! — свою сакральную фразу.

— Вы можете прислать нам купон, — предложил приятный голос, — а можете просто продиктовать… Одну минутку, я открою базу…

— Вы прямо в базу будете набивать?

— Конечно.

Сигизмунд продиктовал название фирмы, номер телефона.

— Будьте добры, уточните, пожалуйста, профиль вашей деятельности. Это для рубрики в «желтых страницах».

— А разве это не «Петербург На Столе»?

Девушка в телефоне засмеялась. У нее был веселый взрывной смех.

— Наш справочник состоит из двух разделов — «белые страницы» и «желтые страницы». В «белых страницах» фирмы размещаются по алфавиту, в «желтых» — по профилю их деятельности.

Сигизмунд замялся.

— Ну… все для животных. Корма, поилки, миски, дог-хаусы — возможно…

— Что? — изумилась девушка в телефоне.

— Конуры для псов, если точнее.

Девушка заржала. Ну и смех, подумал Сигизмунд, небось, в офисе у них все перегородки прошибает.

— Вы их под ключ возводите? — спросила девушка. — Нет-нет, это я так… Записываю… Конуры…

— Травим насекомых, — продолжал Сигизмунд.

На этот раз ему пришлось отвести трубку от уха, чтобы не оглохнуть.

— Извините, — сказала девушка.

— Да нет, ничего. Мне даже приятно.

— Так в какую рубрику вас поместить?

— А можно в две — уничтожение бытовых насекомых и зоотовары?

— К сожалению, нет. Только в одну. Выбирайте, какая вам дороже.

— Светка, что нам дороже — зоотовары или травля?

— Вам видней.

— Я тебя как бухгалтера спрашиваю.

— Травля.

— Бухгалтер говорит — травля нам дороже. Скажите, девушка, а сколько у вас стоит реклама?

— Я могу передать ваши данные агенту. Он с вами созвонится, придет в удобное для вас время…

— Да нет, не надо. Спасибо.

— До свидания. Благодарим вас за то, что обратились к нам, — произнесла смешливая девушка еще одну сакральную фразу.

Фирма Сигизмунду понравилась. Здесь разговаривали вежливо и в то же время душевно. Настроение у него поднялось еще больше.

— Ну, и зачем нам это нужно? — спросила Светочка кисло.

— Понятия не имею, — отозвался Сигизмунд. — Пусть будет…

* * *

Лантхильда встретила Сигизмунда сияющая. В доме вкусно пахло выпечкой. Духовку освоила, смотри ты.

Изделие Лантхильды было чем-то средним между хлебом и пирогом. Пирог по форме, хлеб по содержанию.

— Хлиифс, — объяснила Лантхильда.

— Хлеб, Лантхильда, хлеб.

Она махнула рукой: мол, какая разница, лишь бы вкусно было.

«Хлиифс» действительно оказался вкусным, так что Сигизмунд, умяв с молоком полкаравая, пришел в окончательное благодушие.

— Рассказывай, красавица, чем тут без меня занималась?

— Ле-жала, — честно сообщила Лантхильда.

Сигизмунд заржал.

— А еще?

— Си-дела…

Сигизмунд погладил ее по волосам.

— Умница ты моя…

Впрочем, оказалось, что Лантхильда не только лежала и сидела. Она еще приобщалась к искусству. Сигизмунд увидел несколько альбомов, снятых ею с полки. Удивил выбор — «Графика XX века», «Руанский Музей Изящных Искусств».

Лантхильда быстро, возбужденно заговорила, выхватила «Руанский Музей» и раскрыла его на одной картине. Ни античное наследие, ни изыски академистов Лантхильду не увлекли. Ее внимание всецело было захвачено мрачноватым полотном какого-то не известного Сигизмунду Эвариста Люминэ. Если имя художника он с грехом пополам разобрал, то название картины, написанное, естественно, по-французски, осталось для Сигизмунда такой же тайной, как и для Лантхильды.

Картина была завораживающе созвучна музыке Вагнера. По полноводной, подернутой предрассветным туманом реке медленно плыл плот. На плоту на бурых подушках из мешковины покоились бок о бок двое мертвецов. Они были завернуты в саван и закрыты богато расшитым покрывалом, но лица их оставались открыты. Мертвые глаза спокойно вглядывались вдаль. В ногах у них горела свеча. В поставце стояла икона, увитая розами. От картины веяло жутью и покоем.

Лантхильда долго, вдохновенно говорила об этой картине — объясняла. Русских слов ей катастрофически не хватало. Вместе с тем Сигизмунд видел, что произведение Эвариста Люминэ оставило глубокий след в ее душе. Картина и вправду была хороша. Может быть, немножко чересчур красива.

Наконец, Сигизмунд сообразил, что Лантхильда давно и с жаром его о чем-то спрашивает. Он не понимал, о чем. Тогда она прибегла к испытанному средству

— к пантомиме. (Хорошо, Аська не видит. И ее придурок-реж — тоже.)

Лантхильда бойко соскользнула с дивана, улеглась на полу, вытянув руки вдоль туловища, и застыла, изображая мертвеца. При ее довольно-таки костистом лице и слабой мимике изображение вышло устрашающе удачным. Она закатила глаза, слегка приоткрыла рот, поблескивая зубами. И даже дышать перестала.

Сигизмунда неожиданно охватил панический страх. Сигизмунд-разумный понимал, конечно, что это только пантомима. Но Сигизмунд-спятивший мгновенно поверил в лантхильдину смерть и пришел в ужас.

Он бросился к Лантхильде, схватил ее за плечи и начал трясти.

— Никогда больше так не делай, поняла? Никогда!

Она открыла глаза и заржала, страшно довольная.

Потом вдруг сделалась серьезной, снова пересела на диван и заговорила, показывая то на мертвецов с картины, то на Сигизмунда.

Он хлопнул ее по руке.

— И так не делай.

Она поглядела на него как на глупого.

— Даудс ин ватам?.. Даудс… в вода?

До Сигизмунда медленно дошло.

— Куда мы мертвецов деваем?

Взял бумажку, нарисовал могилку с крестиком. Ворону на крестик посадил.

Лантхильда потыкала в крестик.

— Галга? Паттамутто?

— Во-первых, не паттамутто, а почему. Во-вторых, не галка, а ворона… Это крест.

— Галга — креест. Дай!

Она взяла карандаш. Нарисовала еще один крест. Постучала по нему.

— Галга. По-цему?

Сигизмунд подумал-подумал. Похоже, за две тысячи лет Благая Весть до девкиного таежного тупика так и не докатилась. А может, как докатилась, так и откатилась.

— Надо, — кратко объяснил Сигизмунд.

— Наадо, — начала Лантхильда, — наадо…

Она взяла карандаш и быстро, уверенно нарисовала спеленутый труп, уложенный на кучу хвороста и объятый пламенем. Сигизмунд поразился выразительности и лаконичности ее рисунка — уже в который раз. Она стала значительно лучше рисовать. Кроме того в ее рисунках в последнее время появились отчаянно-смелые ракурсы. Сигизмунд поглядел на альбом «Графика ХХ века» — в творчестве Лантхильды все явственнее проглядывало сильное влияние Пикассо.

— Сжигаете, значит? — Он подумал еще немного. — И мы сжигаем. Йаа.

Он взял «Графику». Альбом сам раскрылся на Пикассо. Лантхильда мельком глянула на страницу, улыбнулась.

— Ита годс. — Помедлила. Перевернула несколько страниц, попала на Кокто. — Йах ита годс ист. Йах… — Модильяни тоже заслужил оценки «годс». С некоторым сомнением — Лорка. И без всяких сомнений — Мунк.

Сигизмунд оценил вкусы Лантхильды. Губа не дура.

— Губа не дура, — произнес он вслух.

— Гу-ба не ду-ура?

— Губа… — начал Сигизмунд, опрокидывая ее на диван и валясь рядом. Альбомы упали на пол. — Губа у нас вот…

Лантхильда хихикнула и обвила его шею руками.

— А не дура, — продолжал Сигизмунд, прижимая ее к себе, — вот она…

— Недура у Воркотаа йест, — не очень кстати отозвалась Лантхильда. — Оой…

* * *

Дом, где находилась фирма «Морена», имел еще несколько флигелей, которые образовывали проходные дворы-колодцы. Все первые этажи в этих домах обсели небольшие фирмы под стать «Морене». Одни фирмы закрывались или переезжали, на их место вселялись новые. С некоторыми соседями Сигизмунд был знаком, здоровался, встречаясь во дворе.

Наиболее близкими были фитоцентр «Окей» и фирма «Рио-Гранде», специализирующаяся на недвижимости.

Вездесущий боец Федор знал, разумеется, всех.

Сейчас навстречу Сигизмунду пылила по снегу шубой знакомая дама — генеральный директор «Рио-Гранде». Руководимая ею фирма маломощно барахталась в мутном мире риэлтерского бизнеса. Как-то раз, когда «Морена» только въехала в этот офис, недвижимая дама заходила к Сигизмунду — ей надо было срочно отправить факс. Свой сломался, не помогут ли соседи… Отчего же не помочь — помогли.

Дама Сигизмунду нравилась. Была не столько красива, сколько эффектна. Носила невыносимое мини, открывая красивые ноги в тяжелых, почти армейских ботинках — мода странная и неожиданно женственная. На властном носу дамы при ее стремительном движении по двору подпрыгивали очки.

Поздоровались. Посетовали на перепады давления и вообще на погоду. Потом дама между прочим осведомилась, нельзя ли ненадолго одолжиться в «Морене» лишним огнетушителем.

— А что?

Дама кивнула в сторону окон фитоцентра.

— Коротнуло у них там вчера вечером. Проводка.

Из дальнейшего рассказа дамы выяснилось следующее.

В фитоцентре сгорел стол. По счастью, основное содержимое ящиков стола представляли различные травы. Травы тлели, смердя, и растревожили жильцов второго этажа. Так что сигнал тревоги пошел сразу по двум каналам: сработала сигнализация и начали звонить обеспокоенные жильцы. Дверь пришлось взламывать.

Теперь предстояло ждать визита пожарной охраны и «Рио-Гранде», и «Морене».

— Спасибо за предупреждение, — сказал Сигизмунд. Оба генеральных директора, озаботясь, стремительно разбежались по своим офисам.

— Федор! — с порога позвал Сигизмунд.

Светочка подняла голову.

— Здравствуйте, Сигизмунд Борисович. Как от вас морозцем-то тянет!..

— Где Федор? Опять шляется?

— Да здесь он, в туалет вышел.

— Так, — распорядился Сигизмунд. — Свет погасить, дверей не открывать, к телефону не подходить. Нас здесь нет… Огнетушитель, нужен огнетушитель. Срочно…

В комнату упругой боксерской походкой вошел боец Федор.

— Насчет пожарца, Сигизмунд Борисович, обеспокоены?

— А ты откуда знаешь?

— А я там был уже с утра, в фитоцентре. Да у них там особенно ничего и не погорело. Навоняло больше.

— Федор, нужен огнетушитель. Срочно.

— Ясно, что нужен. Вас дожидаюсь. Все схвачено, Сигизмунд Борисыч, все пучечком. Вы на колесах?

— На «кислоте», — сострил Сигизмунд. Он почувствовал облегчение. — Почему не приняты меры маскировки? Инспекция в любой момент может нагрянуть.

Федор подтянулся.

— Значит, так. Докладываю, товарищ командир. Я как пришел, сразу в пожарку звякнул. У меня там дружок. Вместе в баню ходим. Дадут они нам два огнетушителя на сутки, только съездить надо да забрать, а потом отвезти.

— Молодец! — Сигизмунд облегченно вздохнул. — Жить — значит бороться. Теперь коньяк.

Пересчитал деньги. Пятьдесят с мелочью.

Федор кашлянул.

— Только не коньяк надо брать, Сигизмунд Борисыч, а бренди. Солидные люди сейчас коньяк не покупают. То что у нас сейчас продается за коньяк — это же бренди. Только плохой.

— Слушай, Федор. И откуда ты все знаешь?

— От информации, Сигизмунд Борисыч, часто зависит жизнь бойца. В минувшем году, каждый четвертый труп умер от перепоя. Статистика, блин. Армения в лучшие годы столько коньяка не экспортировала, сколько у нас продается. Так-то.

— Хватит, рассуждать. Бренди так бренди. От оперативности тоже жизнь бойца зависит. — Сигизмунд повернулся к Светке. — В общем, Свет, сидишь тихо-тихо как мышка.

* * *

Через сорок минут огнетушитель был доставлен. Федор выскочил, лихо хлопнув дверцей. Вытащил из багажника огнетушитель. Сноровисто пробежал в «Морену». Операция носила почти военный характер. Федор был на высоте и явно красовался.

По дороге был приобретен с греческим бренди в коробке. Бренди продавался, разумеется, за коньяк, но тем не менее это был бренди. Но Федор уверял, что от этой бутылки еще никто не умер. Не ядовитый. Бойцу сообщила об этом газета «Экспертиза». Федор, будучи типичным представителем общества потребления, тщательно изучал эту газету.

Вроде, экипировались. Федор извлек из запаски (он именовал это помещение «кондейкой») красный щит с топором и багром — наследие былых времен. Обычно щит стыдливо прятали, дабы не уродовать помещение и не отпугивать клиентов. Щит придавал помещению неистребимо советский вид. При виде этого щита хотелось снова вступить в пионеры.

Теперь же входящий в «Морену» первым делом видел щит. Он висел в конце коридора, возле туалета. Огнетушитель был установлен у самой двери.

Входишь — глаз падает на щит. Поворачиваешься закрыть дверь — и ударяешься локтем о могучий огнетушитель. Вопросы есть? Вопросов нет.

Покончив с этим, Федор деловито спросил Сигизмунда:

— А с субарендаторами что делать будем?

— Скажи им. Пусть сами думают.

Федор постучал в запертую дверь. Там не отвечали.

— Ну что?

— Вроде, нет там никого…

— Да и хрен с ними.

Проверка явилась после обеда. Вошла зачуханная тетя. Дальше все покатило по наезженному сценарию. Щит и огнетушитель услужливо бросились тете в глаза. Тетя сразу отметила, что обшивка рабочих помещений не соответствует. Сигизмунд и сам знал, что не соответствует. Для того и закупался бренди.

В принципе, клятая деревянная обшивка была постоянным ключевым моментом пожарных проверок. Ее требовалось сменить.

Постучав авторучкой по обшивке, тетя спросила, за какой стол лучше сесть. Ей отодвинули стул. Она уселась, вынула бумаги, разложилась. Начала составлять акт.

Мурлыча и сочась елеем, Сигизмунд завел сладкие речи о том, какой дружный коллектив собрался под крышей «Морены». И как этот дружный коллектив хочет выказать свою приязнь данной тете. Воплощением же этой приязни, так сказать, в материальной оболочке… Словом…

Перед тетей на столе деликатно стукнула упакованная в коробку длинная бутылка бренди…

Тетя последовательно посмотрела на бутылку, на Сигизмунда, на обшивку. Подумала немного. Потом была порождена бумага. В соответствии с бумагой пожарная инспекция предлагала, а фирма «Морена» охотно соглашалась произвести замену обшивки в соответствии с нормами пожарной безопасности. Что было скреплено подписями высоких сторон.

Срок замены обшивки не был определен. Он был определен как «приемлемый»: «в приемлемые сроки».

После этого тетю с ритуальными поклонами и приплясываниями проводили к выходу. Федор открыл перед ней дверь. Потом деликатно притворил и показал Сигизмунду большой палец.

Акт отправился в архивную папку. К своим собратьям.

* * *

Из офиса Сигизмунд вышел поздно, но поехал не домой. Рано еще домой ехать. Денег оставалось шесть тысяч. Благородство — это, конечно, хорошо. Все правильно. Начальник и должен брать огонь на себя. Капитан последним покидает… Теперь главное подобрать слова. Но подходящие слова приходили на ум только по отношению к фитоцентру, устроившему пожар. Для другого слов просто не находилось.

Пользуясь тем, что в машине больше никого не было, Сигизмунд произнес вслух все те слова, которые ему хотелось. Злобно рычал, ворчал, гримасничал, мысленно рвал на части — словом, вел себя преувеличенно.

А дома, между прочим, шаром покати. Девкины запасы иссякали. И денег нет. И занять не у кого. Вообще этот Новый Год оказался каким-то чересчур разорительным. До получки еще почти десять дней…

Стоп. Десять дней… А Рождество у нас когда было?

Рождество у нас было седьмого. Сегодня пятнадцатое… О Господи! Тетю Аню с днем рождения не поздравил. Восьмого. А сегодня пятнадцатое. И звонить уже поздно.

Забыл. И не объяснить же — не поверят. «Тетя Аня! Я забыл, что у вас день рождения. Вот. Хочу поздравить. С чем? Да нет, не с тем, что забыл. С днем рождения, конечно. Ну почему же. Вовсе нет. Вы для меня кое-что значите. То есть, я хочу сказать…» Бряк. Трубка вешается. И правильно.

Нет, не так. «Дорогая тетя Аня, поздравляю вас с… Как — какое число? Восьмое, конечно… Как — пятнадцатое?..»

Не поверит.

Впереди черной клубящейся массой показалась трамвайная остановка. Народу скопилось — видимо-невидимо. Издалека — а тем более с высоты птичьего полета — похоже на роение пчел.

Сигизмунд сбросил скорость. Поехал нарочито медленно. Потасканная «единичка» разве что бедрами не вихляла.

Увы. Все на остановке стояли такие же нищие, угрюмые и озлобленные.

Сигизмунд дал газ и повернул в сторону «Балтийской». Там сейчас хор-рошие перебои с транспортом.

У «Балтийской» (в просторечии — у «Болта») сели сразу трое. Один здоровенный, в кожаной куртке, с бритым затылком, но не «бык» — работяга. Второй сухощавый и на вид двужильный. От обоих сладко и крепко несло пивом. Между ними висел третий, лыка не вязавший.

Сигизмунд остановился.

— На Кантемировскую, шеф, отвези? — попросил сухощавый.

Сигизмунд с сомнением оглядел пьяненького.

— Салон не облюет?

— Не, он жадный. В себе держит, — хохотнул крепыш. — Ни разу не упустил.

— Ладно, грузите.

Мужички закинули пьяненького. Крепыш сел сзади, рядом с товарищем, сухощавый деловито устроился рядом с Сигизмундом. Откуда-то в его руке появилась початая бутылка «Балтики».

— Хошь? — сунул он Сигизмунду.

Тот мельком глянул.

— За рулем.

— Как хошь.

Хлопнула дверца.

— Пристегнись, — мельком сказал Сигизмунд.

Сухощавый пристегнулся. Прильнул к бутылке. Вдруг пьяненький за спиной у Сигизмунда ожил.

— Мужики! — возопил он. — Куда едем?

— Сиди! — крикнул крепыш. — На работу едем.

— К-куда? — искренне испугался пьяный.

— На восьмой причал, куда.

— Не-ет, точно? На п-причал? А почему…

— Смена началась. Опоздали, к тому же.

— Какая смена, мужики? Выходные же завтра…

— Ты че, не проспался? Утро сейчас, видишь? Скоро рассветет. В первую смену нам…

Докеры. Едут с последней смены, перед выходными. Шуткуют.

Пьяный их собрат разволновался почти до слез. Стал дверцу дергать, просить, чтобы выпустили. Не хотел на восьмой причал. Сухогруз там какой-то его страшил.

— Мужики! Вы че, правда?

— Сиди спокойно, парень. Завтра суббота, — сказал Сигизмунд, не оборачиваясь.

В зеркальце он увидел укоризенный взгляд крепыша.

Сухощавый хмыкнул.

— Кайф парню поломал.

— Как в порту дела? — спросил Сигизмунд.

— Платят…

— Повысили тариф?

— С Нового Года.

— Хорошо живете.

— Есть порт — есть Петербург. Нет порта — город задыхается… Известное дело.

— А вы же, вроде, разорились, обанкротились или как?..

— Это, друг, Пароходство обанкротилось. Не фиг было крутых из себя корчить. А нам ихнее банкротство по барабану… Хотя по акциям в том году не выплатили, все на развитие производства пустили…

Мужики заговорили между собой. Закурили исключительно едкие папироски. Отдыхать ехали.

На Кантемировской сгрузили пьяного. Сухощавый ждал в машине, крепыш потащил пьяного в подъезд. Сухощавый проводил его глазами. Попросил Сигизмунда подождать:

— Сейчас выйдет…

— Его куда везти?

— На Мужества.

— А тебя куда?

— Меня еще дальше. На Вавиловых.

Сигизмунд выразительно замолчал. Сухощавый усмехнулся, но ничего не сказал.

Сигизмунд включил радио, чтобы не так просто молчать. Замурлыкало «Радио Модерн».

Крепыш выскочил из подъезда, хлопнув за собой дверью. Поехали.

Город проплывал мимо. Бултыхалась музыка. Сигизмунд время от времени искоса поглядывал на сухощавого — тот опять курил — на его спокойное, расслабленное лицо. Нравился ему этот сухощавый. Вкалывает до седьмого пота и зарабатывает неплохо. Один из немногих счастливцев в наше время.

Поймал себя на том, что думает о Лантхильде. Вдруг остро захотелось, чтобы она сидела рядом в машине, с радостным любопытством смотрела на дома, на вечерний снег под фонарями. Чтобы тараторила на своем непонятном наречии, втолковывала что-то.

Ждет, небось, его дома…

Прощаясь с Сигизмундом, сухощавый отсчитал ему шесть десяток. Усмехнулся и пошел через сугробы к высоким точечным домам, за линию электропередач.

Сигизмунд убрал деньги в карман. Поехал к «Академической». Оттуда повез к «Черной речке» какую-то вздорную, пахнущую духами бабенку. Та что-то объясняла насчет того, что опаздывает, смеялась, выставляла колени в тонких колготках.

Покружил вокруг «Черной речки». Подцепил растерянного негра. Смешно выглядят негры в зимних шапочках и шарфах. Негр сел и потребовал «бар».

— Какой вам бар? — спросил Сигизмунд.

Негр пожал плечами.

— «Доминик», «Джой», «Пирамид»…

Сигизмунд выбрал «Джой». Это было ближе всего к его дому. «Пирамида», впрочем, тоже, но там дороже — Сигизмунд заботился о клиенте.

Клиент сунул пять долларов. Русских денег не имел. Ладно, сойдет и пять долларов.

Пожелал негру хорошо провести вечер и, наконец, остался один. Заработал сто тысяч. Минус бензин.

Заехал в «24 часа», взял пельменей, хлеба и яблок — Лантхильде. Голодная, небось, сидит. В доме действительно шаром покати.

Поставил машину в гараж. Привычно бросил взгляд на свои окна — горели все четыре окна. Надо втык девке сделать. Пусть электричество бережет. Развела иллюминацию.

Но отругать Лантхильду ему не удалось. Она вылетела навстречу такая сияющая, что Сигизмунд как открыл рот, так сразу и закрыл. Вручил ей покупки и повел кобеля гулять.

К его возвращению пельмени были готовы. Лантхильда довольно быстро освоила приготовление полуфабрикатов и с легкостью перешла на них. Сигизмунд, умываясь после тяжелого дня, глядел на себя в зеркало и думал горделиво:

1) пожарную инспекцию отбил;

2) денег на еду заработал;

3) золото в шкафу висит;

4) Лантхильда пельмени наварила —

что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?

Что нужно? Вечерком бы еще покататься по городу нужно. Блядей от того же «Джоя» поразвозить. Часа так в четыре утра… И завтра тоже. Потому что до получки десять дней.

* * *

Но подзаработать сегодня ночью ему так и не удалось. Напрасно Сигизмунд объяснял Лантхильде, что должен уйти из дома, что у него бизнес (это слово она понимала). Зря потратил время, рисуя будильник со стрелками на пяти утра. Потому что подойдя к гаражу, увидел ненавистный «форд». Когда он успел подъехать? Чей это вообще «форд», какой суки? Сыто посверкивая под фонарями лоснящимся черным боком, «фордяра» на этот раз загораживал выезд из гаража полностью.

Чтоб им всем пусто было! Сигизмунд пнул колесо «форда» и тут же опасливо оглянулся, ожидая визга сигнализации. Но «форд» презрительно промолчал. А может, он и сигнализирует. Прямо в квартиру этой суке. Небось, давится сейчас чаем и выскакивает из дома…

Сигизмунду почти захотелось увидеть владельца наглой тачки. Скандал устроить, в морду дать, а еще вернее — получить. Или нет. Они сейчас «цивилизованные». Скорее всего, ему снисходительно отслюнят и отгонят машину. А он, кстати, возьмет. Потому что до получки десять дней. А у тети Ани день рождения. Был.

Откуда они только все повылезали! Как тараканы из щелей. Раньше же их не было.

Как — не было… Были. Только тогда они были детьми. А теперь выросли, падлы, и захватили тут все. Не проехать, не пройти. Куда ни сунешься — везде рыло. Молотобойцы.

Сигизмунд, конечно, понимал, что в нем говорит сейчас обида поколения, которое просрало свою жизнь — у Кота-Воркота наркота была крута… А больше ничего крутого за Котом-воркотом и не водилось. Торчали у «Сайгона», кричали «ура» в 91-м, с энтузиазмом шили нелепые юбки и стеганые штанишки из х/б в доморощенных кооперативах, потом торчали у Мариинки в 93-м, а потом… суп с Котом-воркотом.

Кооперативчики придавили. На один ноготь положили, другим прижали. Из большого бизнеса выдавили. С легкостью выдавили. Другой менталитет нужен. Под другой менталитет другой загривок требуется. Менталитет поддерживать.

А таким, как Сигизмунд, — полная свобода открывать клопоморную деятельность. Только налогами душат — ну, это чтоб тараканам сочувствовал.

Зачем страдает, Кто это знает? Я это знаю, Я сам страдаю… Вот и страдай.

Хочешь офис иметь? Чтоб все по цивилу, блин? Ноу проблем. Готовь пакет арендатора и вперед, на винные склады: справка из Госпожнадзора, справка из СЭС, справка из Ленгаза, справка из ГИОПа, справка из ПИБа…

И проверки. Проверочки.

И работай, работай. Если «фордяра» на дороге не встанет. А если встанет… Ну, не обессудь, друг. Твое время уже не настанет. Прошло твое время.

Сигизмунд, конечно, всегда знал, что в последние годы, как и большинство российских граждан, живет в состоянии постоянного глубокого унижения. Бедностью, бесправием, беззащитностью. Но далеко не всегда эта униженность представала перед ним так «весомо, грубо, зримо», как сегодня, когда она обрела обличье — в принципе, очень хорошего — автомобиля.

Мелко дрожа, Сигизмунд отправился домой.

На входной двери белела бумажка. Когда только успели налепить?

«Инофирме срочно требуются сотрудники. Конкурсный отбор. Возможность дополнительного заработка». И номер телефона.

Сорвал.

Отличная работа, по всему видать. Не иначе, расческами торговать. Таскаться коробейником с тяжеленной сумкой на плече по офисам-конторам, объясняя с порога таким же Сигизмундам, чем расческа «инофирмы» лучше обычного совкового изделия.

«Возьмем обычную бритую голову. Проведем по ней обычной расческой. На голове остаются красные полоски. Теперь воспользуемся нашей расческой…»

* * *

— Не вышло у меня сегодня, девка, подзаработать. Давай ого смотреть.

— Нии, — сказала Лантхильда. — Нэй хоти.

— Нэй хоти — как хоти.

Сигизмунд снял куртку. Пошел в комнату, упал на диван, заложил руки за голову. Кобель тут же устроился у него в ногах. Лантхильда присела рядом. В доме три комнаты и кухня, с раздражением думал Сигизмунд, неподвижно глядя в потолок, но всем почему-то надо собраться в кучу на одном диване.

— Сигисмундс, — сказала Лантхильда. — Мой брозар — он дерево-дерево-дерево…

— Что?

— Дерево-дерево-дерево… и еще дерево-дерево-дерево…

Она обвела вокруг себя руками и вопросительно посмотрела на него.

— Лес, — сказал Сигизмунд. Ему было неинтересно, и он это всячески ей показывал.

— Йаа… Леес! Мой брозар Вамба. Брозарис фрийондс Вавила. Скулди. Лови свиин… Свиин злоой… Убил. Уубил… У! Свиин — таак…

Лантхильда встала, пригнулась, начала ходить по комнате воровскими зигзагами.

— Сигисмундс! Види! Вииди! Дерево-дерево-дерево… Свиин. Миина брозар — тут. Вавила — тут. Скулди — тут. И свиин. Уубил!.. Аттила: Скулди идти лови свиин — не хооти… Вамба сказал: Скулди, иди! Лоовим свиин! Скулди идет лови свиин.

Лантхильда подпрыгнула и встала, широко расставив ноги. Она сжала перед собой кулаки, как будто держала в руках берданку или рогатину — чем там ловят свиина.

Сигизмунд перевернулся набок, подложил ладони под щеку. Стал смотреть.

Лантхильда раскраснелась.

— Свиин идет! Дерево-дерево-дерево… свиин уубил… Злой! Злоой свиин. А Скулди — раз! — Она сделала резкое движение. Все-таки не берданка. Рогатина. — А свиин… он — рраз! Оой!

Лантхильда скорчила гримасу, схватилась за низ живота и стала раскачиваться и выть. Потом выпрямилась и пояснила:

— Скулди.

Из дальнейшего рассказа Сигизмунд не без труда выяснил, что злого свиина Вамба с Вавилой пришили. Правда, из девкиных пояснений явствовало, что они же пришили несчастного Скулди.

Или нет… Но что-то нехорошее со Скулди случилось. Не зря он не хотел идти ловить свиина.

После этого история стала совершенно мутной. Лантхильда еще слишком плохо владела русским языком. С пятого на десятое донесла до сознания Сигизмунда следующее. Вся команда явилась к аттиле. Вамба нес свиина, а Вавила — Скулди.

Аттила сделал так. (Лантхильда изобразила). Он стал топать ногами и рвать себе щеки ногтями, причитая. После чего непоследовательный аттила бил:

а) Вамбу;

б) свиина;

в) Вавилу;

г) Скулди;

д) ее, Лантхильду.

Всех побил аттила! Вот какой аттила!

После чего аттила сказал, что свиина есть не будет. Злоой свиин.

А Скулди сожгли. И свиина сожгли вместе со Скулди.

Из рассказа Лантхильды Сигизмунд уяснил также, что свиин вступил в пререкания с аттилой. Требовал, чтобы его, свиина, съели, как положено. Но потом плюнул и согласился, чтобы его сожгли вместе со Скулди.

Скулди тоже принимал непонятное участие в беседе. Он радовался. И при этом препирался с Вавилой и Вамбой.

Вот так сожгли Скулди. Вот как это вышло.

Но Скулди был злоой. Лантхильда не скучает по Скулди. Вавила — веселый.

А Сигисмундс — лучше всех!

Против своей воли, Сигизмунд развеселился.

Сел на диване. Лантхильда уселась рядом, прижалась бочком.

— Скулди — кто? — спросил Сигизмунд.

— Скулди — брозар. Миина брозар.

— Вавила — брозар? — Сигизмунд задал этот вопрос для проверки.

Лантхильда потрясла головой.

— Вавила фрийондс. Вамба — брозар. Скулди — брозар.

Лантхильда пустилась в длинную историю своего семейства.

— Погоди, погоди, — оборвал ее Сигизмунд. — А почему это я, по-твоему, лучше всех?

— Тии? Тии име-е..

— ..ешь, — помог Сигизмунд.

— Имее-есь много-много…

— Большое сердце? Душа, душа большая, — охотно подсказывал Сигизмунд. — И ум. Ум тоже большой. Да?

— Нии… Нэй месай. Тии имеес много-много… ба-рах-ло.

— Чего? — Сигизмунд подпрыгнул.

— Веси. Инвентар.

— Что? Что я имею много-много?

Лантхильда встала, прошлась по комнате.

— Это. — Она показала пальцем на шкаф. Открыла. Начала перебирать рубашки, свитера. — Это, это… Есе это, это, это… — Провела пальцами по книгам. — Это, это… Веси. Барахло. Много. Инвентар.

Это было уже больше, чем Сигизмунд мог вынести.

— Слушай, ты!.. Такой маленький пацак и такое меркантильное кю!

Она остановилась посреди комнаты, склонила голову набок.

— Тии лусе всего!

— Так ты что… Ты меня ради этого шмотья полюбила?

— Луби? Хва? Цто? Цто луби? Сигисмундс име-ес много барахло. Сигисмундс — годс. Ик им годо. — Она медленно, бережно соединила ладони. — Годс…

— Иди сюда, — сказал он ворчливо. — «Годо»…

Она уселась рядом, очень довольная. Сложила руки на коленях. Хорошая девочка. Нашла себе богатенького муженька.

— Сигисмундс име-е карро. Вавила нэй име

—е карро. Такой! Нэ

—эй… Пон-йал?

Да. Карро. THE CAR. Тачка, по-нашему. Име-е. Только вот кто-то более хоросий име

—е «форд» и этот «форд» стоит прямехонько перед гаражом, так что карро сегодня может спать спокойно.

— Завтра поедем кататься, — обещал он Лантхильде. — И ни одну суку не станем подвозить.

— Хвас ист сука?

* * *

Когда они уже легли спать и Лантхильда прильнула ему под бок, Сигизмунд вдруг еще раз прокрутил в голове давешний вечерний разговор. Разговор оставил неприятный горчащий осадок.

Дело даже не в том, что Лантхильда якобы полюбила его ради какого-то баснословного «богатства». Он понимал, что это не так. Дело в том, что ее наивная вера еще больнее подчеркнула всю его несостоятельность.

Ну и ладно. По крайней мере, есть у него в жизни одна чудесная девушка, которую никто не отберет. Вот эта, белобрысая. С длинным носом. Которая тут на руке у него пристроилась и сопит себе в две дырки. Меркантильная, хитроумная Лантхильда.

На мгновение вспомнил о золотой луннице, что висела в шкафу. Отнюдь не признак бедности.

Оглавление

Обращение к пользователям