ПУСТЬ РАСТЕТ САД

Теперь мы знали всю правду.

Мы останемся в этой комнате, пока дедушка не умрет. Однажды ночью, когда я чувствовала себя особенно подавленной, и мне было особенно тоскливо, мне вдруг пришло в голову, что мама всегда знала, что ее отец не из тех, кто способен кому-то что-то простить.

— Но, — сказал вечный оптимист Кристофер, — он может умереть в любой момент. Так всегда бывает при сердечных болезнях. Какой-нибудь кровяной сгусток попадет ему в легкие или в сердце, и бедный дедушка погаснет, как свечка, когда на нее подуешь.

Крис и я теперь часто говорили жестокие и кощунственные вещи, но в сердце это отзывалось болью, и мы знали, что отпускаем неуважительные шуточки, чтобы хоть как-то успокоить свое кровоточащее самолюбие.

— Послушай, — сказал он как-то, — поскольку нам придется пробыть здесь немного дольше, нам надо стремиться занять и себя, и близнецов, придумывать какие-то развлечения. А если мы действительно приложим все наши усилия, Бог знает, мы можем додуматься до чего-нибудь необыкновенного и фантастического.

Когда в вашем распоряжении чердак, до верху забитый всевозможным хламом, и гигантские шкафы, наполненные гнилыми и вонючими, но все-таки роскошными костюмами, вполне естественно, что у вас возникнет желание поставить пьесу. А поскольку когда-нибудь я собиралась выходить на большую сцену, я назначила себя продюсером, режиссером, хореографом и исполнительницей главной женской роли. Крис, конечно, исполнял мужские, а близнецы могли играть какие-нибудь второстепенные.

Но они не хотели участвовать в нашем спектакле. Они хотели быть зрителями, которые сидят, смотрят и аплодируют.

Идея сама по себе не плохая, ведь на самом деле, что за спектакль без зрителей! Жаль, что у них не было денег, чтобы продавать им билеты.

— Назовем это генеральной репетицией, — сказал Крис. — А поскольку ты здесь главная, и, кажется, знаешь все о театре, ты напишешь сценарий.

Ха! Как будто мне был нужен сценарий! Ведь теперь у меня появилась возможность сыграть Скарлетт О’Хара. У нас были обручи для криналинов и туго затягивающиеся корсеты, подходящий костюм для Криса и прекрасные кружевные зонтики с несколькими дырами. Шкафы и сундуки предоставляли большой выбор, и я получила замечательный костюм, целиком извлеченный из одного шкафа, а нижние юбки мы нашли в сундуке.

Я сделала прическу в виде ниспадающих спиральных прядей, а поверх нее надела потерявшую форму старую соломенную шляпу от Легорна, украшенную выцветшими шелковыми цветами и зеленой сатиновой лентой, которая по краям стала коричневой. Мое платье со множеством оборок, одетое поверх железных обручей, было из какой-то тонкой полупрозрачной ткани. По всей видимости, когда-то оно было розовым, но сейчас его цвет было трудно определить.

Ретт Батлер был наряжен в кремовые брюки и коричневый бархатный жакет с жемчужными пуговицами, под ним был сатиновый жакет, ткань которого была украшена поблекшим от времени узором из красных роз.

— Пойдем, Скарлетт, — сказал он мне. — Мы должны бежать из Атланты, пока не пришел Шерман и не поджег город.

Крис привязал веревки, на которые мы повесили одеяла, служившие задником сцены, и наша аудитория из двух человек в нетерпении топала ногами, желая видеть, как горит Атланта. Я проследовала за Реттом на «сцену» и была готова дразнить и говорить колкости, флиртовать и околдовывать, чтобы разжечь в нем огонь, а потом броситься в объятия светловолосого Эшли Уилкса. Я наступила носком своей не по размеру большой и странно выглядящей старой туфли на одну из грязных оборок и свалилась на пол лишенной изящества кучей, из-под которой торчали грязные панталоны, а с них свисали какие-то ветхие шнурки. Аудитория аплодировала мне стоя, посчитав падение запланированным.

— Пьеса окончена! — объявила я и начала срывать с себя пропахшую нафталином одежду.

— Пойдемте есть! — закричала Кэрри, готовая на все, чтобы увести всех с ненавистного ей чердака. Кори надул нижнюю губу и осмотрелся.

— Как хорошо было бы, если бы у нас был сад, — сказал он так печально, что у меня заныло сердце. — Я не люблю качаться, когда цветы не раскачиваются вместе со мной.

Его льняные волосы отросли настолько, что касались ворота рубашки и завивались небольшими колечками, а у Кзрри волосы свисали до середины спины и напоминали каскады морских волн. Сегодня они были в голубом, цвет который мы носили по понедельникам. У нас был’ свой цвет на каждый день недели. Желтый был для воскресенья, а красный — для субботы.

Желание Кори заставило Кристофера задуматься. Он медленно и с явным одобрением оглядел чердак.

— Надо признать, этот чердак действительно довольно мрачное и тоскливое место, — задумчиво произнес он, — но почему бы нам не попытаться найти созидательное применение для своих творческих задатков и не превратить эту отвратительную гусеницу в великолепную бабочку? — И мой брат улыбнулся в нашу сторону так убедительно, так подкупающе, что я немедленно поверила в его замысел.

— Действительно, было бы здорово попытаться украсить это малоприятное место и подарить близнецам сияющий всеми цветами искусственный сад, где они могли бы, качаясь на своих качелях, наслаждаться окружающим видом. Конечно, нам не удастся украсить весь чердак, мы бы этого никогда не закончили, так он был огромен, и кроме того дедушка может умереть в любую минуту, а тогда мы уйдем, чтобы больше сюда не возвращаться.

В этот вечер мы не могли дождаться прихода мамы, а когда она наконец пришла, мы с воодушевлением рассказали ей о своих планах украшения чердака и превращения его в радостный сад, которого близнецы перестанут бояться. Странное выражение появилось на миг на ее лице, но тут же исчезло.

— Ну, что же, — сказала она с улыбкой, — если вы хотите украсить чердак, надо сначала привести его в порядок. И я сделаю, что могу, чтобы помочь вам.

Мама тайком принесла нам швабры, щетки для пола и целые коробки чистящего средства. Вместе с нами она без устали ползала на коленях, отскребая грязь с чердачного пола, изо всех углов, под мебелью. Было удивительно, что она умела это делать: ведь когда мы жили в Глад стоне, всю тяжелую, нудную работу, от которой у мамы могли покраснеть руки и сломаться ногти, делала приходящая два раза в неделю домработница. Но, несмотря на это, она, одетая в старые линялые джинсы и старую рубашку, с волосами, собранными в узел и заколотыми булавкой на затылке, была с нами. Я восхищалась ей. Работа была тяжелая, изматывающая, всем было жарко, но она не проявляла никаких признаков усталости, а, наоборот, смеялась и весело болтала с нами.

Через неделю большая часть чердака была настолько чистой, насколько это вообще было возможно. Потом она принесла нам аэрозоль от насекомых, чтобы уничтожить тех букашек, которые попрятались в щели во время нашей уборки. Мы выметали дохлых пауков и всевозможных козявок целыми ведрами. Мы выбросили их из заднего окна, и они скатились вниз по крыше и лежали у края, пока их не смыло дождем. Птицы устроили настоящий пир, и мы часами смотрели на них, усевшись на подоконнике. Мы не видели крыс или мышей, только их помет. Наверное, они выжидали, пока суматоха уляжется, чтобы выползти из своих потаенных нор и щелей.

Теперь, когда чердак сиял чистотой, мама принесла нам комнатную зелень и островерхий амариллис, который должен был зацвести к Рождеству. Я нахмурилась, когда она сказала об этом, ведь к этому времени нас здесь уже не должно быть.

— Мы возьмем цветок с собой, — сказала мама, потрепав меня по затылку, — вместе со всеми остальными растениями, поэтому не расстраивайтесь. Мы не оставим ничего растущего, чему нужен солнечный свет, здесь на чердаке.

Мы поставили растения в классной комнате, потому что ее окна выходили на восток. Когда мы, счастливые и довольные, спустились вниз по узкой лестнице, мама приняла душ в нашей ванной и обезсиленно свалилась в кресло. Близнецы тут же забрались к ней на колени, а я накрыла стол для ленча. Это был исключительно хороший день, потому что сегодня она осталась с нами до ужина, когда она со вздохом поднялась и сказала, что ей все-таки пора. Ее отец постоянно требовал с нее подробного отчета о том, куда она ходила каждую субботу, и почему ее так долго не было.

— Ты еще зайдешь к нам перед сном? — спросил Крис.

— Сегодня я иду в кино, — сказала она, — но перед уходом я постараюсь проскользнуть к вам. У меня есть несколько коробочек с изюмом, который пригодится вам, если вы захотите перекусить между завтраком, обедом и ужином. Я забыла захватить их с собой.

Близнецы любили изюм до умопомрачения, и я обрадовалась, что они его получат.

— Ты собираешься в кино одна? — спросила я.

— Нет, мы идем с подругой, с которой мы вместе выросли. Она живет неподалеку отсюда. — Подойдя к окну, она попросила Криса выключить свет и указала, в каком направлении живут ее лучшие друзья. — У Елены два брата, оба не женаты, один из них учится на юриста в Гарвардской школе юриспруденции, а другой — профессиональный теннисист.

— Мама! — воскликнула я. — У тебя что, роман с одним из этих братьев?

Она засмеялась и опустила занавески.

— Включи свет, Крис. Нет, Кэти, у меня ни с кем нет романа. Правду сказать, я бы лучше легла спать, я очень устала. Кроме того я не поклонник мюзиклов. Я бы с удовольствием провела время с моими детьми, но Елена постоянно настаивает, чтобы я выходила, а если я отказываюсь, она интересуется почему. Я не хочу, чтобы люди интересовались, почему я провожу дома все выходные. Поэтому иногда я катаюсь на яхте и хожу в кино, как сегодня.

Даже чуть-чуть приукрасить и облагородить чердак казалось практически невозможным, не говоря уже о том, чтобы сделать из него цветущий сад. Я знала, что нам предстоит тяжелая работа и концентрация всех наших творческих возможностей, но мой проклятый брат был убежден, что мы сделаем все так быстро, что и опомниться не успеем. Вскоре ему удалось заставить маму купиться на его идеи, так что теперь каждый день, возвращаясь из школы секретарей, она приносила нам кучи книжек-раскрасок, из которых можно было по пунктиру вырезать цветы. Кроме того она покупала нам наборы акварельных красок, много кистей, целые коробки пастельных мелков, массу цветной бумаги для аппликаций, большие банки с клеем и ножницы с тупыми концами.

— Научите близнецов раскрашивать и вырезать цветы, — инструктировала она нас. — Пусть они участвуют в вашем начинании. С этого момента я назначаю вас воспитателями и наставниками.

Она приезжала из города, до которого поезд шел отсюда примерно час, излучая здоровье и благополучие. Ее кожа была свежей и розовой от свежего воздуха, а одежда такой красивой, что при одном взгляде на нее у меня захватывало дыхание. У нее были туфли всех цветов и оттенков, и день за днем она накапливала все новые и новые украшения, которые она называла «дешевкой», но мне эти камни до странности напоминали бриллианты, особенно судя по тому, как они блестели. Однажды она без сил упала в «свое» кресло, усталая, но счастливая и стала рассказывать о своем дне.

— Так хочется, чтобы у этих учебных печатных машинок были буквы на клавишах. Мне никак не запомнить больше одного ряда, и поэтому постоянно приходится бросать взгляд на таблицу на стене, а это замедляет работу, кроме того мне никак не запомнить клавиши нижнего ряда. Пока что я печатаю со скоростью двадцать слов в минуту, а это не очень хорошо. А эти стенографические значки… — Она вздохнула, давая понять, что они тоже давались ей нелегко. — Что ж, я надеюсь, что все равно выучусь, ведь, в конце концов, если это получается у других женщин, то должно и у меня.

— Тебе нравятся твои учителя, мама? — поинтересовался Крис.

Она по-детски захихикала, прежде чем ответить.

— Сначала я расскажу об учителе машинописи. Ее зовут мисс Хелена Брэйди. По форме она очень напоминает вашу бабушку — такая же громадина. Но задница у нее намного больше, самая замечательная задница из всех, что мне когда-нибудь приходилось видеть. А бретельки ее лифчика постоянно сползают у нее с плеча, а если они не сползают, то сползают бретельки комбинации, поэтому она все время засовывает руку под платье, чтобы натянуть их, и все мужчины в классе хихикают

— Разве мужчины тоже учатся печатать? — удивилась я

— Да, у нас есть несколько молодых людей. Некоторые из них журналисты или писатели, у других свои причины учиться печатать. Мисс Брэйди разведена и постоянно поглядывает на одного из этих мужчин. Она заигрывает с ним, а он пытается ее игнорировать. Она старше его по крайней мере на десять лет. Так вот, этот мужчина, в свою очередь, поглядывает на меня. Но не начинайте меня подозревать, особенно ты, Кэти. Он слишком маленький для меня. Я не могу выйти замуж за человека, который не может взять меня на руки и внести в свой дом. В данном случае я сама могу носить его на руках, его рост примерно пять футов и два дюйма.

Мы все вместе долго смеялись, потому что наш папа был на целый фут выше и легко поднимал мать. Мы наблюдали, как он это делает, особенно по вечерам в пятницу, когда он приезжал домой, и они так странно смотрели друг на друга.

— Мама, ведь ты не собираешься снова выходить замуж, правда? — спросил вдруг сдавленным голосом Крис.

Она быстро обняла его.

— Нет, дорогой мой, конечно, нет. Я любила твоего отца больше жизни. Только необыкновенный человек может занять его место, а пока что я не встретила никого, кто мог бы хоть отдаленно сравниться с ним.

Играть в воспитателей было очень интересно, вернее, было бы, если бы ученический состав проявлял хоть немного желания. Но как только мы заканчивали завтракать, мыли посуду и складывали остатки еды в холодное место, а слуги после десяти часов уходили со второго этажа, нам с Крисом приходилось силой тащить рыдающих близнецов в классную комнату на чердаке. Там мы сидели за партами и наводняли все вокруг мусором, вырезая цветы из цветной бумаги и раскрашивая их мелками в полосочку и в кружочек. У нас с Крисом цветы получались лучше всего — то, что делали близнецы, выглядело скорее как цветные кляксы.

— Совершенное искусство, — определил Крис.

Потом мы наклеивали наши гигантские цветы на скучные, серые стены. Крис снова забрался на старую лестницу без нескольких ступенек, чтобы привязать к потолочным брусьям длинные вертикальные веревочки, к которым мы также прикрепили искусственные растения. Они постоянно колебались и трепетали от сквозняков, гуляющих по чердаку.

Мама время от времени поднималась на чердак, чтобы взглянуть, как продвигается работа и удовлетворенно улыбалась.

— Да, у вас просто превосходно все выходит, — сказала она однажды.

Чердак действительно становился приятным местом. Она задумчиво подошла к маргариткам, как будто решая, что еще нам принести. На следующий день у нас появилась большая плоская коробка со стеклянными блестками и бусинками, чтобы добавить блеска и очарования нашему саду. Мы работали как каторжники, подходя к любому замыслу с необыкновенной тщательностью и старанием. Близнецы до некоторой степени заразились нашим энтузиазмом и перестали вопить, царапаться и махать руками при одном упоминании о чердаке. А чердак между тем медленно, но верно превращался в цветущий сад. И чем больше он менялся, тем с большей целеустремленностью мы продолжали украшать каждый сантиметр его бесконечных стен.

Мама продолжала осматривать наши достижения каждый день после школы секретарей.

— Мама! — восхищенно защебетала как-то раз Кэрри, стоило только маме ступить на порог, — мы делаем наши цветы целыми днями, и иногда Кэти даже не ведет нас вниз обедать.

— Кэти, ты не должна настолько увлекаться украшением чердака, чтобы забывать о еде.

— Но, мама, ведь мы делаем все это для них, чтобы им было не страшно.

Она засмеялась и обняла меня.

— О, Боже, какая ты настойчивая, да и твой брат тоже. Вы унаследовали это от отца. Во всяком случае не от меня, это точно. Я сдаюсь слишком быстро.

— Мама, — спросила я с внезапной тревогой, — как у тебя с печатанием? Ты еще ходишь в школу секретарей?

— Да, конечно, я делаю успехи, — она снова улыбнулась и откинулась в кресле, с восхищением рассматривая браслет на поднятой руке. Я уже спросила было ее, зачем она носит на запястьях столько украшений, когда она заговорила первая:

— Для вашего сада вам нужны животные.

— Но, мама, если мы не можем сделать розы, то как мы сможем даже нарисовать животных?

Слегка улыбнувшись, она провела холодным пальцем по моей переносице.

— О, Кэти, ты настоящий Фома неверующий. Ты не веришь ничему, сомневаешься во всем, хотя и должна знать, что на самом деле можно сделать все, что захочешь, надо только очень сильно захотеть. Хочу поделиться с тобой одним секретом, который я знаю уже некоторое время — в этом мире, где все так сложно, всегда найдется книга, объясняющая, как просто все на самом деле.

В этом мне действительно суждено было убедиться.

Мама приносила к нам самоучители целыми дюжинами. В первом из них говорилось, что все сложные формы сводятся к простым: сферам, цилиндрам, конусам, прямоугольникам и кубам. Стул был просто кубом, об этом я раньше не догадывалась. Рождественская елка — конусом или перевернутым кульком, чего я тоже не знала. Люди представляли собой сочетания трех основных форм: сферы — головы, цилиндров и параллелепипедов, заменяющих руки, ноги, шею, верхнюю и нижнюю части торса, и треугольников вместо ног. И хотите верьте, хотите нет, но, используя этот основополагающий метод с небольшими дополнениями, мы скоро получили кроликов, белок, птичек и других маленьких дружелюбных созданий — всех мы сделали своими собственными руками.

Конечно, они выглядели странновато, но эти странности делали их еще привлекательнее. Крис раскрашивал животных в духе реализма. Я разрисовывала своих белыми кружочками и украшала аппликациями из шерстяной ткани, а курам-несушкам приделывала карманы на шнурках. В магазине товаров для шитья мама купила нам цветные нитки, пуговицы, фетр, стеклярус и другие мелочи для отделки. Когда она передавала мне коробку, она могла прочесть в моих глазах всю ту любовь, которую я чувствовала к ней в тот момент. Ее забота служила доказательством того, что она действительно думала о нас, не переставая, даже тогда, когда была вне нашего маленького мирка, что ее мысли были заняты не только покупкой новой одежды, косметики и ювелирных украшений.

Однажды, дождливым вечером, Кори подбежал ко мне с улиткой из оранжевой бумаги, над которой он трудился целое утро и полдня. Немного перекусив своих любимых сэндвичей с желе и арахисовым маслом, он с нетерпением продолжал работать, чтобы, как он объяснял, «закончить эти штучки, которые торчат из головы».

Гордо отступив назад, он внимательно следил за малейшим выражением, появлявшимся у меня на лице, пока я рассматривала этот шедевр. По правде говоря, он больше всего напоминал неправильной формы надувной мяч с торчащими из него маленькими дрожащими щупальцами.

— Ну что, хорошая улитка? — спросил он, обеспокоен-но нахмурившись, увидев мое колебание.

— Да, да, — быстро сказала я, — чудесная, прекрасная улитка.

— Она совсем не похожа на апельсин, правда?

— Нет, конечно, нет, у апельсинов не бывает таких спиральных изгибов или кривых щупалец.

Крис подошел поближе, чтобы рассмотреть жалкое создание, которое я держала в руках.

— Называть это щупальцами неправильно, — заметил он. — Улитка относится к семейству моллюсков, отличающихся тем, что у них мягкое тело и нет позвоночника, а эти маленькие приспособления называются антеннами, они связаны с ее мозгом. У улитки трубчатые органы пищеварения, заканчивающиеся ртом, а двигается она при помощи ноги с присоской.

— Кристофер, — холодно отрезала я, — когда мы с Кори захотим побольше узнать о трубчатых внутренностях улитки, мы известим тебя телеграммой, поэтому, пожалуйста, сиди и жди ее где-нибудь в уголке.

— Так вы собираетесь прожить всю жизнь в невежестве?

— Да, — ответила я, — в том, что касается улиток! И мы с Кори направились смотреть, как Кэрри мастерит что-то из ярко-красной бумаги. Она клеила наобум, в отличие от Кори, который предпочитал тщательное планирование и подгонку. Взяв в руку ножницы, она беспощадно проткнула свой пурпурный предмет в одном месте. Рядом с дыркой она приклеила кусок красной бумаги. Когда, наконец, изделие было готово, она назвала его червяком. Червяк напоминал удава, играющего мускулами при сокращении и сверкающего своим единственным, но очень зловещим красным глазом и ресницами, похожими на паучьи ноги.

— Его зовут Чарли, — сказала она, передавая мне своего четырехфутового «червяка». (Когда чему-то нужно было дать имя, мы подбирали его так, чтобы оно начиналось с буквы «к», как и наши, чтобы включить это нечто в наш круг).

На стене чердака, посреди нашего прекрасного сада из бумажных цветов, мы приклеили рядом бьющуюся в эпилептическом припадке улитку и червяка-людоеда. Они были прекрасной парой. Крис написал красными буквами на большом листе бумаги: «ВСЕ ЖИВОТНЫЕ, БОЙТЕСЬ ЗЕМЛЯНОГО ЧЕРВЯ!».

Чувствуя, что улитка Кори находится в затруднительном положении, я добавила свой знак: «НЕТ Л И В ДОМЕ ДОКТОРА?».

Мама оглядела наши достижения со смехом, широко улыбаясь, довольная, что мы весело провели время.

— Конечно в доме есть доктор, — сказала она, склонившись и поцеловав Криса в щеку. — Мой сын всегда знал, как помочь больному животному. Я восхищена твоей улиткой, Кори. Она выглядит так… так чувствительно!

— Тебе нравится мой Чарли? — сгорая от нетерпения, спросила Кэрри. — Я так старалась. Я истратила на него всю красную бумагу, хотела, чтобы он был побольше.

— Да, да, это очень красивый червяк, просто замечательный! —ответила мама, посадив близнецов на колени и осыпая их поцелуями, что она иногда забывала делать.

— Мне особенно нравятся эти черные ресницы вокруг глаза — очень эффектно.

Вся сцена выглядела очень уютной и домашней. Мама с близнецами сидела в кресле, а Крис примостился на подлокотнике, и его лицо почти касалось маминого. Я не могла не проявить своей всегдашней вредности и все испортила.

— Сколько слов в минуту ты теперь печатаешь?

— Уже больше.

— Насколько больше?

— Я стараюсь, как могу, честное слово, Кэти. Я ведь уже говорила, что печатаю вслепую.

— Как насчет стенографии? С какой скоростью ты записываешь?

— Я делаю все, что могу. Вы должны проявить терпение. Нельзя выучиться всему сразу.

Терпение. Я представила терпение серым, как небо, затянутое облаками. Надежда казалась мне желтой, как солнце, которое показывалось в нашем окне на несколько коротких часов по утрам. Потом оно поднималось высоко в небо и исчезало из вида, оставляя нас несчастными и одинокими, безнадежно вглядывающимися я голубое небо.

Когда становишься взрослым, и тебя со всех сторон окружают взрослые дела и заботы, часто забываешь о том, каким долгим кажется день в детстве. Казалось, за семь недель мы прожили четыре года. Наступила очередная пятница — ужасный день, когда нам приходилось вставать на рассвете и в спешке пытаться освободить комнату и ванную от всяких следов своего присутствия. Я снимала с кровати простыни и сворачивала в большой комок вместе с одеялами и наволочками, а потом стелила покрывало прямо поверх матраса, в соответствии с указаниями бабушки. Перед сном Крис разобрал железную дорогу. Мы как сумасшедшие носились по комнате, чтобы не оставить нигде ни пылинки, ни пятнышка. Потом пришла бабушка и принесла корзинку с едой, чтобы мы могли позавтракать на чердаке. Я тщательно стерла отпечатки пальцев с мебели, и красное дерево сияло, как новенькое. Увидев это, она мрачно нахмурилась, и могу поклясться, что она осыпала все пылью, извлеченной из пылесоса, чтобы снова сделать поверхность матовой.В семь часов мы уже были в классной комнате на чердаке и ели овсяные хлопья с изюмом и молоком. Снизу слабо доносились звуки, производимые служанками, убирающимися в комнате. Неслышно, на цыпочках, мы подошли к лестничному колодцу и столпились, прислушиваясь к звукам, боясь, что нас могут обнаружить каждую секунду.

Было очень странно слушать, как горничные ходят взад и вперед, а бабушка отдает им приказы, подпирая своим крупным телом дверь чулана, и заставляет вытирать зеркала лимонным порошком и вытрясать перины. Неужели они не замечали ничего странного, никаких изменений? Неужели не оставалось даже никакого запаха, особенно если учесть, что Кори часто писался в кровати. Все это выглядело так, как будто мы действительно не существовали, не жили, и даже запахи наши были воображаемые, иллюзорные. Мы обхватили друг друга руками, прижавшись крепко-крепко.

Горничные не пытались войти в чулан, даже не приближались к его высокой и узкой двери. Они не видели нас, не слышали нас и не удивлялись, что бабушка ни на секунду не покидает комнату, пока они чистят ванну, унитаз, скребут до блеска кафельный пол ванной.

Эта пятница странно подействовала на нас, потому что в собственных глазах мы как будто съежились и долго не могли сказать друг другу слова. Ничто не доставляло нам удовольствия — ни игры, ни книги. В молчании мы вырезали из бумаги наши тюльпаны и маргаритки и ждали, пока мама придет и принесет с собой новую надежду.

И все-таки, когда ты молод, практически ребенок, надежда глубоко укореняется в тебе, пронизывая все существо от головы до кончиков пальцев. Поэтому, возвратясь на чердак, в наш сад, мы все равно находили в себе силы смеяться и радоваться или делать вид. В конце концов, мы делали, что ощутимо, пытались изменить мир вокруг себя. Мы превращали нечто скучное и безобразное в красивое и интересное.

Близнецы побежали вглубь чердака, сорвавшись с места, как бабочки, порхающие среди колыхающихся бумажных цветов. Посадив их на качели, мы раскачали доски так сильно, что на чердаке поднялась настоящая буря, и головки наших цветов закачались еще сильнее. Мы прятались за картонными деревьями вышиной не больше роста Криса и сидели на грибах из папье-маше, с цветными кружевными подушками на шляпках, которые, по правде говоря, казались мне намного больше настоящих, к которым у меня не было никакого аппетита.

— Как здорово! — кричала Кэрри, поворачиваясь вокруг себя на своих качелях, кокетливо приподнимая свою короткую юбочку с кружевами, показывая свои отделанные шнурками штанишки, подаренные вчера мамой.

Кэрри и Кори всегда ложились спать в новой одежде, по крайней мере в первый день носки. Ужасно было просыпаться с головой, лежащей на чьем-то ботинке.

— Я тоже буду балериной, — радостно закричала она, продолжая вертеться на качелях, пока, в конце концов, не свалилась, и Кори, естественно, рванулся к сестре, чтобы проверить, не ушиблась ли она. И действительно, та увидела на колене кровоточащую царапину и в слезах завопила: — Не хочу быть балериной, раз это так больно.

Я не осмелилась сказать ей, что это на самом деле больно.

Когда-то я могла вдыхать запахи настоящего сада, ходить по настоящему лесу, а я всегда чувствовала его мистическую ауру, как будто что-то таинственное и волшебное ожидает за следующим поворотом. Чтобы наполнить наш сад волшебными чарами, мы с Крисом нарисовали на полу белым мелом кольцо из маргариток. Внутри кольца запрещались злые слова и поступки и плохие помыслы. Там мы могли сидеть, скрестив ноги по-турецки и при свете единственной свечи рассказывали друг другу длинные и захватывающие сказки о добрых феях, которые помогали маленьким детям, и злых ведьмах, которые всегда оказывались побеждены.

Однажды Кори, всегда отличавшийся своими неудобными вопросами, произнес:

— Куда делась вся трава?

— Бог забрал ее на небо, — уверенно сказала Кэрри, избавляя меня от необходимости придумывать ответ.

— Почему?

— Для папы. Папа очень любит косить газоны.

Мои глаза встретились с глазами Кристофера, и мы одновременно подумали о том, что близнецы уже совсем не помнят папу.

Кори поднял свои еще едва заметные брови и спросил:

— Куда делись все большие деревья?

— Туда же, — ответила Кэрри. — Папа их очень любит.

На этот раз мне пришлось быстро отвести глаза. Я не любила им врать, втолковывая, что все это только игра, бесконечная игра, которую они, казалось, выносили гораздо более стоически, чем Крис или я. И ни разу я не слышала от них вопроса, почему мы играем в эту игру.

Бабушка никогда не поднималась на чердак, чтобы поинтересоваться нашими делами, хотя очень часто тихо приоткрывала дверь нашей комнаты, в надежде, что мы не услышим звук открываемого замка. Она заглядывала в щель, пытаясь застать нас за чем-нибудь запретным и греховным.

На чердаке мы могли делать все, что хотели, не боясь наказания, если, конечно, сам Господь Бог не возьмет в руки кнут. Бабушка, покидая нас, не уставала напоминать, что Он внимательно следит за нашим поведением, даже когда этого не делает она. Я старалась не забыть поинтересоваться у мамы и в конце концов задала ей этот вопрос:

— Почему бабушка не заходит на чердак, чтобы проверить, что мы там делаем? Почему она только спрашивает, и волей-неволей ей приходится верить всему, что мы говорим?

Мама поникла в своем кресле. Она выглядела усталой и опустошенной. Однако, на ней был новый костюм из шерстяной ткани, явно очень дорогой. Она побывала у парикмахера и изменила прическу. Она ответила мне с отсутствующим видом, как будто ее мысли были сосредоточены на чем-то гораздо более важном и привлекательном.

— О, разве я не говорила тебе? Твоя бабушка страдает клаустрофобией. Это эмоциональное расстройство, из-за которого ей кажется, что ей трудно дышать в маленьких, закрытых помещениях. Видишь ли, когда она была маленькой, родители часто в наказание запирали ее в шкафу.

О, Господи! Трудно было представить себе, что эта крупная пожилая женщина была когда-то настолько маленькой, что ее можно было наказывать. Мне стало почти жалко маленькую девочку, которой она когда-то была, хотя, одновременно с этим, я сознавала, что она была рада видеть нас взаперти. Это читалось в ее глазах всегда, когда она смотрела в нашу сторону — мрачное удовлетворение от того, что она так ловко упрятала нас в свою тюрьму. Все равно было замечательно, что судьба наделила ее этой фобией, и мы с Крисом готовы были покрыть поцелуями стены узкого коридора, ведущего на чердак.

Мы с Крисом часто вслух размышляли о том, как вся эта массивная мебель оказалась там. Конечно, ее не могли пронести по лестнице через чулан, ведь проход был всего около фута шириной. И хотя мы упорно пытались найти другой, большой вход, наши усилия были тщетными. Может быть, он скрывался за одним из гигантских шкафов, но сдвинуть их с места нам было не под силу. Крис допускал, что самую крупную мебель могли поднять сюда лебедкой и пронести через одно из больших окон.

Каждый день наша ведьма-бабушка приходила к нам и, пронзительно глядя на нас своими сверлящими глазами и злобно скривив губы, задавала все те же старые вопросы:

— Чем вы тут занимались? Что вы делаете на чердаке? Вы молились перед едой? Вы не забыли встать перед сном на колени и попросить у Бога прощение за тот грех, который совершили ваши родители? Учите ли вы младших Слову Божию? Не пользуетесь ли вы ванной вместе, девочки и мальчики? — При последних словах ее глаза вспыхивали особенно злобно. — Всегда ли вы скромны?

Закрываете ли вы интимные части своего тела? Дотрагиваетесь ли вы до своего тела, когда в этом нет необходимости? Боже! Какой грязной казалась нам после ее слов собственная кожа! Однажды Крис не выдержал и рассмеялся, когда она закрыла за собой дверь:

— Наверное, она приклеивает к себе все нижнее белье!

— Что ты! Она прибивает его гвоздями, — сказала я.

— А ты заметила, как она любит серый цвет?

Заметила ли я? Этого было трудно не заметить. Иногда на сером фоне можно было заметить изящную красную или голубую отделку, или слабо проступающие клеточки, или елочку, но ткань была одна — тафта, и на шее платье всегда застегивалось брошкой с бриллиантом, на самом-самом горле. Иногда, впрочем, этот ансамбль дополнялся кружевным воротничком ручной работы. Мама как-то объясняла нам, что эту похожую на доспехи униформу шьет одна вдова в соседней деревне.

— Эта женщина лучшая подруга моей матери. А серое она постоянно носит потому, что материю дешевле покупать рулонами, а у нашего дедушки есть ткацкая фабрика где-то в Джорджии, которая делает подобные ткани.

Оказывается, богатые бывают такими скрягами!

Однажды в сентябре я опрометью бежала по ступенькам лестницы в туалет и чуть не разбилась в лепешку, столкнувшись с бабушкой. Она схватила меня за плечи и посмотрела прямо в лицо:

— Смотри перед собой, девчонка! — прорычал ее голос. — Куда ты так торопишься?

Через тонкую блузку я чувствовала, как ее пальцы сжимают меня стальными тисками. Слава Богу, она заговорила первой, и я могла собраться с мыслями.

— Крис рисует очень красивый пейзаж, — тяжело дыша, объяснила я, — и мне надо было сбегать за водой, пока не высох фон. Очень важно, чтобы цвета остались чистыми.

— Почему бы ему самому не сходить за водой? Почему ты прислуживаешь ему?

— Он рисует и спросил меня, не могу ли я принести ему свежей воды. Я все равно ничего не делала, а близнецы обязательно расплескали бы воду по дороге.

— flypaf Никогда не прислуживай мужчинам! Заставь мужчину выполнять твои приказы! И не ври мне. Чем вы там на самом деле занимаетесь?

— Честно, это правда! Мы уже давно украшаем чердак, чтобы близнецам не было так страшно, и Крис очень хороший художник.

Она презрительно усмехнулась.

— Ты-то откуда знаешь?

— Он очень одаренный, бабушка, все его учителя говорили об этом.

— Он просил тебя позировать ему без одежды? Я была потрясена.

— Нет, конечно, нет!

— Тогда почему ты вся трясешься?

— Я… я боюсь… боюсь Вас, — решилась я наконец. — Вы каждый день приходите к нам и спрашиваете, не делали ли мы чего-то греховного и богопротивного, и я, честное слово, не понимаю, что вы имеете в виду. Как можно не делать чего-то, вернее, избежать того, если не знаешь, что это такое?

Она осмотрела меня с головы до босых ног и саркастически улыбнулась.

— Спроси у своего старшего брата, он наверняка знает, что я имею в виду. Мужская половина всегда знает это с рождения. Они рождаются нечистыми.

Я в ужасе заморгала глазами. Крис не был ни «нечистым», ни просто плохим. Он часто дразнил меня, но в этом не было ничего «грязного». Я пыталась объяснить ей это, но она и слушать не желала.

Некоторое время спустя она вошла в комнату, держа в руках глиняный горшок с желтыми хризантемами.

— Вот настоящие цветы для вашего искусственного сада, — сказала она своим всегдашним, лишенным всякого намека на чувства голосом.

Это было так не похоже на тот образ злой колдуньи, к которому мы привыкли, что у меня дух захватило. Неужели она собирается изменить свое отношение к нам? Может, она полюбит нас? Я начала рассыпаться в благодарностях, возможно, немного переусердствовав, потому что она круто повернулась и вышла из комнаты, как будто в раздражении.

Кэрри прибежала снизу и зарылась лицом в желтые лепестки.

— Как хорошо! — воскликнула она. — Можно я возьму их себе, Кэти?

Конечно, я разрешила ей. Горшок был с благоговением поставлен у одного из выходящих на восток окон, чтобы солнце светило на него каждое утро. Смотреть из этого окна было не на что, кроме холмов и далеких гор с заросшими лесом склонами, затянутых голубоватым туманом. Цветы оставались с нами на ночь, чтобы близнецы могли видеть что-то живое, просыпаясь утром.

Когда я думаю о молодости, мне представляются эти затянутые дымкой склоны гор, холмы и выстроившиеся на склонах деревья. В такие минуты, мне кажется, что мои ноздри снова вдыхают сухой и пыльный воздух, которым мы дышали каждый день. Я снова вижу перед собой мрачные тени по углам чердака, и вспоминаю точно такие же мрачные мысли, от которых невозможно было избавиться. Они все время вертелись вокруг проклятых вопросов: «Зачем?», «Когда?», «Сколько еще осталось?».

Любовь… я слишком верила в нее.

Правда… я все еще верила, что слышу ее из любимых уст, которым так доверяла.

Вера… она была тесно связана с двумя первыми. Трудно было сказать, где начиналось одно и кончалось другое, и откуда я знала, что любовь — самое слепое из всех чувств.

Прошло больше двух месяцев, а дедушка все еще был жив.

Мы стояли, сидели, лежали на подоконниках мансардных окон нашего чердака. Мы печально наблюдали, как темно зеленые вершины деревьев в одну ночь меняют свою окраску на яркие пурпурные, золотые, оранжевые и коричневые цвета осени. Изменения в природе задевали какие-то непонятные струны в моей душе. Я думала, это происходило со всеми нами, даже близнецы не оставались равнодушными, глядя, как уходит лето. Нам оставалось только смотреть.

Мои мысли сделали безумную попытку вырваться на волю в поисках ветра, который мог бы растрепать мои волосы и обжечь мою кожу колючим морозным воздухом, чтобы я снова почувствовала, что я есть на свете. Как я завидовала всем детям, там, на свободе, которые бегали по увядающей траве и разбрасывали ногами сухие хрустящие листья — как я когда-то, в общем-то, не так давно!

Почему я не понимала раньше, что когда я вот так бесцельно, свободно бежала по. земле, я переживала минуты счастья? Почему я все время думала, что счастье где-то впереди, в будущем, когда я вырасту и смогу сама принимать решения, идти своим путем, быть сама собой? Почему я считала, что быть ребенком недостаточно? Почему, почему я была так уверена, что только взрослые бывают счастливыми.

— Ты сегодня какая-то грустная, — сказал Крис, и тут я заметила, что они столпились вокруг меня: Крис рядом, Кэрри с одной стороны и Кори с другой стороны от Криса. В последнее время Кэрри стала моей маленькой тенью, постоянно следующей за мной, куда бы я ни шла, копирующей мои движения и даже пытающейся думать и чувствовать, как я. Точно также у Криса была своя тень — Кори. Мы настолько сблизились за эти дни, что еще немного — и стали бы четверкой сиамских близнецов.

— Ты не собираешься отвечать мне? Почему ты такая грустная? Деревья сегодня очень красивые, правда? Летом я думаю, что люблю это время года больше всего, но осенью я предпочитаю осень, зимой — зиму, а когда приходит весна, она тоже становится моей любимицей.

Да, это был мой Кристофер Долл. Ему всегда было достаточно того, что есть здесь и сейчас, и он был удовлетворен этим «здесь и сейчас», каковы бы ни были обстоятельства.

— Знаешь, я думала о старой мисс Бертрам и ее скучной лекции о Бостонском чаепитии. Из-за нее история казалась мне скучной, а люди, о которых она рассказывала — ненастоящими. Но все равно, сейчас я была бы не против попасть на один из ее скучных уроков.

— Ага, — согласился он, — я знаю, что ты имеешь в виду. Я тоже думал, что школа — сплошное занудство, а история — скучный предмет, особенно американская история, если исключить индейцев и освоение дикого Запада. Но по крайней мере в школе мы занимались тем же, что и остальные ребята нашего возраста. Сейчас мы только напрасно теряем время, ничего не делая. Нам нужно готовиться к выходу отсюда. Поэтому мы должны четко определить себе цели и постоянно стремиться к ним, а иначе у» нас ничего не выйдет. Я постараюсь внушить себе, что если я не стану доктором, то не смогу быть никем другим, и никакие деньги мне не помогут.

Он произнес все это так уверенно! Я, честно говоря, хотя и мечтала стать прима-балериной, вполне удовлетворилась бы чем-нибудь другим. Крис нахмурился, как будто прочел мои мысли. Он обратил на меня взгляд своих небесно-голубых глаз и начал критиковать меня за то, что я ни разу не занималась балетными упражнениями за время нашего существования на чердаке.

— Завтра я собираюсь укрепить на стене поручень в той части чердака, которую мы уже закончили, и ты, Кэти, будешь заниматься по пять-шесть часов в день, как в настоящем балетном классе.

— Ни за что! Никто не имеет права мне указывать! И потом нельзя отрабатывать балетные приемы, если у тебя нет соответствующего костюма.

— Какая глупость!

— Да, глупость! Потому что я сама глупая! Все мозги достались тебе, Кристофер! — И я в слезах побежала прочь с чердака, не обращая внимания на его бумажную флору и фауну. Вниз, вниз, вниз по крутым ступенькам, быстрее, быстрее, пусть судьба сделает так, что я упаду. Сломаю ногу, шею, умру и буду лежать в гробу. Пусть всем будет меня жалко, пусть они плачут и жалеют погибшую во мне балерину.

Бросившись на кровать, я зарыдала в подушку. Вокруг не было ничего настоящего — одни мечты, сны и надежды. Я никогда, никогда не выйду отсюда, стану старой и безобразной, никогда уже не увижу людей внешнего мира. Этот старик внизу, может быть, доживет до ста десяти лет! Все эти врачи будут вечно поддерживать в нем жизнь, а я даже не смогу отпраздновать Хэллоуин, не будет ни шуток с переодеваниями, ни конфет, ни вечеринок. Мне было так жаль себя, что я поклялась: кто-то должен будет заплатить, обязательно должен будет заплатить за все это!

В своих грязно-белых кроссовках они подошли ко мне, двое братьев и младшая сестра, и каждый хотел утешить меня чем-нибудь: Кэрри принесла красные мелки, а Кори книжку «Кролик Питер». Крис, однако, просто сидел и смотрел на меня. Никогда я еще не чувствовала себя такой маленькой и жалкой.

Однажды поздно вечером мама принесла с собой большую коробку и попросила меня открыть ее. Там, среди белого упаковочного материала, лежали балетные костюмы: ярко-розовый и лазурно-голубой, каждый из подходящих друг другу по цвету трико, тапочек и тюлевой пачки. Внутри лежала маленькая карточка с надписью «от Кристофера». Кроме того в коробке были пластинки с балетной музыкой. Я обхватила мать руками и заплакала от счастья, а потом обняла своего брата. Слезы, блестевшие у меня в глазах, не были слезами отчаяния и безысходности. Теперь у меня в жизни снова появились цель и смысл.

— Я очень хотела купить тебе белый костюм, — сказала мама, все еще обнимая меня. — Он был необыкновенно красивый, но великоват по размеру, к нему еще прилагается шапочка с белыми перьями — для «Лебединого озера». Я заказала для тебя такой костюм. Думаю, трех должно хватить, чтобы вселить в тебя вдохновение.

О, да, несомненно! Когда Крис надежно прибил поручень к стене чердака, я занималась часами без остановки, в сопровождении музыки. За поручнем не было большого зеркала, как в тех балетных классах, что я посещала ранее, но я все время представляла его, а потом мои мысли уносились вдаль, и мне казалось, что я — Анна Павлова и танцую перед завороженной десятитысячной аудиторией, а потом зрители несколько раз аплодисментами вызывают меня на сцену, и я все время ухожу с охапками букетов из красных роз. Через некоторое время у меня появились все балеты Чайковского и новый проигрыватель, который при помощи нескольких удлинителей, тянущихся через лестницу, я подключала к розетке в нашей комнате.

Танцуя под аккомпанемент прекрасной музыки, я переставала быть сама собой, моментально забывая, что жизнь проходит, а у нас все остается без изменений. Какое все это имело значение? Лучше было делать пируэты и представлять, что сильные руки партнера поддерживают меня в самых сложных позициях. Я падала, поднималась и снова танцевала, пока я не теряла дыхание и не начинала чувствовать ноющую боль во всем теле, а трико и волосы не были мокрыми от пота. Тогда я ложилась на пол, чтобы отдышаться, а затем поднималась и начинала отрабатывать плие. Иногда я пробовала танцевать партию принцессы Авроры из «Спящей красавицы», а иногда партию принца, высоко подпрыгивая и ударяя ногами одна о другую.

Как-то раз, изображая предсмертные конвульсии умирающего лебедя, я подняла взгляд и увидела стоящего в тени Криса. Он смотрел на меня со странным выражением на лице. Скоро у него должен был быть день рождения.

Пятнадцатый. Как случилось, что он скорее напоминал мужчину, чем мальчика? Был ли это только странный взгляд, или что-то еще подсказывало мне, что он уже на пороге взрослости.

На одних пуантах я проделала несколько маленьких, едва заметных шажков, которые должны создавать впечатление, что танцор скользит по суше, и поэтому поэтично названы «ниткой жемчуга». Таким образом я приблизилась к Крису и протянула к нему руки.

— Пойдем, ты будешь моим danseur. Может быть, мне удастся чему-нибудь тебя научить.

Он смущенно улыбнулся, будучи явно тронут моим предложением, но покачав головой, отказался.

— Нет, балет не для меня. Но я хотел бы научиться танцевать вальс под музыку Штрауса.

Я рассмеялась. У нас была единственная пластинка с вальсами, и все они были написаны Штраусом, причем пластинка была очень старая. Я сняла с проигрывателя «Лебединое озеро» и поставила «Голубой Дунай».

Крис оказался очень неловким. Он неуверенно держал меня руками, как будто стесняясь. Он наступил на мои розовые балетные тапочки. Но я была тронута тем, как он старался делать простые шаги, и не могла объяснить ему, что все его таланты кроются в голове и тонких нервных руках художника. По крайней мере на ноги они точно не распространялись. Все-таки было что-то трогательное и нежное в этом вальсе, простом и романтическом, так не похожем на атлетические балетные вальсы, от которых задыхаешься и обливаешься потом.

Когда на пороге, наконец, появилась мама с бесподобным белым костюмом для «Лебединого озера» с отделанным белыми перьями лифом, плотно прилегающей к голове шапочкой, туфлями и трико, через которое, казалось, просвечивала кожа, я испустила радостный вопль.

О, Боже, наверное, в тот момент я подумала, что любовь, счастье и надежда снизошли на наш чердак, воплощенные в образе огромной, покрытой’ сатином и перевязанной фиолетовой лентой коробки, принесенные человеком, которому я была действительно не безразлична, но по подсказке другого такого же человека.

Танцуй, балерина, танцуй. И делай свой пируэт. С сердцем своим в унисон. Партию нужно закончить, Об этом не забывай, Дойди до конца, танцор.

Ты сказала ему, что любовь обождет, И слава тебе важней, Но любовь ушла, не угнаться за ней Ничто ее не вернет…

Через некоторое время Крис мог танцевать вальс и фокстрот. Учиться чарльстону он отказался:

— Не путай меня с собой, я не собираюсь учиться всем танцам, потому что в мои планы не входит появляться на сцене перед публикой, все что мне нужно, это уметь танцевать с девушкой на танцплощадке и не выглядеть при этом ослом.

Я танцевала с рождения. Не было ни одного танца, которому бы я не могла или не хотела быстро научиться.

— Крис, пойми, ты не можешь всю жизнь танцевать вальс или фокстрот. Каждый год приносит изменения. Танцы меняются, как мода на одежду. Ты должен не отставать от времени, быть в курсе. Давай потанцуем джаз, чтобы ты размял свои скрипучие суставы, которые у тебя скоро перестанут сгибаться, потому что ты постоянно сидишь и читаешь.

Я прекратила вальсировать, подбежала к проигрывателю и поставила новую пластинку «Собачья жизнь».

Подняв руки, я принялась вращать бедрами.

— Танцуй рок-н-ролл, Крис, ты должен этому научиться. Вслушайся в ритм, расслабься, покачивай бедрами, как Элвис. Давай, давай! Держи глаза полузакрытыми, и ты будешь выглядеть ленивым и сексапильным, и не забудь надуть губы, а то ни одна девушка тебя не полюбит.

— Ну и пускай не любит.

Он произнес это безо всякого выражения, с загробной серьезностью. Никто не мог заставить моего брата делать нечто, противоречащее его собственному представлению о себе, и, честно говоря, я любила его именно таким: сильным, решительным, стремящимся быть самим собой, даже если это давно вышло из моды. Мой сэр Кристофер, рыцарь благородства.

У себя на чердаке мы управляли природой, как боги, и меняли времена года по собственному желанию. Убрав цветы, мы повесили на их место осенние листья, коричневые, алые и золотые. Если мы проживем здесь до снегопада, мы собирались заменить снежинки бумажными поделками собственного изготовления, заблаговременно вырезанными нами на всякий случай. Из белой, серой и черной бумаги мы сделали стаи диких гусей и уток и выстроили их клином, направленным на юг. Делать птиц было легко: продолговатый овал вместо туловища, шар вместо головы. Они напоминали мне слезинки. С крыльями.

Когда Крис не сидел, уткнувшись носом в книгу, он писал акварельные пейзажи с покрытыми снегом холмами и замерзшими озерами, на которых маячили фигурки людей, катающихся на коньках. Иногда на картинах появлялись занесенные снегом домики, красные и желтые, с клубящимися из труб дымками, а на заднем плане поднимался едва угадывающийся в туманной дымке шпиль церкви. Закончив один из таких пейзажей, он нарисовал поверх него оконную раму, и, повесив картину на стену, мы получили отличный вид.

Когда-то Крис был задиристым, вечно недовольным старшим братом. Но мы, кажется, изменились, пытаясь переделать маленький чердачный мир вокруг нас. Мы часами лежали на старом, грязном матрасе с неприятным запахом и говорили, не умолкая, строя планы на будущее, когда мы будем свободны и богаты, как царь Мидас. Мы собирались путешествовать по всему миру. Крис сказал, что он встретится и полюбит самую красивую, сексуальную женщину, которая одновременно будет талантливой, проницательной, обаятельной, остроумной и необыкновенно приятной в общении, она будет образцовой домашней хозяйкой, самой верной и преданной из жен, лучшей матерью, о которой только можно мечтать, и она никогда не будет ворчать, жаловаться, плакать, ставить его слова под сомнение или впадать в черную меланхолию, если он совершит непростительные ошибки, играя на бирже, и потеряет все их общее состояние.

Она поймет, что он старался как мог для блага семьи, и он вскоре снова заработает массу денег, благодаря своему уму и способностям.

Выслушав все это, я невольно загрустила. Наверное, меня никогда не полюбит такой мужчина, как Крис. Сам того не желая, мой старший брат стал своеобразным стандартом, образцом, с которым я впредь буду сравнивать всех своих кавалеров.

— Крис, эта умная, обаятельная, остроумная, роскошная женщина… может у нее быть хоть один маленький недостаток?

— Зачем? — недоуменно спросил он.

— Возьмем, к примеру, нашу маму. У нее, наверное, есть все эти достоинства, кроме, пожалуй… необыкновенно мощного интеллекта.

— Мама совсем не глупа! — решительно встал Крис на ее защиту. — Просто она выросла в такой среде! Ребенком ее унижали, и она чувствовала себя неполноценной, потому что была девочкой.

Что касается меня, я не определила пока, какой мужчина подойдет мне после того, как я решу пожить размеренной жизнью, пробыв несколько лет прима-балериной, если этот мужчина не будет дотягивать до Криса или отца. Я хотела, чтобы он был красивым, это я знала точно, потому что хотела иметь красивых детей. И я хотела, чтобы он был умным, иначе я не смогу уважать его. Прежде чем я приму из его рук обручальное кольцо с бриллиантом, я сыграю с ним в пару-тройку настольных игр, и если я буду все время выигрывать, я в конце концов, покачав головой, посоветую ему отнести кольцо обратно в ювелирный магазин.

Пока мы строили свои планы, оказалось, что филодендроны в горшках зачахли, а плющ пожелтел. Мы бросились к цветам, начали с любовью гладить листья, ухаживать за ними, умоляя не болеть, выпрямиться и вытянуть к солнцу свои шейки. В конце концов они получали прекрасный, бодрящий солнечный свет — по утрам, на восходе.

Прошло еще несколько недель, и Кори и Кэрри перестали проситься наружу. Кэрри больше не принималась стучать своими кулачками по дубовой двери, а Кори больше не пытался выбить ее пинком, забывая о том, что мог серьезно повредить пальцы на ноге, обутой в легкие спортивные тапочки.

Теперь они покорно принимали то, о чем когда-то и слышать не хотели. На наш искусственный «сад» они смотрели как на настоящий, и это была единственная доступная им природа. И в конце концов, как ни жалко было нам наблюдать это, они стали понемногу забывать о существовании другого мира кроме того, в котором мы были заперты.

Крис и я перенесли поближе к восточным окнам несколько старых матрасов, чтобы открытые лучам, которые иначе не проникали через грязные оконные стекла, мы могли принимать воздушно-солнечные ванны. Детям, чтобы расти, нужен солнечный свет, как и всему остальному. Достаточно было посмотреть на наши чахнувшие растения, чтобы убедиться, как влияет на живые существа чердачный воздух.

Ни мало не смущаясь, мы сняли с себя всю одежду и купались в солнечных лучах, пока солнце какое-то время светило прямо в окна. Мы видели, что наши тела отличаются, но не задумывались об этом и откровенно рассказали маме о том, что мы делали, чтобы не умереть, как цветы, от недостатка солнца. Она перевела взгляд с Криса на меня и слабо улыбнулась.

— Ничего страшного, но смотрите, чтобы бабушка не узнала. Вы прекрасно знаете, что она этого не одобрит.

Я знаю, что она смотрела тогда на нас с Крисом, чтобы установить нашу невинность или уловить признаки пробуждающейся сексуальности. То, что она увидела, наверное, давало ей уверенность в том, что мы еще только дети, но это было только поверхностное впечатление.

Близнецы любили раздеваться до нога и возиться, как младенцы. Они смеялись, произнося слова вроде «попа» и «пися» и любили рассматривать место, из которого появляется «кака». Что касается другого органа, то они были удивлены, что эта часть тела у них так отличается.

— Почему, Крис? — спросила Кэрри, показывая на то, что было у нее, а потом на Кори.

Я углубилась в чтение «Вутерингских высот», пытаясь не обращать внимания на этот несерьезный разговор.

Но Крис пытался дать откровенный и честный ответ:

— У мужских особей половые органы находятся наружи, а у женских — убраны внутрь.

— Аккуратно убраны внутрь, — сказала я.

— Да, Кэти, я знаю, что тебе нравится твое «аккуратное» тело, так же как и мне мое «неаккуратное», поэтому давай удовлетворимся тем, что имеем. Нашим родителям нравилась наша нагота, так же как им нравились наши глаза и волосы. И, кстати говоря, у мужских особей птиц половые органы находятся внутри, также как и у женских.

Заинтересованная я спросила:

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

— Ты что, прочитал об этом в книге?

— А где же еще? Думаешь, я ловил птиц и исследовал их?

— Я не давала тебе такие книги.

— Я читаю, чтобы получить знания, а не для развлечения.

— Ты, наверное, будешь очень скучным, когда вырастешь, предупреждаю тебя. И потом, если у мужских птиц половые органы внутри, не делает ли это из них женских особей?

— Нет!

— Но, Крис, я не понимаю, почему они отличаются от нас?

— У них должно быть обтекаемое тело.

Это была очередная загадка, ответ на которую был только у него. Я просто была уверена, что у этого эрудита на все есть ответ.

— Хорошо, но почему тогда они считаются мужского пола? Оставим в покое их обтекаемость.

Он замялся, и его лицо так залилось краской, что побагровело. Я видела, что он подбирает наиболее деликатные слова.

— Птицы мужского пола могут быть возбуждены, и тогда то, что находится у них внутри, выходит наружу.

— А как они бывают… возбуждены?

— Замолчи и читай свою книгу и дай мне почитать мою.

Некоторые дни были слишком холодными для солнечных ванн. Иногда становилось так зябко, что даже в нашей самой теплой одежде мы замерзали, и нам приходилось бегать. Скоро на восходе солнца стало совсем холодно, и мы печально думали о том, как здорово было бы иметь окна на южной стороне. Но южные окна были закрыты ставнями/

— Это неважно, — сказала мама. — Все равно утреннее солнце — самое полезное.

Ее слова не обрадовали нас, потому что наши цветы умирали один за другим в этом самом полезном солнечном свете.

С начала ноября на чердаке наступили арктические холода. Наши зубы стучали, у нас начался насморк, и мы постоянно жаловались маме, говоря, что нам нужна печь с трубой, поскольку два камина в классной комнате были отсоединены от дымохода. Мама говорила, что попытается принести электрический или газовый обогреватель. Не она боялась, что если подключать электрический к розетке через такое количество удлинителей, может начаться пожар, а для газового тоже нужна труба.

Она принесла нам длинное теплое белье, толстые лыжные куртки с капюшонами и яркие лыжные штаны с шерстяным начесом. Теперь мы одевали все это на себя перед тем как идти на чердак, где мы могли свободно резвиться без зоркого ока нашей бабушки.

В нашей забитой вещами комнате было почти невозможно ходить, не спотыкаясь обо что-нибудь с острыми краями. Мы все были покрыты царапинами и ушибами.

Не чердаке мы сходили с ума, бегая наперегонки, играя в прятки и устраивая небольшие, но очень темпераментные инсценировки. Иногда мы дрались, спорили, кричали, затем снова возвращались к нашим подвижным играм. Особенно полюбили мы прятки. Мы с Крисом пугали друг друга как могли, но для близнецов, и без того напуганных темными углами чердака, все несколько смягчалось. Кэрри как-то раз с полной уверенностью сказала мне, что она видела монстров, которые прятались за большим скоплением мебели.

Однажды мы были в чердачном Заполярье и искали Кори.

— Я пойду вниз, — сказала Кэрри, недовольно надувая губки.

Мы знали, что ее упрямство переломить невозможно, и убеждения в данном случае не имеют никакого смысла. Итак, она удалилась в своем ярко-красном лыжном костюме, а мы с Крисом продолжали охотиться за Кори. Обычно найти его было очень легко. Он всегда выбирал последнюю «пряталку» Кристофера. Поэтому мы были уверены, что, открыв дверь одного из массивных шкафов, увидим его сжавшимся в комок на полу и хихикающим над нами. Мы нарочно старались не подходить к этому шкафу особенно долго. В конце концов, однако, подошло время «найти» его. Но, как ни странно, заглянув в шкаф, мы обнаружили, что его там нет.

— Черт побери! — воскликнул Крис. — Он становится инновативным и оригинальным.

Вот что происходит с людьми, когда они много читают. Они начинают говорить длинными словами. Я вытерла рукой нос и снова огляделась. Если Кори действительно стал «инновативным», он мог найти миллион прекрасных мест, чтобы спрятаться на этом огромном чердаке. Может быть, нам придется искать его часами. Мне было холодно, я устала и все больше раздражалась, и эта игра, каждый день начинавшаяся по инициативе Криса, который хотел, чтобы мы больше двигались, мне до смерти надоела.

— Кори! — закричала я. — Вылезай, где ты там прячешься! Время обедать! — Теперь он должен был появиться. Наши трапезы были уютными и домашними, собирая нас вместе. Они делили день на определенные части.

Но Кори не отвечал. Я зло взглянула на Криса.

— Сэндвичи с арахисовым маслом и виноградным желе! — добавила я.

Любимое блюдо Кори, при упоминании которого он должен был стремглав выбежать откуда бы то ни было. Но в ответ мы не услышали ни слова, ни звука, ничего.

Неожиданно я испугалась. Я не могла поверить, что Кори преодолел свой страх перед необъятным мрачным чердаком и, в конце концов, серьезно взялся за игру в прятки. Неужели он решил играть по-настоящему, как мы с Крисом? О, Боже!

— Крис! — закричала я. — Мы должны немедленно найти его.

Ему передалась моя паника, и он начал бегать взад и вперед, выкрикивая имя Кори и приказывая ему выйти и прекратить прятаться. Мы вместе бегали по чердаку, постоянно повторяя наши призывы. Прятки уже давно должны были закончиться, наступило время обедать. Ответа не было, и я чувствовала, что почти превратилась в сосульку, несмотря на всю теплую одежду.

— О, Господи! — пробормотал, подбежав, Крис. — Подумай, а вдруг он спрятался в одном из этих сундуков, и крышка случайно захлопнулась?

Тогда он просто задохнется. Он может умереть!

Как ненормальные, мы бросились искать, открывая по очереди крышки всех сундуков. Мы вытряхивали наружу панталоны, рубашки, камзолы, нижние юбки, корсеты, костюмы в неописуемом ужасе и спешке. И все время я молила Бога не дать Кори умереть.

— Кэти, я нашел его! — крикнул наконец Крис.

Развернувшись, я увидела, как он поднимает из сундука, крышка которого, видимо, действительно захлопнулась, обессиленного Кори. Пошатываясь от пережитого шока и внезапного облегчения, я подошла и поцеловала Кори в его побледневшее личико. Его большие глаза смотрели в никуда. Он был почти без сознания.

— Мама, — прошептал он. — Хочу к маме.

Но мама была в милях отсюда и училась печатанию и стенографии. Рядом была только безжалостная бабушка, да и ту мы не могли позвать, как бы велика ни была опасность.

— Быстрее беги, наполни ванну горячей водой, — сказал Крис. — Но не слишком горячей, чтобы он не обжегся.

И в следующую секунду он уже подхватил Кори и побежал с ним по лестнице.

Я была в комнате первой и бросилась в ванную. Оглянувшись, я увидела, как Крис положил Кори на кровать. Потом он склонился над ним, зажал ему ноздри и прижался ртом к посиневшим губам Кори. Мое сердце тревожно забилось. Неужели он умер? Не может быть, чтобы он не дышал!

Кэрри достаточно было бросить один взгляд на происходящее, чтобы понять, что ее близнец посинел и не движется, и она разразилась криком.

В ванной я открыла оба крана до отказа и две мощных, как из брандсбойта, струи ударили в ванну. Неужели Кори умрет?! В своих страшных снах я все время видела смерть, и эти сны иногда сбывались! Как всегда, когда я думала, что Бог повернулся к нам спиной, я всеми силами уцепилась за свою веру и начала молиться, требуя, настаивая, чтобы Бог не допустил смерти Кори:

— Пожалуйста, Господи, пожалуйста, пожалуйста!

Может быть, мои отчаянные молитвы сыграли не меньшую роль, чтобы вернуть Кори к жизни, чем искусственное дыхание, которое старательно делал ему Крис.

— Он дышит, — сказал Крис, бледный и дрожащий, неся Кори в ванну. — Теперь осталось только согреть его.

В несколько секунд мальчик был раздет и лежал в горячей ванне.

— Мама, — снова прошептал он. — Где мама? Снова и снова он продолжал повторять это, и я готова была биться головой о стену, так дьявольски несправедливо все это было! Рядом с ним должна была быть его мать, а не девчонка, не знающая, что делать. Я захотела убежать из этого дома, даже если бы мне пришлось просить милостыню на улицах!

Но я спокойно, сдерживая свои чувства и заслужив одобрительную улыбку Криса, сказала:

— Представь себе, что я — твоя мама. Я сделаю для тебя все, что сделала бы она, будь она здесь. Я подержу тебя на коленях, буду укачивать тебя перед сном и спою тебе колыбельную, как только ты поешь и выпьешь немного молока.

Пока я говорила это, мы с Крисом встали на колени и принялись массировать его ножки и ручки. Когда кожа Кори наконец приобрела нормальную окраску, мы насухо вытерли его, одели в самую теплую пижаму, а потом я села с ним в старое кресло-качалку, которое Крис принес с чердака, и покрыла поцелуями его изнуренное лицо, нашептывая на ухо всякие смешные глупости, от чего он засмеялся.

Если он мог смеяться, то мог и есть, и поэтому я осторожно покормила его кусочками сэндвича и дала несколько глотков едва теплого супа и молока. Пока я делала это, я чувствовала, что взрослею. За десять минут я прожила десять лет. Посмотрев на Криса, который присел, чтобы съесть свой обед, я увидела, что он тоже изменился. Теперь мы оба знали, что на чердаке нас подстерегают настоящие опасности, не считая медленного увядания от недостатка воздуха и солнечного света. Мы столкнулись с угрозой гораздо большей, чем мыши и пауки, которых мы так старательно уничтожали и которые так настойчиво не желали прощаться с жизнью.

Кристофер поднялся и один, с мрачным видом, направился на чердак. Я продолжала качать на коленях Кэрри и Кори, напевая колыбельную. Неожиданно с чердака донеслись страшные удары и грохот такой силы, что его с легкостью могли услышать слуги.

— Кэти, — тихо прошептал Кори, когда Кэрри, засыпая, начала клевать носом, — мне не нравится, что у нас больше нет мамы.

— У тебя есть мама. Это я.

— А ты такая же хорошая, как настоящая мама?

— Думаю, что да. Я очень люблю тебя, Кори, и поэтому я совсем как настоящая.

Кори внимательно поглядел на меня своими большими голубыми глазами, сомневаясь в моей искренности и боясь, что я просто хочу отвязаться от него. Потом его ручки обхватили мою шею, и он положил голову мне на плечо.

— Я так хочу спать, мама! Но не прекращай петь. Я все еще укачивала их, когда Крис вернулся и удовлетворенно посмотрел на меня.

— Крышки больше не захлопнутся, — сказал он. — Я сбил все замки с сундуков. И со шкафов тоже.

Я кивнула.

Он сел на ближайшую кровать и долго смотрел, как медленно раскачивается кресло, рассеяно прислушиваясь к детской песенке, которую я продолжала напевать. Его лицо медленно покраснело, и он показался мне чем-то смущенным.

— Я чувствую, что вы оставили меня одного, Кэти Можно я сяду в кресло-качалку, а вы все сверху.

Папа часто делал это. Мы все помещались у него на коленях, даже мама. Его руки были достаточно большими и сильными, чтобы обхватить нас всех. Это давало нам прекрасное, незабываемое, теплое чувство любви и покоя.

Когда мы согласились и сели в кресло, как предложил Крис, я бросила взгляд на наше отражение в зеркале напротив. Жутковатое чувство охватило меня, и все вокруг показалось мне каким-то нереальным. Мы выглядели как кукольные родители, уменьшенные наши мама и папа.

— В Библии сказано, что всему свое время под солнцем, — прошептал Кристофер тихо, чтобы не будить близнецов. — Время рождаться, время сеять, время собирать урожай, время умирать и так далее. И сейчас для нас наступило время приносить жертвы. Потом у нас будет время жить и наслаждаться жизнью.

Я положила голову на его мальчишеское плечо, благодарная ему за его оптимизм, его постоянное стремление поддержать, ободрить. Мне нравилось, что его сильные юношеские руки обнимали меня, и от них исходила та же аура тепла и покоя, что и от рук отца.

Кроме того, он был прав. Придет счастливый день, когда мы выйдем из этой комнаты и спустимся вниз. Чтобы отправиться на похороны.

Оглавление

Обращение к пользователям