НАКОНЕЦ ПОЯВЛЯЕТСЯ МАМА

Крис и я никогда не говорили о том, что произошло между нами в постели в день порки. Часто я ловила на себе пристальные взгляды, но как только я встречалась с ним глазами, он отводил взгляд. А если он вдруг неожиданно оборачивался в тот момент, когда я разглядывала его, я опускала глаза. Мы росли с каждым днем, он и я. Мои груди наливались, бедра становились шире, а талия уже. Короткие волосы вокруг лба отросли и стали виться, что мне очень шло. Почему я не знала раньше, что они завьются безо всяких усилий с моей стороны красивыми волнами? Что касается Криса, его плечи стали шире, а грудная клетка и руки приобрели более мужественный вид. Однажды я застала его на чердаке за странным занятием: он разгадывал некую часть своего тела и, кажется, брал ее в руки и измерял тоже!

— Зачем? — спросила я его в крайнем изумлении.

Он отвернулся и потом уже сказал мне, что однажды он видел отца обнаженным, и ему кажется, что у него не все в порядке с размером. Даже шея его сзади покраснела, когда он мне объяснял это. Ей-богу, как я, когда интересовалась, какой размер лифчика носит мама.

— Не делай этого больше, — прошептала я. У Кори вообще такой маленький член, что будет, если и он, как Крис, подсмотрит и решит, что у него он не того размера?

Я вытирала пыль со школьных парт, но вдруг оставила свое занятие и стояла очень тихо, задумавшись о Кори. Я повернулась и взглянула на него и Кэри! О Боже, слишком большая близость не дает разглядеть очень многое! Два года и четыре месяца мы провели взаперти, а близнецы во многом остались такими же, как и прежде. Конечно, их головы стали больше, и должно быть от этого уменьшились в размере их глаза. Но все равно их глаза казались необычайно большими. Они равнодушно сидели на том вонючем и заляпанном краской матрасе, который мы подтащили к окну. Как будто бабочки нервно затанцевали у меня в животе, когда я вот так рассматривала их беспристрастным взглядом. Их тела напоминали хрупкие стебельки цветов, слишком слабые, чтобы поддерживать бутоны их голов.

Я подождала, пока они уснули в слабом солнечном свете, и сказала Крису:

— Посмотри на этих лютиков, ведь они не растут. Только их головы становятся больше.

Он тяжело вздохнул, сощурил глаза и приблизился к близнецам, обошел вокруг них и, наклонившись, потрогал их прозрачную кожу.

— Если бы они хоть выходили с нами на крышу подышать воздухом и погреться на солнце. Кэти, пусть сколько угодно орут и дерутся, но мы должны силой вытащить их наружу!

Глупо, конечно, но мы подумали, что если мы вынесем их на крышу сонными, они проснутся от солнечного света и не испугаются, ведь они будут в безопасности у нас на руках. Крис осторожно поднял Кори, в то время как я приподняла почти ничего не весящую Кэрри.

Крадучись, мы направились к открытому чердачном., окну. Был четверг, наш прогулочный день, когда мы могли выйти на крышу, в то время как слуги проводили свои выходной в городе. На задней стороне крыши было достаточно безопасно. Но едва лишь Крис со своей ношен перебрался через выступ за окно, как теплый воздух золотой осени резко пробудил Кори ото сна. Ему хватило одного взгляда, чтобы увидеть, что я с Кэрри на руках явно собираюсь тоже выйти на крышу, и он тут же издал потрясающий вой. Кэрри моментально очнулась ото сна. Она увидела Криса с Кори на руках на покатой крыше, увидела, куда я несу её, и так завизжала, что её, должно быть, было слышно за милю от нас. Крис крикнул мне сквозь весь этот шум:

— Давай! Мы должны это делать для их же пользы.

Но они не только кричали, они пинали и колотили нас своими маленькими кулачками! Кэрри цапнула меня за руку, так что я тоже вскрикнула. Хотя они были и маленькие, но экстремальная ситуация и чувство опасности пробудили в них необычайную силу. Кэри колошматила меня кулачками по лицу, так что я едва могла видеть, да плюс беспрерывный вой прямо мне в уши! Я постепенно повернулась и направилась к окну класса.

Дрожащая и ослабевшая, я поставила Кэрри на ноги позади учительского стола. Я прислонилась к этому столу, задыхаясь и чувствуя бешеное сердцебиение, и поблагодарила Бога за то, что Он дал мне доставить её обратно в целости и сохранности. Крис тоже возвратился с Кори. Это было бесполезно. Тащить их силой на крышу — значило подвергать опасности нас всех четверых.

Теперь они рассердились. Они обиженно сопротивлялись, когда мы потащили их к тем зарубкам на стене, которые мы сделали в первый день в этом классе, чтобы проследить их рост. Крис держал их обоих на месте, а я подошла сзади посмотреть, на сколько же дюймов они выросли.

Я глядела и глядела. Я была в шоке и не могла поверить, что такое возможно. За все это время вырасти всего на два дюйма? Два дюйма, тогда как Крис и я в свое время набрали много-много дюймов в возрасте между пятью и семью годами. Хотя, конечно, они и родились чрезвычайно маленькими; Кори весил всего 5 фунтов, а Кэрри 5 фунтов одну унцию.

Ох! Я закрыла лицо руками, чтобы они не видели, как я была ошеломлена и испугана. Вот и все. Я повернулась к ним спиной и задохнулась от рыданий, подступивших к самому горлу.

— Отпусти их, — в конце концов распорядилась я.

Я успела разглядеть, как они мелькнули, удирая словно две белокурые мышки по ступенькам вниз к своему обожаемому телевизору и к тому избавлению от тюрьмы, которое он им сулил, а также к настоящей мышке, которая ждала и была вполне довольна своей жизнью взаперти.

Прямо позади меня стоял Крис и ждал.

— Ну, — спросил он, когда я поникла, ничего не говоря, — и на сколько же они выросли?

Я быстро вытерла слезы, прежде чем повернуться к нему, так что я могла смотреть ему прямо в глаза.

— На два дюйма, — я сказала это равнодушным тоном, но боль была в моих глазах, и он увидел это.

Он шагнул ближе, обнял меня и прижал мою голову к своей груди, и я заплакала, просто заорала.

Я ненавидела маму за это! Действительно ненавидела ее! Она знала, что дети, как растения, им нужен солнечный свет, чтобы расти. Я дрожала в объятиях своего брата, стараясь уверить саму себя, что как только мы будем на свободе, они снова станут красивыми. Станут, конечно же, станут, они вернут, они нагонят потерянные годы, и как только их вновь коснется солнечный свет, они рванут расти без удержу, как сорная трава, так и будет, да-да, так и будет.

Это они, эти долгие дни взаперти сделали их щеки такими впалыми, а глаза такими запавшими. Но все это ведь исправимо, правда?

— Ну, — начала я хриплым, прерывающимся голосом, все еще цепляясь за единственного человека, которого все это, кажется, заботило.

— Деньги правят миром или любовь? Нашим близнецам надо побольше любви, и мы еще увидим, что они выросли на шесть, семь или даже на восемь дюймов, а не на два.

Мы с Крисом направились в нашу мрачную тюрьму перекусить, и как всегда я послала близнецов в ванную вымыть руки, ведь только еще мышиных микробов им и не хватало, чтобы подвергнуть свое здоровье опасности.

Мы спокойно сидели за столом, поедая сэндвичи и глотая тепловатый суп и молоко, и смотрели, как телевизионные любовники встречаются, целуются и строят планы побега от своих уважаемых супругов, как вдруг дверь в нашу комнату отворилась. Я не хотела отворачиваться от телевизора и пропускать дальнейшие события, но я оглянулась.

Большими шагами, весело входила в комнату наша мать. Она была одета в красивый легкий костюм, отделанный мягким серым мехом по манжетам и воротнику.

— Мои дорогие! — в ее приветствии было столько энтузиазма, но никто из нас не подпрыгнул, увидя ее, и она остановилась в нерешительности. — Вот и я! Разве вы не рады? Ах! Если бы вы знали, как я рада видеть всех вас. Я так скучала по вас, и думала о вас, и мечтала о вас, и я привезла столько подарков, я их так тщательно выбирала. Просто не могла дождаться, когда вы увидите их! И мне надо было покупать их украдкой, как могла я объяснить, зачем мне детские вещи? Я хотела сообщить, где я пропадала так долго. Я действительно хотела сказать вам, почему я вас покидаю, но ведь это было так запутано. И я не знала точно, насколько я уезжаю. А вы, хотя и скучали по мне, но ведь о вас заботились, правда? Вы же не страдали?

Страдали ли мы? Или только скучали по ней? Да кто она такая в конце концов? Идиотские мысли приходили мне в голову, пока я разглядывала ее и слушала, как четверо спрятанных детей могут осложнять жизнь другим людям. И хотя мне не хотелось признавать факт ее существования, хотелось вычеркнуть ее вновь из реальности своего мира, я заколебалась, наполняясь надеждой, что смогу полюбить ее снова, что снова буду доверять ей. Крис встал и заговорил первым, и его юношеский голос то и дело срывался с высоких нот на глубокие мужественные тона.

— Мама, ну конечно же, мы рады, что ты вернулась! Ну да, мы скучали по тебе! Ты напрасно уезжала так надолго, неважно по каким запутанным причинам.

— Кристофер, — сказала она, широко раскрыв глаза от удивления. — Ты говоришь не своим голосом.

Ее глаза перебегали с него на меня, потом, на близнецов. Оживление покидало ее.

— Кристофер, что-нибудь неладно?

— Неладно? — переспросил он. — Мама, а что может быть хорошего в этой жизни взаперти? Ты сказала, я говорю не своим голосом, а посмотри на меня хорошенько. Разве я все еще маленький мальчик? Посмотри на Кэти — разве она все еще дитя? Посмотри подольше на близнецов, особенно обрати внимание на то, как они подросли. А затем взгляни снова на меня и скажи мне прямо в глаза, что мы с Кэти по-прежнему дети, к которыми можно относиться снисходительно, ведь мы все равно ничего не понимаем во взрослой жизни. Но мы не ленивые бездельники, нет. Мы не били баклуши, пока ты на свободе наслаждалась жизнью. Мы с Кэти читали книги. И в них мы прожили миллионы жизней… Это наш искусственный способ почувствовать свою сопричастность с жизнью.

Мама хотела перебить, но Крис заглушил ее слабый заикающийся голос. Он бросил презрительный взгляд на ее многочисленные подарки.

— Итак, ты вернулась, как ни в чем ни бывало, как всегда делала, если знала, что виновата. Почему ты думаешь, что твои глупые подарки способны возместить нам то, что мы потеряли, что мы теряем каждую минуту Может когда-то мы и могли утешиться игрушками и нарядами, что ты приносила в нашу тюрьму, но сейчас мы стали старше, и подарков уже недостаточно!

— Кристофер, ну пожалуйста, — взмолилась она и, с трудом взглянув на близнецов, тотчас отвела глаза. — Пожалуйста, не говори со мной так, как будто ты больше не любишь меня. Я этого не вынесу.

— Я люблю тебя, — был его ответ. — Но я заставляю себя все еще любить тебя, вопреки тому, что ты делаешь. Я должен любить тебя. Мы все должны любить тебя и верить тебе, и думать, что ты действуешь в наших интересах. Но взгляни на нас, мама, и постарайся увидеть нас такими, какие мы есть на самом деле. Кэти чувствует, и я чувствую, что ты закрываешь глаза на то, что с нами делаешь. Ты приходишь к нам сияющая и соблазняешь наши глаза и уши радужными надеждами на будущее, но ничего никогда не сбывается. Когда-то давно, когда ты впервые рассказала нам об этом доме и своих родителях, ты сказала, что нас запрут всего на одну ночь, потом ты превратила это в несколько дней, затем в несколько недель, в несколько месяцев, и вот два года прошло, а мы все еще ждем, когда умрет старик, который может и никогда не умрет, так как искусные доктора все время оттаскивают его от могилы. Эта комната не улучшает наше здоровье, разве ты не видишь этого?

Он почти кричал, его мальчишеское лицо покраснело, он дошел до предела. Я думала, я никогда не доживу до дня, когда он нападет на нашу мать — свою обожаемую мать.

Его громкий голос должно быть напугал его самого, потому что он понизил тон и заговорил более спокойно, но все равно его слова ударяли, словно пули.

— Мама, неважно, унаследуешь ты или нет огромное состояние отца, мы хотим прочь из этой комнаты! Не на следующей неделе, не завтра, а сегодня. Сейчас! Сию’ минуту! Ты дашь мне ключ, и мы уйдем далеко прочь. А ты можешь посылать нам деньги, если тебя это заботит, или не посылать, как хочешь, и тебе нет нужды видеться с нами, если таков твой выбор. И это решит все твои проблемы, мы исчезнем из твоей жизни, и твой отец никогда не узнает, что мы существуем, и все, что он тебе оставит, будет принадлежать только тебе.

Мама побледнела от шока. Я сидела на своем стуле, и мой ленч был наполовину съеден. Мне было жаль ее, но свое сострадание я расценивала как предательство. Я закрыла дверь, плотно захлопнула ее, думая о тех двух неделях, когда мы голодали, четыре дня ничего не ели, кроме крекеров и сыра, три дня были совсем без еды, имея только воду для питья. А потом избиения, смола у меня в волосах, но больше всего вспоминалось то, как Крис разрезал свою кисть, чтобы напоить близнецов своей питательной кровью.

И то, что Крис сказал, и как он это сказал, сурово и решительно, было, по большей части, делом моих рук.

Я думаю, она догадалась об этом, потому что кинула на меня острый ранящий взгляд, полный обиды.

— Не говори мне ничего больше, Кристофер. Ведь ясно видно, что ты сейчас не в себе.

Вскочив на ноги, я шагнула в его сторону.

— Взгляни на нас, мама. Замечаешь наш прекрасный, здоровый цвет лица, почти как у тебя? Подольше посмотри на своих младшеньких. Они не выглядят хрупкими, не так ли? Их пухлые щечки совсем не похудели, разве не так? И волосы у них не тусклые, правда? Их глаза — они же не потемнели и не провалились, не так ли? Ты смотришь и все замечаешь, ты ведь видишь, как они подросли, какое у них цветущее здоровье? Если уж тебе не жалко Кристофера и меня, пожалей хоть их.

— Хватит, — завопила она, спрыгивая с кровати, где она сидела, а мы все толпились тесно вокруг нее, как бывало прежде. Она круто повернулась на каблуках, чтобы не видеть нас. Задыхаясь от рыданий, она закричала:

— Вы не имеете права разговаривать со своей матерью таким тоном. Да если бы не я, вы все давно бы голодали на улице.

Ее голос сорвался. Она обернулась по сторонам, бросив на Криса призывный и удрученный взгляд.

— Разве я не делала все что могла, ради вас? Где я повела себя неправильно? Чего вам недостает? Вы знали, что так будет до тех пор, пока не умрет ваш дед. И вы согласились остаться здесь, пока он не умрет. Я сдержала слово. Вы живете в теплой, безопасной комнате. Я приношу вам все самое лучшее — книги, игрушки, игры, лучшие наряды, какие можно купить за деньги. У вас есть хорошая еда, телевизор.

Теперь она повернулась к нам полностью, разведя широко руки в просительном жесте, изображая готовность упасть на колени и обратив умоляющие глаза на этот раз ко мне.

— Послушайте же: ваш дед теперь настолько болен, что он прикован к постели навесь день. Ему даже не разрешают сидеть в кресле-каталке. Доктора говорят, что он не протянет долго, несколько дней или максимум несколько недель. В тот день, когда он умрет, я сама поднимусь к вам и отопру вашу дверь и сведу вас вниз по ступенькам. У меня будет достаточно денег, чтобы послать вас всех четырех в колледж, а тебя, Крис, в медицинскую школу. А ты, Кэти, ты сможешь снова брать уроки балета. Я найду Кори лучших учителей музыки и для Кэрри сделаю все, что она пожелает. И вы собираетесь зачеркнуть эти годы, когда вы столько страдали и терпели, не дождавшись награды — и именно теперь, когда вы почти достигли цели! Вспомните, как вы часто смеялись и говорили о том, что бы вы сделали, получив столько денег в наследство, что не придумаешь, на что их и истратить. Припомните все наши планы… наш дом, где мы могли бы снова жить все вместе. Не бросайте это все в тот самый момент, когда мы вот-вот победим, из-за того, что у вас недостает терпения продержаться еще чуть-чуть. Вы говорите, я развлекалась, пока вы страдали! Да, это так. Но я и заплачу за это все десятикратно!

Должна признать, что я была тронута, и мне уже хотелось отказаться от недоверия. Я склонялась к тому, чтобы поверить ей вновь, однако в глубине души жил смертельный страх и подозрение, что она опять врет. Разве она не говорила с самого начала о том, что ее отец при последнем издыхании… годы и годы он был при последнем издыхании!

Не крикнуть ли тебе в лицо, мама, что мы не верим тебе больше?

Я хотела так ранить ее, чтобы она истекла кровью от этой раны, узнав, как мы страдали от наших слез, изоляции, одиночества, не говоря уже о наказаниях. Но Крис смотрел на меня угрожающе, и я устыдилась. Значит, я не могу поступать по-рыцарски, как он? Смогу ли я открыть рот, не обращая на него внимания, и прокричать о том, как бабушка наказывала нас по пустякам? По непонятным причинам я промолчала. Может быть мне хотелось защитить близнецов, они и так знали слишком много. Может быть я ждала, пока Крис заговорит первый.

Он стоял и пристально смотрел на нее с мягким состраданием, забывая и смолу в моих волосах, и недели без пиши, и тех мертвых мышей, которых он так вкусно готовил с солью и перцем, и даже избиения. Он стоял рядом со MHOIJ, его рука слегка касалась моей. Он весь дрожал в нерешительности, в глазах его была мука надежды и отчаяния, и в этот момент он увидел, что наша мать заплакала.

Близнецы подползли поближе и уцепились за мою юбку, когда мама рухнула на ближайшую кровать, рыдая и колотя кулаками по подушке, совсем как ребенок.

— Ах, какие вы бессердечные и неблагодарные дети, — причитала она жалобно. — Что вам стоит сделать это для меня, вашей собственной матери, для единственного человека в мире, который вас любит! Заботится о вас! Я пришла к вам такая радостная, я была так счастлива вернуться к вам, я спешила сообщить вам добрые вести, чтобы мы порадовались всей семьей! А вы? Вместо этого вы напали на меня с обвинениями. Как это несправедливо! Чего мне стыдиться? Ведь я делаю как лучше, а вы все равно не верите мне!

Она словно опустилась до нашего уровня, плача и уткнувшись в подушку, совсем как я несколько лет назад и как Кэрри только сегодня утром.

И тотчас помимо своей воли мы с Крисом были поражены раскаянием и жалостью. Все, что она говорила, было чистой правдой. Конечно же, именно она — тот единственный человек, который любит нас и заботится о нас, и в ней наше спасение, и наша жизнь, и наше будущее, и наши мечты.

Мы подбежали к ней, Крис и я, и обняли изо всех сил, умоляя о прощении. Близнецы не произнесли ни слова, только смотрели.

— Мама, ну пожалуйста, не плачь! Мы не хотели обидеть тебя! Нам только жаль, честное слово! Мы останемся. Мы верим тебе. Наш дед уже почти что умер, ведь должен же он когда-нибудь умереть, правда?

Но она рыдала и рыдала так безутешно!

— Поговори с нами, мама, ну пожалуйста! Расскажи нам твои добрые вести. Мы все хотим знать, хотим порадоваться вместе с тобой. Мы наговорили тебе всякой всячины потому, что ты покинула нас и не сказала зачем. Мама, ну пожалуйста, пожалуйста, мама.

Наши просьбы, наши мольбы и слезы наконец тронули ее. Кое-как она села и промокнула глаза белым льняным носовым платочком, обшитым по краям пятью дюймами прекрасных кружев и с монограммой буквы «С».

Она оттолкнула Криса и меня, отстранила наши руки, едва касаясь, словно они жгли ее, и встала на ноги.

Теперь она избегала смотреть нам в глаза, в наши умоляющие, взывающие о помощи, заискивающие глаза.

— Откройте эти подарки, которые я выбирала с такой любовью, — сказала она холодно, но в голосе все еще слышались подавленные рыдания. — А потом скажите, думаю я о вас, люблю вас или нет. Скажите мне потом, что мне наплевать на ваши нужды и интересы, что я не стремлюсь удовлетворить малейшую вашу прихоть. Скажите мне тогда, что я думаю только о себе и не забочусь о вас.

На ее щеках остались темные подтеки размазанной косметики. С губ стерлась яркая губная помада. Волосы, обычно уложенные аккуратной шапкой, были растрепаны в полнейшем беспорядке. Она явилась к нам в комнату как некое видение совершенства, теперь же она скорее напоминала сломанный манекен.

Но почему мне все время казалось, что она только актриса, играющая роль, которая ее стоила? Она смотрела на Криса, не обращая ни малейшего внимания на меня. А близнецы — да они могли бы с таким же успехом находиться в Тимбукту, так мало ее волновало их благополучие и чувства.

— Скоро твой день рождения, Кристофер, и я заказала тебе новый комплект энциклопедии, — она перевела дыхание, все еще легко касаясь своего лица и стараясь стереть пятна косметики. — Именно такой комплект ты всегда хотел — просто уникальный, отлично изданный, в переплете из настоящей красной кожи, с золотым тиснением 24-й пробы и с обложкой в полдюйма толщиной. Я пошла прямо в издательство и заказала его специально для тебя. Они внесли в список твое имя и дату, но они пришлют ее не сюда, а то увидит кто-нибудь.

Она сглотнула с видимым усилием и убрала свой нарядный носовой платок.

— Я столько думала, какой подарок тебе понравится, ведь я всегда дарю тебе что-нибудь, что пригодится для твоего образования.

Кажется, Крис был ошарашен. Игра противоречивых чувств на его лице отразилась в его взгляде — смущенном, растерянном, изумленном и похоже беспомощном. Боже, как же он любил ее, даже после всего, что она сделала.

Я была настроена решительно и определенно. Я пылала гневом. Теперь она вытащила на свет Божий эту уникальную, кожаную энциклопедию, отделанную золотом, которое годилось бы кому-нибудь на зубы! Такие книги, должно быть, стоят больше тысячи долларов, может быть, две или три тысячи! Почему же она не отложила эти деньги, чтобы забрать нас отсюда? Я хотела завопить, как Кэрри, от такой несправедливости, но тут увидела, что в голубых глазах Криса что-то потухло, и это заткнуло мне рот. Он всегда мечтал о такой уникальной энциклопедии в красной кожаной обложке. И она уже ее заказала, а деньги сейчас для нее ничего не значат, ведь дед и правда может умереть не сегодня —завтра, а значит, ей не надо будет ни платить за квартиру, ни покупать дом.

Она почувствовала, что я сомневаюсь. Мама подняла голову высоко, как королева и направилась к двери. Мы еще не открыли свои подарки, но она не осталась посмотреть, понравятся ли они нам. Я ненавидела ее, но почему же тогда вся моя душа исходила слезами? Я больше не любила ее… нет, не любила.

Когда она подошла к двери и открыла ее, то сказала.

— Когда вы подумаете и поймете, какую боль вы причинили мне сегодня, когда вы будете снова относиться ко мне с любовью и уважением, вот тогда я приду. Не раньше.

Итак, она пришла.

Итак, она ушла.

Итак, она была способна прийти и уйти вновь, даже но дотронувшись до Кори и Кэрри, не поцеловав их, не поговорив с ними, едва взглянув на них.

Я знала, почему она не могла смотреть на них, не могла видеть во что обошлась близнецам ее погоня за богатством.

Они соскочили со стола и подбежали ко мне, цепляясь за мои юбки и заглядывая мне в лицо. Их маленькие личики выражали тревогу, и они внимательно вглядывались в мое лицо, если я счастлива, то значит, и они могут быть счастливы тоже. Я встала на колени, расточая им ласки и поцелуи, чего не удосужилась сделать она, или она просто не могла ласкать того, кого так обездолила.

— Мы, наверное, выглядим смешно? — спросила Кэрри обеспокоенно, а ее ручки щипали меня.

— Нет, конечно же, нет. Вы с Кори просто немного бледные, вы ведь так долго без свежего воздуха.

— Мы сильно выросли?

— Да, да, конечно. — Я улыбнулась, скрывая свою ложь.

Притворясь веселой, с этой фальшивой улыбкой на лице, которую я надела на себя, как маску, я села на пол с близнецами и Крисом, и мы все четверо принялись разворачивать наши подарки, как будто в Рождество. Все было так красиво завернуто в дорогую бумагу или в золотую и серебряную фольгу и перевязано огромными шелковыми бантами всех цветов. Разрывая бумагу, развязывая банты и ленты, открывая крышки коробок, вытаскивая изнутри ткани… мы увидели чудесные наряды для каждого из нас. Глядите, новые книжки, ура! Посмотрите, новые игрушки, игры, головоломки, ура! Это мне, о, а это мне, вот эта большая —пребольшая коробка сладостей из кленового сахара, они сделаны точно по форме листьев! Здесь перед нами была представлена воочию ее забота о нас. Должна признать, она знала нас хорошо, наши вкусы, наши хобби — все, кроме наших размеров. Этими подарками она расплатилась с нами за все эти долгие, вычеркнутые из жизни месяцы, когда мы были оставлены на попечение злобной бабушки, которая куда охотнее увидела бы нас мертвыми и похороненными. И она знала, какая у нее мать — знала! Этими играми и головоломками она хотела откупиться от нас, выпросить наше прощение, потому что в глубине сердца она понимала, какое ужасное дело творит.

Этим кленовым сахаром она надеялась извлечь горечь одиночества из наших ртов, сердец и голов. Очевидно, в ее представлении мы все еще были глупые дети, хотя Крису уже пора бриться, а мне носить лифчик… все еще дети… и она всегда будет считать нас детьми, это ясно хотя бы по обложкам книг, которые она нам принесла. «Гномы». Да я читала это сто лет тому назад. Сказки братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена — мы знаем их наизусть. А это что? Опять Джейн Эйр? Хоть бы записывала, что ли, какие книги у нас есть, и что мы уже прочитали.

Я заставляла себя улыбаться, пока натягивала на Кэрри красное платье и завязывала ей волосы пурпурной лентой. Теперь она была одета по своему вкусу, в свои любимые тона. Я надела ей на ноги пурпурные носочки и новые белые тапочки.

— Ты выглядишь прекрасно, Кэрри.

Как бы она ни выглядела, она была так счастлива нарядиться, как большая, в яркие, с королевской пышностью раскрашенные одежды.

Потом я помогла Кори надеть ярко-красные шорты и белую рубашку с вышитой на кармане красной монограммой, а галстук ему повязал Крис, которого научил этому папа когда-то давным-давно.

— Теперь тебя одеть, Кристофер? — спросила я саркастически.

— Если таково твое сердечное желание, — ответил он зло, — то можешь даже содрать с меня кожу.

— Фу, как вульгарно.Кори получил новый инструмент — сверкающее банджо! Ей-богу, что за день! Он всегда хотел банджо! Значит, она помнила. Глаза его горели. «Ах, Сюзанна, не плачь обо мне, я еду в Луизианну, и мое банджо со мной…»

Он играл мелодию, а Кэрри пела. Это была одна из его любимых песенок и единственная, которую он умел играть на гитаре, хотя и всегда фальшивил. На банджо она звучала правильно, как следует. Бог наградил Кори волшебными музыкальными пальцами.

Бог наградил меня тяжкими мыслями, которые отравляли любую радость. Что толку в красивых нарядах, если их никто не видит? Я жаждала тех вещей, которые нельзя ни завернуть в нарядную бумагу, ни перевязать шелковыми лентами, ни положить в коробку из фирменного универмага. Я жаждала тех вещей, которые нельзя купить за деньги. Она хоть заметила, что волосы у меня выстрижены на макушке? Заметила, как мы исхудали? Или она считает, что мы вполне здоровы вот с этой тонкой и бледной кожей? Горькие, отвратительные мысли теснились в моей голове, пока я засовывала сладкие листики кленового сахара в нетерпеливые рты Кори и Кэрри, а затем и себе в рот.

Я внимательно рассмотрела красивые наряды, предназначенные для меня. Голубое бархатное платье, его бы на вечеринку. Розово-голубая ночная сорочка, пеньюар и комнатные туфли, все в одном стиле. Я сидела так, ощущая сладость на языке и словно острый кусок железа в горле. Энциклопедия! Мы что, останемся здесь навсегда? Однако, кленовый сахар всегда был моим любимым лакомством. Она принесла эту коробку сладостей для меня, именно для меня, а я с трудом смогла проглотить только один кусочек. Они сидели на полу, Кори и Кэрри, Крис, положив коробку перед собой, и пожирали сахар, кусок за куском, смеющиеся и довольные.

— Оставьте хоть кусочек про запас, — сказала я с горечью. — Быть может, вы еще долго не увидите конфет.

Крис взглянул на меня, его голубые глаза сияли от счастья. Ясно как день, что ему было достаточно одного единственного короткого визита мамы, чтобы он снова верил и был предан ей, как прежде. Как он не понимал, что за всеми этими подарками она прячет тот факт, что мы ее больше не интересуем? Почему он не видит так же ясно, как я, что для нее мы уже не такая реальность, как были прежде? Мы что-то вроде тех неприятных предметов, о которых люди не любят говорить, вроде мышей на чердаке.

— Сиди и изображай немую, — сказал мне Крис, весь сияя от счастья. — Отказывайся от сладостей, пока мы втроем набиваем полные рты, а то еще спустятся с чердака мыши и съедят все за нас. Кори, Кэрри и я отчистили свои зубы добела, пока ты тут сидишь и плачешь, жалеешь саму себя и воображаешь, что своим самопожертвованием ты можешь хоть что-то изменить. Давай, Кэти! Плачь! Изобрази мученицу! Страдай! Бейся головой об стену! Вопи погромче! А мы все равно останемся здесь, пока не умрет наш дед, и все сладости кончатся, кончатся, кончатся!

Как я ненавидела его насмешки! Я вскочила на ноги, отбежала в дальний угол комнаты, повернулась к ним спиной и принялась напяливать на себя свои новые наряды. Три красивых платья, одно за другим, я рывками натягивала через голову. Они все легко застегивались на талии и свободно прилегали к ней, но, как я не старалась, молния не сходилась на спине, потому что мешал мой бюст! Я стягивала платья и рассматривала корсажи в поисках вытачек. Нигде ни одной! Она покупала для меня детские платьица

— глупые девчоночьи одежки, которые прямо-таки вопят о том, что ничего-то она не видит! Я бросила эти несчастные платья на пол и принялась ожесточенно топтать голубой бархат, так что его никогда уже не примут обратно в универмаг.

А там на полусидел Крис с близнецами и чертовски зло и вульгарно смеялся своим очаровательным мальчишеским смехом. Он был сильнее меня, ведь я позволяла ему смеяться надо мной.

— Набросай-ка списочек заказов в магазин, — шутил он. — Пора тебе носить бюстгалтеры, а не брыкаться, как норовистая лошадка, а на этот случай закажи себе, кстати, и уздечку.

Я готова была залепить пощечину в его ухмыляющееся лицо. Живот у меня был совсем впалый, и если ягодицы округлились и оформились, то скорее от упражнений, нежели от жира.

— Заткнись, — заорала я. — С какой стати буду я писать и подавать маме список заказов? Разве она не знает, какая у меня одежда, и что мне нужно, если она действительно хоть раз на меня взглянула? Откуда я знаю какой номер бюстгалтера мне нужен? И не нужна мне уздечка? Тебе самому нужен жокейский хлыст и немного здравого смысла, который не придет в голову из книг!

Я смотрела на него и была счастлива, видя его ошеломленное лицо.

— Кристофер, — вопила я вне себя. — Иногда я ненавижу маму! И не только ее, иногда и тебя тоже. Иногда я всех ненавижу, а себя больше всего! Иногда мне хочется, чтобы я умерла! Я думаю, для нас всех было бы лучше умереть, чем быть здесь заживо погребенными! Как будто мы живые и говорящие гниющие овощи, копошащиеся в погребе.

Мои тайные мысли вырвались, выплеснулись на них как помои и заставили обоих моих братьев поморщиться и побледнеть. А моя сестренка стала как будто еще меньше, сжавшись в комочек и начиная дрожать. И чуть только эти злые слова вырвались из моего рта, я пожалела о сказанном. Как хотела бы я вернуть их обратно!

Я резко обернулась и побежала к туалету. Скорее, скорее к высокой красивой двери, ведущей вверх на чердак!

Когда мне было больно, а это бывало часто, я прибегала сюда, к музыке, костюмам и балетным тапочкам, в которых я могла закружиться, завертеться и вытанцевать из себя прочь все заботы. И где-то там, в этой малиновой небывалой стране, где я выделывала свои безумные пируэты в диких и сумасшедших усилиях истощить себя до полной бесчувственности, я видела того человека, всегда в тени и в отдаленности, наполовину скрытого за белоснежными колоннами, устремленными прямо в фиолетовое небо. И он танцевал вместе со мной, всегда в отдалении, хотя я так сильно стремилась приблизиться к нему, прильнуть к его рукам, которые защитили бы и поддержали бы меня. Я знаю, только с ним я нашла бы, наконец, мир, покой и любовь.

И тут, вдруг, музыка оборвалась. Я снова очутилась на пыльном и душном чердаке, моя правая нога была неловко подвернута. Я упала! Когда я с трудом поднялась на ноги, то едва смогла идти. Мое колено было так разбито, что совсем другие слезы, слезы боли, навернулись мне на глаза. Я проковыляла через чердак и класс, не заботясь о своем поврежденном колене. Я пошире открыла окно и спустилась на черную крышу. Стараясь не задеть колено, я спустилась по крутому скату крыши вплоть до самого края с приподнятым желобом водостока. Плача от жалости к самой себе и ничего не видя от слез, я закрыла глаза и на какое-то время потеряла чувство равновесия. Через минуту все будет кончено. Я свалюсь вниз на колючие кусты роз.

Бабушка и мама смогут заявить, что какая-то странная молодая идиотка забралась к ним на крышу и случайно упала вниз. А мама заплачет, когда увидит меня мертвую и разбитую, лежащую в гробу прямо в голубом трико и балетной пачке. Тогда она, наконец, поймет, что она сделала, и захочет вернуть меня, она откроет дверь и освободит Криса и близнецов, чтобы они снова жили настоящей жизнью.

Это была золотая сторона той медали, которую мне вручат за самоубийство. Но я не должна была повернуть ее другой стороной и посмотреть, что же на обороте. Что будет, если я не умру? Предположим, розовые кусты спружинят, приняв на себя тяжесть моего тела, и я останусь до конца дней своих искалеченной и изуродованной?

Или вдруг я действительно умру, но мама не будет рыдать, жалеть меня и биться в отчаянии, а будет только рада избавиться от меня, как от чумы? Как тогда Крис и близнецы выживут без моей заботы? Кто будет матерью для малышей, кто станет ласкать их с такой нежностью, которая иногда распространялась и на Криса? Кто кроме меня? А Крис — может быть, он думает, что я ему на самом деле не нужна, что книжки и новая уникальная, в красной коже с золотым тиснением полная энциклопедия заменят ему меня целиком? Когда он наконец поставит звание доктора после своей фамилии, он, должно быть, получит удовлетворение на всю оставшуюся жизнь. Ему хватит этого для счастья? Нет, когда он станет, наконец, доктором, ему это не доставит удовольствия, я знаю, если я не буду присутствовать при этом тоже. Итак, я спаслась от смерти благодаря своей способности учитывать обе стороны медали.

Я отползла от края крыши, чувствуя себя глупой малышкой и все еще плача. Мое колено было страшно разбито.

Я ползком поднялась по крыше в одно укромное место у задней трубы, где два ската крыши встречались, образуя безопасный уголок. Я легла там на спину и уставилась в равнодушное, безразличное к моим бедам небо. Я сомневалась, живет ли там Боги все его небесное воинство. Нет, Бог и райское блаженство были внизу, там, на земле, в садах и лесах, в парках, на морских побережьях, на озерах, в горах, у этих людей, которые вольны идти куда глаза глядят. А ад был здесь, со мною, неустанно преследующий меня, старающийся поглотить меня и превратить в то, чем считала меня моя бабушка — в дьявольское отродье.

Я лежала на этой жесткой и холодной, крытой шифером крыше до темноты, пока не вышла луна и звезды не засверкали на меня гневно, точно они знали, кто я и что я. На мне был только балетный костюм, трико и одна из этих глупых гофрированных балетных пачек. Гусиная кожа покрыла мои руки, а я все еще обдумывала планы мести тем, кто изгнал меня из рая на земле в ад на крыше и сделал из меня то, чем я стала за этот день. Я тешила себя мыслью, что придет день, когда обе они, и мать и бабушка, будут у меня в руках, а я буду щелкать кнутом, расплескивать смолу и выдавать им еду по своему усмотрению. Я старалась точно обдумать все, что сделаю с ними. Что будет справедливым возмездием за их жестокость? Может быть, запереть их, выбросить ключ и оставить их так голодать, как голодали мы? Слабый звук раздался в темноте и разогнал мои мысли. Во мраке наступающего вечера Крис нерешительно звал меня по имени. Только мое имя, ничего больше. Я не отвечала, он мне был не нужен, мне никто был не нужен. Он не понял меня, отпустил меня, и он не нужен мне теперь, никогда не будет нужен.

Тем не менее он подошел и лег рядом. Он принес с собой теплый шерстяной жакет, в который завернул меня, не говоря ни слова. Как и я, он уставился в холодное неприступное небо. Продолжительное, угрожающее молчание легло между нами. На самом деле не было ничего такого, за что я могла ненавидеть Криса, и мне так хотелось повернуться на бок, сказать ему это и поблагодарить за теплый жакет, но я не могла вымолвить ни слова. Я хотела объяснить ему, как мне жаль, что я накинулась на него и близнецов, хотя, видит Бог, никто из нас не должен враждовать. Мои руки, дрожащие под теплой тканью жакета, так и тянулись обнять его и утешить, как он часто утешал меня, когда я просыпалась от ночных кошмаров. Но все, что я могла делать, лежа так, это надеяться, что он поймет, в каких невыносимых тисках бьется моя душа.

Он всегда умел первым поднять белый флаг, за что я ему бесконечно благодарна.

Странным, хриплым и напряженным голосом, как будто страшно издалека, он сказал мне, что он и близнецы пообедали, но оставили мне мою долю.

— И мы только притворялись, что съели все сладости, там еще полно осталось.

Сладости. Он говорит о сладостях. Он все еще в том детском мире, где сладости могут остановить слезы? Я выросла, стала старше его и потеряла способность к детским восторгам. Я хочу того, чего хочет каждая девочка-подросток — свободно развиваться и стать женщиной, свободно управлять своей жизнью!

Но когда я попыталась объяснить ему это, голос мой прервался от слез.

— Кэти… что ты сказала… никогда больше не говори таких безобразных, безнадежных слов.

— Но почему? — я была поражена. — Каждое мое слово — правда. Я только выразила, что чувствую в душе, и то, что ты чувствуешь тоже, я уверена, то, что ты прячешь от самого себя. Но если ты будешь держать это про себя и не выплеснешь наружу, все это превратится в кислоту и разъест тебя изнутри.

— Ни разу в жизни я не хотел умереть, — вскричал он тем же хриплым голосом, в котором все еще чувствовался холод. — Никогда не говори такие вещи и даже не думай о смерти! Конечно, бывали и у меня сомнения и подозрения в душе, но я всегда улыбался, смеялся над ними и заставлял себя верить, потому что я хочу выжить! Если ты наложишь на себя руки, то я тоже не смогу жить без тебя, и близнецы последуют за нами, потому что кто же будет тогда их матерью?

Это рассмешило меня. Я засмеялась тяжелым, ломким смехом, так смеялась наша мать, когда ей было горько.

— Как, глупышка Кристофер, разве ты забыл, что у нас есть наша дорогая, любимая, заботливая мамочка, которая прежде всего думает о нас? Уж она-то позаботится о близнецах.

Крис повернулся ко мне и обхватил меня за плечи.

— Ненавижу, когда ты говоришь так, как она говорит порою. Думаешь, я не знаю, что ты больше мать для близнецов, чем она? Думаешь, я не видел, что близнецы глазели на свою мать, как на чужую? Кэти, я не слепой и не глупец. Я знаю, мама прежде всего заботится о самой себе, а потом уже о нас.

Старая как мир луна освещала застывшие в его глазах слезы. Его голос звучал твердо, приглушенно и глубоко.

Все это он сказал так спокойно, без горечи, только с сожалением, вот так спокойно и бесчувственно доктор говорит пациенту о его неизлечимой болезни.

Вот когда это открылось мне, как катастрофа, как наводнение: я любила Криса, и он был моим братом. Он делал меня целостной, давая мне то, чего во мне не доставало, например, стабильность. Когда я готова была нестись бешено и неистово, он умел все поставить на свои места, и что за идеальный путь возвращения в реальность, к матери, к бабушке и деду.

Нет, Бог не увидит. Он закрыл глаза на все в тот день, когда Иисус был распят на кресте.

Но там, наверху, был отец, и он смотрел на нас вниз, и я съежилась от стыда.

— Посмотри на меня, Кэти, пожалуйста, посмотри.

— Я ничего не имела в виду, Крис, правда ничего. Ты же знаешь, какая я сентиментальная, я хочу жить, как все этого хотят, но я так боюсь, что что-нибудь ужасное может случиться с нами, все время боюсь. И я говорила эти ужасные слова, просто чтобы встряхнуть вас, чтоб вы поняли. Ох. Крис, я просто до боли хочу быть с другими людьми, со множеством других людей. Я хочу видеть новые лица, новые помещения. Я до смерти боюсь за близнецов. Я хочу ходить по магазинам, скакать на лошади и делать все, чего мы здесь лишены.

В темноте, на холодной крыше, мы ощупью нашли друг друга. Мы слились воедино, сердца наши стучали друг против друга. Мы не плакали и не смеялись. Разве мы не пролили уже океан слез? И они не помогли. Разве мы не вознесли уже миллионы молитв, а избавление так и не пришло? Но если слезы не помогли и молитвы не были услышаны, как могли мы добиться, чтобы Бог обратил к нам свою милость?

— Крис, я уже говорила, и я снова говорю. Мы должны сами проявить инициативу. Ведь папа говорил, Бог помогает тому, кто сам себе помогает.

Он прижался ко мне щекой, и прошло немало времени, прежде чем он отозвался.

— Я подумаю над этим, хотя, как мама говорит, счастье может привалить в любой день.

Оглавление

Обращение к пользователям