МАМОЧКИН СЮРПРИЗ

Каждый день из тех десяти, что прошли, прежде чем мама пришла к нам снова, мы с Крисом размышляли часами, зачем же все-таки она уезжала в Европу так надолго, и больше всего вот над чем — что за добрые вести должна была она нам сказать?

Эти десятидневные размышления были чем-то вроде дополнительного наказания. И наказанием было сознавать, что она сейчас здесь, в этом доме, и все равно игнорирует нас и держит взаперти, словно мы и вправду только мыши на чердаке.

Поэтому, когда она наконец, долгожданная, появилась, мы были подчеркнуто предупредительны и больше всего боялись, что она больше никогда не придет, если Крис или я будем проявлять враждебность или повторим свои требования выпустить нас. Мы были тихими, кроткими и покорными судьбе. Мы не могли даже бежать, сделав веревочную лестницу из простыней — ведь близнецы впадали в истерику при любой попытке вывести их на крышу.

Поэтому мы улыбались маме и не произнесли ни слова жалобы. Мы не спросили, как она могла снова наказать нас и не приходить еще десять дней после тех месяцев, что мы провели без нее в неведении. Мы довольствовались тем, что она пожелала сообщить нам. Мы были такими, какой она была когда-то со своим отцом — ее послушными, кроткими и пассивными детьми.

И больше того, именно такими мы ей и нравились. Мы были снова ее милыми, ее любящими, ее собственными «дорогушами».

И вот теперь, когда мы стали такими хорошими, милыми, такими податливыми, такими уважающими ее и доверчивыми, она решила, что настал момент произвести фурор.

— Дорогие мои, порадуйтесь за меня! Я так счастлива! — она рассмеялась и свернулась в клубок, как кошка, обнимая саму себя руками, млея от любви к своему собственному телу, по крайней мере так показалось мне. — Угадайте, что случилось, а ну, угадайте!

Крис и я переглянулись.

— Наш дедушка скончался? — осторожно предположил он, а мое сердце в это время плясало, готовое подпрыгнуть и в самом деле выскочить из груди, если она сообщит нам такую радостную новость.

— Его забрали в больницу? — спросила я после секунды раздумья.

— Нет. Я теперь уже не ненавижу его так, как прежде, поэтому я не пришла бы к вам разделить радость по поводу его кончины.

— Тогда что же ты не скажешь нам просто о своих добрых вестях, — сказала я, упав духом. — Мы никогда не сможем угадать, ведь мы теперь ничего больше не знаем о твоей жизни.

Она не обратила внимания на то, что я имела в виду, и восторженно продолжала:

— Причина, по которой я так долго пропадала и которую так трудно оказалось мне объяснить, причина эта заключается в том, что я вышла замуж за чудесного человека, адвоката по имени Барт Уинслоу. Он вам понравится. Он вас всех полюбит. Он темноволосый и такой красивый, высокий, с атлетической фигурой. И он любит ходить на лыжах, как ты Кристофер, и играет в теннис, ах, он такой же замечательный и блестящий, как ты, дорогой, — она смотрела на Криса, конечно. — Он очарователен, и все любят его, даже мой отец. Мы провели наш медовый месяц в Европе, и все те подарки, что я вам привезла — они из Англии, Франции, Испании и Италии.

И она снова и снова распространялась о своем новом муже, в то время как мы с Крисом сидели молча.

С той Рождественской ночи мы с Крисом не раз слышали голоса подозрений. Как бы ни были мы тогда молоды, мы были достаточно мудры, чтобы понимать: молодая красивая женщина, которой нужен мужчина, как нашей матери, и не подумает надолго оставаться вдовой. Но поскольку прошло уже почти два года, а свадьбы не было, мы имели некоторые основания полагать, что тот красивый темноволосый мужчина с большими усами не имел для мамы никакого значения, как прошедший маскарад — так просто один поклонник среди многих. И в самой глубине наших глупых сердец мы уверяли себя, что она будет вечно верна нашему умершему отцу — тому белокурому и голубоглазому, похожему на греческого бога отцу, которого она, должно быть, полюбила безо всякой причины, раз ради него она пошла на такое — на брак с близким родственником.

Я закрыла глаза и попыталась не слышать ее ненавистный голос, рассказывающий нам о другом мужчине, занявшем место нашего отца. Теперь она жена другого человека, совершенно другого типа, и он разделил с ней ложе и спит с нею теперь, и мы будет видеть ее еще меньше, чем прежде. О, Боже правый, как долго это будет продолжаться, как долго?

Ее новости и голос породили в моей душе маленькую серенькую птичку паники, которая металась у меня под ребрами, как в клетке, желая вырваться, вырваться на свободу!

— Пожалуйста, — умоляла мама, стараясь своими улыбками и смехом, радостью и счастьем разогреть ту ледяную атмосферу, в которой была встречена ее новость. — Постарайтесь понять меня, порадоваться за меня. Я любила вашего отца, вы знаете это, а мне нужен был кто-то, кого бы я любила, и кто любил бы меня.

Я видела, Крис открыл рот, чтобы сказать, что он любит се, что мы все любим ее, но он сомкнул губы, осознав, как и я, что она говорит не о той любви, которую могут дать дети. И я не любила ее больше. Я была даже не уверена, что она мне хоть чуть-чуть нравится, но я смогла улыбнуться и притвориться, и произнести эти слова, просто чтобы не напугать близнецов.

— Да, мама, я рада за тебя. Это прекрасно, что ты нашла кого-то, кто будет любить тебя снова.

— Он давно был влюблен в меня, Кэти, — заторопилась она, ободренная, и улыбаясь доверительно, как прежде. — Хотя он и был раньше убежденным холостяком. Ему было нелегко признать, что он нуждается в жене. А ваш дедушка никогда не хотел, чтобы я выходила замуж во второй раз, просто в наказание за то зло, которое я совершила, вступив в брак с вашим отцом. Но ему понравился Барт, и когда я стала умолять его, он наконец смягчился и сказал «да», так что я могла выйти замуж за Барта и все равно унаследовать его состояние.

Она помедлила, прикусив нижнюю губу. Затем нервно сглотнула. Ее беспокойные пальцы порхнули к горлу, затем нервно затеребили нитку настоящего жемчуга у нее на шее, и это все свидетельствовало о том, что женщина в расстроенных чувствах, да при этом еще улыбается, а как же.

— Конечно, я не люблю Барта, как любила вашего отца.

Ха! Как неубедительно она это сказала. Ее сияющие глаза и цветущий на щеках румянец свидетельствовали о любви, которая была чем-то большим, что знала она прежде. Я вздохнула. Бедный отец!

— Эти подарки, что ты нам привезла, мама, они не все из Европы или с Британских островов. Та коробка с кленовым сахаром, она ведь из Вермонта, правда? Вы что, и в Вермонте были? Он оттуда родом?

Ее смех прозвучал живо, радостно, открыто и даже слегка чувственно, как будто Вермонт значил для нее что-то.

— Нет, он не из Вермонта, Кэти. Но у него там живет сестра, и мы съездили к ней на уикэнд, когда вернулись из Европы, и вот там-то я и купила эту коробку, потому что я знаю, как ты любишь кленовый сахар. У него еще две сестры живут на юге. А сам он из маленького городка в Южной Каролине — Гренглинн или Грингленн, что-то в этом роде. Но он так долго жил в Новой Англии, где он закончил Юридическую Школу в Гарварде, что говорит он скорее как янки, чем как южанин. Ах, как красиво в Вермонте осенью, у меня буквально дыхание захватывало. Конечно, когда у тебя медовый месяц, не испытываешь большого желания общаться с людьми, так что мы совсем ненадолго заехали к его сестре, а большую часть времени проводили на пляже.

Она с трудом задержала взгляд на близнецах, буквально на одно мгновение, и ее пальцы вновь заплясали по нитке жемчуга, грозя разорвать ее. Но, кажется, ее настоящий жемчуг был крепче, чем ее поддельная доброта.

— Тебе понравились игрушечные лодочки, что я тебе привезла, Кори?

— Да, мама, — он ответил очень вежливо, глядя на нее своими большими, обведенными тенью глазами, как будто она была чужая.

— Кэрри, деточка, те маленькие куколки, я их подбирала для тебя в Англии, чтобы пополнить твою коллекцию. Я надеялась, что найду для твоего кукольного домика другую колыбельку, но, похоже, их больше не делают.

— Ничего, все в порядке, мама, — глядя в пол, отвечала Кэрри. —Крис и Кэти сделали мне колыбельку из картона, и она мне очень нравится.

О, Боже, неужели она не видит? Они же уже ее не признают. Они чувствовали себя с ней неудобно, как с чужой.

— Твой новый муж знает о нас? — спросила я, смертельно серьезная.

Крис наградил меня сердитым взглядом за этот вопрос, давая мне понять, что, конечно же, наша мать не может обманывать в таком вопросе и не сказать человеку, за которого вышла замуж, что у нее есть четверо спрятанных детей — это нечто такое, что только дьяволу и доступно.

Как будто тень омрачила счастье нашей мамочки и что-то больно ранило ее. Снова я спросила не то, что нужно.

— Нет еще, Кэти. Но как только умрет папа, я расскажу ему все о вас четверых. Я объясню ему каждую минуту, каждую деталь. Он поймет, он добрый и мягкий. Вот увидишь, он понравится вам.

Она говорила это уже не раз. Так вот еще чего ради придется нам дожидаться, когда умрет этот старик.

— Кэти, не смотри на меня так! Я не могла сказать Барту до свадьбы. Он ведь поверенный вашего деда. Я не могла позволить, чтобы он узнал о моих детях прежде, чем завещание будет прочитано, и я получу деньги на свое имя.

У меня на языке вертелись слова: мужчина должен знать, что у его жены четверо детей от первого брака. Ох, как мне хотелось сказать это! Но Крис посмотрел на меня многозначительно, а близнецы теснились рядом, согнувшись и уставившись в телевизор. И я не знала, сказать ли мне или промолчать. По крайней мере, пока молчишь, не наживешь врагов. Может быть, она по своему права.

Боже, пусть она будет права. Обнови мою веру, Боже. Дай мне поверить в нее снова. Дай мне уверовать, что она прекрасна не только телом, но и душой тоже.

Любовь. Как часто это слово встречается в книгах. Снова и снова. Вы можете быть богаты и здоровы, красивы и талантливы, но у вас нет ничего, если нет любви. Любовь меняет все вокруг, на смену обыденности приходит нечто головокружительное, всесокрушающее, пьянящее, очаровьшающее.

Это направило ход моих мыслей к тому дню в преддверии зимы, когда дождь хлестал по крыше, а близнецы сидели на полу в спальне перед телевизором. Крис и я были на чердаке, лежа бок о бок на старом матрасе у окна в классной комнате. Мы читали одну из тех старинных книг, что мама принесла нам из большой библиотеки внизу. Скоро чердак будет вновь отобран у нас студеной зимой, поэтому мы старались проводить там как можно больше времени, пока это было возможно. Крис любил пробежать страницу, а затем быстро перескочить на другую. Я же любила пройтись не спеша по прекрасной строчке, прочитывая некоторые дважды, а то и трижды. Мы не раз спорили по этому поводу.

Читай быстрее, Кэти. Ты что, хочешь выучить наизусть эти слова?

Но в этот день он был терпелив. Он ложился на спину, глядя в потолок, пока я проводила время, смакуя каждую так прекрасно написанную строчку, проникаясь духом викторианских времен, когда люд и носили такие нарядные одежды и говорили так элегантно, и так глубоко чувствовали любовь. С первого же отрывка эта история окутала нас обоих мистическим, романтическим очарованием. С каждой страницей мы все глубже медленно и подробно погружались в историю двух блистательных любовников по имени Лили и Раймонд, которые преодолевали немыслимые препятствия, чтобы достигнуть волшебной страны, где на пурпурной траве все мечты сбываются. Боже, как я желала, чтобы они нашли это место! Но затем открывалась вся трагедия их жизни. Представляете, оказывается, все это время они находились на этой самой особой траве! Все время были на ней и ни разу даже не взглянули вниз. Я ненавидела несчастливые концы! Я с досадой захлопнула книжку и швырнула ее о ближайшую стену.

— Что за дурацкая история, смешнее не придумаешь! — Я с упреком взглянула на Криса, как будто это он написал книжку. — Неважно, кого я полюблю, но надо же уметь прощать и забывать!

Я продолжала критиковать эту бедную книжку вместе с бурей, бушевавшей за стеной, погода и я неистовствовали в одном темпе.

— Ну почему они не написали как-то иначе? Неужели возможно, что двое интеллигентных людей витают в облаках и не осознают реальных событий, которые неминуемо ведут к несчастью? Никогда, никогда я не буду, такой же как Лили, да и Раймонд тоже! Дураки идеалисты, которым не хватает здравого смысла просто взглянуть себе под ноги!

Кажется, мой брат был поражен, что книжка так задела меня, но затем он призадумался, глядя на струи дождя.

— Наверное, влюбленным и не положено глядеть на землю. Эта история символическая, а земля олицетворяет собой реальность, с ее несчастьями, случайными болезнями, смертью, убийствами и всяческими трагедиями. Влюбленным положено смотреть в небеса, там их прекрасным иллюзиям ничего не грозит.

Настроение у меня испортилось. Я взглянула на него хмуро и угрюмо.

— Когда я влюблюсь, я возведу гору до неба. И там мы, я и мой возлюбленный, будем наслаждаться обоими мирами, реальность будет прямо у нас под ногами, а иллюзии в облаках прямо у нас над головой. И пускай пурпурная трава разрастается кругом, пусть поднимается до наших глаз.

Он рассмеялся, обнял меня и поцеловал легко и нежно, и глаза его светились нежностью и добротой в полумраке холодного чердака.

— О да, моя Кэти способна на это! Сохранить все иллюзии, танцевать в высокой пурпурной траве, которая доходит тебе до глаз, носить одежды тоньше паутинки, сделанные из облаков! Уж она бы вертелась, летала и выделывала пируэты, пока ее неловкий и неуклюжий любовник топал за ней, тоже пытаясь танцевать.

Это была скользкая почва. Я поспешила туда, где твердо стояла на ногах.

— Но все-таки это прекрасная история, по-своему, конечно. Мне было так жаль Лили и Раймонда, они могли бы иначе устроить свою жизнь. Когда Лили сказала Раймонду всю правду, как ее фактически изнасиловал этот ужасный человек, он не должен был обвинять ее в том, что она соблазнила его. Никто в здравом уме не захочет соблазнять человека, у которого восемь детей.

— Ох, Кэти, иногда, правда, ты уж хватаешь через край.

Его голос звучал глубже, чем обычно, когда он сказал это. Его мягкий взгляд скользнул медленно по моему лицу, задержавшись на губах, затем скользнул вниз на грудь, на ноги, обтянутые белым трико. Поверх трико на мне была надета короткая шерстяная юбочка и вязаный свитер. Затем его глаза снова устремились вверх, встретившись с моим удивленным взглядом. Он вспыхнул, заметив, что я тоже не спускаю с него глаз, и отвернулся в сторону, уже второй раз за сегодня. Я лежала достаточно близко, чтобы услышать, как стучит его сердце — быстро, быстрее, быстрее, и вдруг мое сердце словно поймало этот ритм и застучало в такт с ним, как обычно стучат сердца — тук-тук, тук-тук. Он быстро взглянул на меня. Наши глаза встретились и замерли. Он нервно засмеялся, стараясь показать, что все это серьезно.

— Первый раз ты была права, Кэти! Только безумные люди могут умирать от любви. Ставлю сто против одного, что этот романтический и наркотический любовный коктейль состряпала женщина!

Всего минуту назад я негодовала на автора за несчастный конец, но сейчас я рванулась на его защиту.

— Т.Т.Эллис — это благополучно может быть и мужчина! Хотя я сомневаюсь, что в девятнадцатом веке женщина-автор могла опубликовать свое произведение иначе, как скрывшись за инициалами или мужским именем. И почему это вечно мужчины считают, что женщина только и способна, что писать сентиментальные романы и слезливые истории и не способна создать ничего путного? Разве не бывает и у мужчин романтических настроений? Разве не мечтают мужчины об идеальной любви? А мне показалось, что Раймонд еще больше сюсюкал, чем Лили.

— Не спрашивай меня о, мужчинах, — с неожиданной горечью взорвался он и продолжал с упреком: — Разве живя здесь, наверху, я могу знать, как должен чувствовать настоящий мужчина? Здесь я не могу себе позволить романтических настроений. Не делать этого, не делать того, отводить постоянно глаза и не замечать прямо перед собой вот этих твоих глаз, все скрывать, притворяться, что я только брат, и у меня нет других чувств и эмоций, кроме детских. Похоже, некоторые глупые девчонки считают, что наш будущий доктор начисто лишен сексуальности.

Я вытаращила глаза. Такая неистовая вспышка со стороны человека, который редко позволял себе нечто из ряда вон выходящее, повергла меня в изумление. За всю жизнь он не разговаривал со мной так горячо и с таким гневом. Нет, я просто кислятина, гнилое яблоко в бочке других, хороших. Я осквернила его. Сейчас он вел себя как тогда, когда мама уходила надолго. Ох, как же жестоко было с моей стороны растревожить его. Ему надо было навсегда остаться самим собой, беззаботным и бодрым счастливчиком-оптимистом. Не украла ли я у него самое замечательное качество, кроме его внешности и очарования?

Я положила руку ему на плечо.

— Крис, — прошептала я, почти плача. — Мне кажется, я знаю точно, что тебе надо, чтобы почувствовать себя мужчиной.

— Ну, — огрызнулся он. — Ты-то что можешь знать?

Теперь он не хотел даже взглянуть на меня. Вместо этого он вновь уставился в потолок.

Я страдала за него. Я знала, что гнетет его. Он позволил свои мечтам поднять голову. Теперь он был со мною заодно, он был таким же, как я, и его уже не заботило, унаследуем мы богатство или нет. Но быть таким, как я, значило быть отравленным вечной горечью сомнений, ненавидеть всех, подозревать во всем скрытые мотивы. Бедный Крис!

Я сделала попытку погладить его волосы.

— Хорошая стрижка, вот что тебе нужно! Твои волосы уж чересчур длинны и красивы. Чтобы почувствовать себя мужчиной, надо стрижку покороче. Взгляни, сейчас, право слово, волосы у тебя совсем как мои.

— А кто сказал, что твои волосы красивы? — он спросил это самым непроницаемым голосом. — Может когда-то это и было так, до того, как тебя окатили варом.

Правда? А мне кажется, я могла бы припомнить множество случаев, когда его глаза говорили мне, что мои волосы более чем красивы. И я помнила, как он смотрел, когда выстригал мне волосы спереди, так нежно и осторожно. Он действовал ножницами с такой неохотой, как будто обрезал мне пальцы, а не волосы, которые не чувствуют боли. А затем однажды я застала его на чердаке. Он сидел в солнечном свете и держал в руках длинные пряди моих отрезанных волос. Он понюхал их, затем приложил к щеке, затем к губам, а затем спрятал в коробочку, которую хранил под подушкой.

Нелегко мне было рассмеяться и обмануть его, не дать ему знать, что я все заметила.

— О, Кристофер Долл, у тебя такие выразительные голубые глаза. Я сочувствую всем девушкам, которые влюбятся в тебя, когда мы освободимся и выйдем наружу. А больше всего твоей жене, ведь такой прекрасный муж несомненно очарует всех красоток-пациенток, которые пожелают соблазнить его. А если бы я была твоей женой, я убила бы тебя за первую же внебрачную связь! Я бы тебя так любила, так ревновала, я могла бы даже заставить оставить тебя медицину в возрасте тридцати пяти лет.

— Я никогда не говорил тебе, что твои волосы красивы, — он повторял упрямо, игнорируя вес, что я сказала.

Все так же легко я коснулась его щек, почувствовав волоски, которые пора уже было брить.

— Сиди здесь. Я сбегаю за ножницами. Действительно, я ведь так давно уже тебя не стригла.

К чему только я стригла волосы ему и Кори, ведь при нашем образе жизни это не имело никакого значения? Ни разу с тех пор, как мы здесь, я не делала прическу себе и Кэрри. Только макушка у меня была выстрижена, в знак нашей покорности жестокой старой женщине, сделанной из стали. И сбегая вниз за ножницами, я размышляла о том, почему это во всех волшебных сказках, которые я читала, у всех многострадальных дам были длинные-длинные белокурые волосы. Неужели брюнеток никогда не похищали и не держали в заточении в высоких башнях, конечно, если чердак можно назвать башней? И почему наши зеленые насаждения так и не выросли, а наши белокурые волосы все растут и растут? Как все это странно.

Крис сидел на полу, я опустилась рядом на колени, и хотя волосы его достигли уже плеч, он не хотел обстригать много.

— Пройдись слегка, — явно нервничая, распорядился он. — Не постригай слишком много за один раз. Почувствовать себя мужчиной внезапно на чердаке в дождливый день, это может быть опасно, — поддразнил он меня, усмехаясь, а затем разразился смехом, показав блестящие и ровные белые зубы. Я снова была очарована им, и так и должно было быть.

Ох, я и вправду любила его, ползая вот так вокруг него, добросовестно работая ножницами, подравнивая тут и там. Я постоянно отодвигалась, чтобы посмотреть со стороны, проверить, ровно ли пострижены волосы, потому что я, конечно же, не хотела кое-как обкорнать его голову. Я придерживала его волосы расческой, мне случалось видеть, как делают это парикмахеры, и я осторожно срезала волосы под расческой, не больше чем четверть дюйма за раз.

В голове у меня был образ, к которому я старалась его приблизить — тогда я могла бы им восхищаться.

Когда я закончила и стряхнула яркие остриженные завитки с его плеч, я отодвинулась посмотреть, как получилось. Кажется, я сделала это неплохо.

— Ну, — сказала я, торжествуя, в восторге от своего неожиданного мастерства. — Ты выглядишь не только исключительно привлекательным, но и чертовски мужественным. Хотя, конечно, ты всегда таким был, как жаль, что ты сам не знал об этом.

Я вложила серебряное зеркало с моими инициалами ему в руки. Это зеркало было третьей частью серебряного набора, что подарила мне мама на последний день рождения. Щетка, расческа и зеркало: они все были припрятаны, чтобы наша бабушка не знала, что у меня есть дорогие предметы, источники тщеславия и гордыни.

Крис все смотрел и смотрел в зеркало, и сердце мое замирало, потому что на мгновение мне показалось, что ему не понравилось, что он в нерешительности. Но затем медленно широкая усмешка осветила его лицо.

— Боже, ты сделала из меня белокурого Принца Вали-анта. Сперва мне не понравилось, но теперь я вижу, что ты слегка изменила стиль, чтобы лицо было квадратным. Ты закруглила и уложила волосы так, что я стал куда симпатичнее, такой очаровательный овал. Спасибо, Катерина Долл. Я не знал, что у тебя талант парикмахера.

— У меня много талантов, о которых ты и представления не имеешь.

— Начинаю подозревать.

— А Принц Валиант должен быть просто счастлив, что похож на моего привлекательного, мужественного белокурого братца, — я поддразнивала его, но не могла не восхищаться своим собственным произведением. Ох, ей-богу, сколько сердец разобьет он когда-нибудь.

Он все еще держал зеркало, но вот он осторожно отложил его, и, прежде чем я успела что-нибудь понять, он прыгнул на меня, как кошка! Он боролся со мной, усаживая меня обратно на пол, и тянулся в то же время за ножницами. Он вырвал их у меня из рук и схватил прядь моих волос!

— А теперь, дорогая, посмотрим, не смогу ли и я постричь тебя!

Я завизжала от страха. Я оттолкнула его так, что он опрокинулся на спину, и вскочила на ноги. Никто не сострижет ни миллиметра с моей головы! Может быть, волосы у меня сейчас смешные и негустые, но это все, что у меня осталось, и все-таки они были красивее, чем у многих девушек.

Я пустилась наутек из классной комнаты. Я пронеслась сквозь необъятный чердак, огибая столбы и старые сундуки, перепрыгивая через низкие столики и перескакивая через покрытые чехлами диваны и стулья. Бумажные цветы неистово обмахивали меня пыльными лепестками, когда я пробегала мимо, а он настигал меня. На пути нам попадались зажженные толстые и низкие свечи. Мы зажигали их днем на чердаке, просто чтобы оживить и согреть это мрачное и обширное холодное помещение. Большинство из них погасло, когда мы пробегали мимо.

Но как бы я быстро ни бежала, как бы хитро ни петляла по чердаку, я не могла оторваться от своего преследователя! Я бросила на него взгляд через плечо и ужаснулась. Я не узнала его лица — это напугало меня больше всего. Бросившись вперед, он попытался ухватить меня за длинную прядь волос, которые развевались позади меня и которые он так хотел обстричь!

Значит, теперь он ненавидел меня? Почему он провел тогда целый день, преданно стараясь спасти мои волосы, а теперь хочет лишить меня единственного украшения и отрады? Значит, он хочет сделать из меня посмешище?

Я устремилась обратно в классную комнату, стараясь попасть туда первой. Я бы захлопнула дверь и заперла ее, дала бы ему время прийти в себя и осознать абсурдность своего поведения. Возможно, он предугадал мое намерение и развил бешеную скорость, ведь его ноги были куда длиннее. Он схватил мои длинные, развевающиеся пряди, от чего я споткнулась и закричала, падая вперед.

Не только я упала, он упал тоже, прямо на меня. И тут острая боль пронзила мой бок! Я закричала снова, на этот раз от боли.

Он был надо мной, опираясь руками на пол, он смотрел вниз мне в лицо, смертельно бледный и испуганный.

— Ты ранена? Боже мой, Кэти, с тобой все в порядке?

Все ли со мной в порядке? Наклонив голову, я разглядела большое пятно крови, быстро расплывающееся у меня по свитеру. Крис тоже его увидел. Его голубые глаза остановились, холодные, дикие, обезумевшие. Дрожащими пальцами он принялся расстегивать мой свитер, чтобы посмотреть на рану.

— О, Господи! — он вздохнул, но затем тихо и облегченно присвистнул.

— Фу! Слава Богу! Я боялся, что ты проколола брюшину. Глубокий прокол — это серьезно, но это всего лишь сильный порез, Кэти. Скверно, ты теряешь много крови. Постарайся не двигаться! Оставайся здесь, а я сгоняю вниз, в ванную, принесу медикаменты и бинты!

Он сперва поцеловал меня в щеку, потом вскочил и в страшной спешке, как сумасшедший, понесся к лестнице, хотя я думаю мы сэкономили бы время, если бы я пошла с ним. Однако, там были близнецы, и они увидели бы кровь. От вида крови они надорвались бы от крика.

Через несколько минут Крис примчался назад с аптечкой. Он упал на колени рядом со мной. Руки его еще блестели от воды. Он успел вымыть их, но слишком торопился, чтобы толком вытереть. Я была рада видеть, что он совершенно точно знал, что надо делать. Прежде всего он свернул жгутом большое полотенце и наложил на рану. С весьма серьезным и заинтересованным видом он подложил под жгут что-то мягкое, проверяя ежесекундно, остановилось ли кровотечение. Когда наконец кровь остановилась, он обработал рану антисептиком, причем ее зажгло как огнем, это было больнее, чем сама рана.

— Я знаю, что жжет, Кэти, но ничем не могу помочь… надо обработать рану, а то проникнет инфекция. Хотел бы я, чтобы у меня был шовный материал, но, может быть, и так не останется шрама, придется только молиться, чтоб не осталось. Было бы так хорошо, если бы люди могли прожить жизнь, ни разу не порезавшись, как будто родились в защитной оболочке. И как странно, что именно я первый по-настоящему порезал твою кожу. Если бы ты умерла из-за меня, а это могло случиться, если бы направление пореза чуть-чуть уклонилось в сторону, я бы хотел умереть тоже.

Он перестал изображать доктора и теперь скатывал оставшийся бинт в аккуратный рулон, затем завернул в голубую оберточную бумагу и положил в ящичек. Он спрятал лейкопластырь и закрыл аптечку.

Он наклонился надо мной, его лицо было прямо над моим, его серьезные глаза были такими внимательными, обеспокоенными, проницательными. Его голубые глаза были такими же, как у нас всех. Однако в этот дождливый день они как-будто впитали в себя цвет этих старых бумажных цветов, отчего в них появились темные прозрачные переливы. Рыдания подступили к горлу: где тот мальчик, которого я знала прежде? Где теперь тот мой брат, и кто этот молодой юноша со светлыми пробивающимися усиками, который так долго смотрит мне в глаза? Один этот его взгляд пленил меня. И больше чем любая боль или страдание, или рана, больше, чем все, что я чувствовала прежде и почувствую впредь, была боль от того страдания, что я увидела в его измученных мерцающих глазах, цвет которых постоянно менялся, как в калейдоскопе, где можно увидеть все цвета радуги.

— Крис, — пробормотала я, теряя чувство реальности, — не смотри так. Это не твоя вина.

Сперва я взяла его лицо в ладони, потом склонила его голову себе на грудь, как прежде, я видела, делала мама.

— Это только царапина, ничуть не больно (хотя было ужасно больно), и я знаю, ты ведь не нарочно. Он задохнулся и хрипло спросил:

— Зачем ты побежала? Раз ты побежала, я должен был преследовать. А я ведь только дразнил тебя. Я бы ни за что не срезал и пряди с твоей головы. Это ведь просто так, для смеха. И ты ошибалась, когда говорила, что я сказал, будто твои волосы некрасивы. Я думаю, на твоей голове могут вырасти самые великолепные, самые знаменитые волосы во всем мире.

Как будто маленький ножичек вонзился мне в сердце, когда он откинул голову и распустил мне волосы веером, так что они закрыли мою обнаженную грудь. Я слышала, как он глубоко вдыхает мой запах. Мы лежали там совсем тихо, слушая, как зимний дождь барабанит по шиферной крыше прямо над нами. Глубокая тишина вокруг. Всегда тишина. Голос природы — вот единственный звук, который достигал нас здесь, на чердаке, и так редко природа говорила с нами тепло и дружелюбно.

Дождь ударял теперь по крыше редкими каплями, вскоре вышло солнце и осветило нас здесь, внизу, и в его свете его волосы и мои засверкали длинными прядями и стали похожи на драгоценный шелк.

— Посмотри, — сказала я Крису. — На окне с западной стороны отлетела перекладина от ставни.

— Вот и хорошо, — сказал он сонно и удовлетворенно. — Теперь солнце будет там, где недоставало его нам, смотри, у меня получилась рифма.

А потом он сказал таким же сонным голосом:

— Я думал о Раймонде и Лили, о том, как они попали на эту пурпурную траву, где исполнялись все желания.

— Правда? Знаешь, я тоже думала об этом, — ответила я тоже шепотом.

Я снова и снова закручивала прядку его волос на свой большой палец, притворяясь, будто не замечаю, что его рука осторожно поглаживает мою грудь, ту, на которой лежала его голова. И поскольку я не возражала, он осмелился поцеловать сосок. Я содрогнулась, пораженная, недоумевающая, почему это заставило меня почувствовать такой странный, необычный трепет? Что такое сосок, просто розовато-коричневый бугорок?

— Я могу представить Раймонда, целующего Лили так, как ты сейчас целуешь меня, — я говорила, задыхаясь, одновременно желая и остановить его, и чтобы он продолжал. — Но я не могу представить, как они делают то, что дальше.

Слова заставили его приподнять голову. Слова заставили его вновь посмотреть на меня с тем же интересом, странные маленькие огоньки блестели в его глазах, которые постоянно меняли цвет.

— Кэти, а ты знаешь, что дальше? Краска залила мое лицо.

— Да, я знаю, насколько могу судить. А ты знаешь? Он засмеялся тем сухим кудахтающим смехом, о котором можно прочесть в романах.

— Конечно, я знаю. В самый первый день в школе, мне рассказали мальчишки в раздевалке, все старшие мальчики только и говорили об этом. И эти слова на стенах, из четырех букв, я их не понимал. Но они мне скоро объяснили; во всех деталях. Девочки, бейсбол, девочки, футбол, девочки, девочки, девочки, они говорили только об этом и о том, чем девочки отличаются от нас. Это столь возбуждающая тема для большинства мальчиков и мужчин, я полагаю, тоже.

— Но не для тебя?

— Для меня? Я не думаю о девочках и сексе, хотя я попросил бы Бога, чтобы ты не была так чертовски хороша! И было бы лучше, если бы ты не была все время рядом и не была так доступна.

— Так вот что ты думаешь обо мне? Значит, по-твоему, я хороша собою?

Подавленный стон сорвался с его губ, стон, больше похожий на крик. Он вскочил и сидел теперь прямо, глядя на то, что открывал мой распахнутый свитер, потому что веер из волос уже сдвинулся с прежнего места. Если бы я не отрезала верх у моего трико, он бы не увидел так много. Но я должна была отрезать, потому что лямки стали мне коротки. Дрожащими, прыгающими пальцами он застегивал пуговицы моего свитера, не глядя мне в глаза.

— Заруби себе на носу, Кэти. Конечно, ты хороша собою, но братья не должны думать о своих сестрах как о девушках — никогда никаких чувств, кроме терпимости и братской любви, и иногда ненависти.

— Я надеюсь, Бог пошлет мне смерть в ту минуту, когда ты возненавидишь меня, Кристофер.

Его руки поднялись, чтобы спрятать лицо, а когда он вновь показался из-за этого щита, то уже улыбался, бодрый и веселый, и прочищал горло.

— А ну давай, нам пора вниз, к близнецам, пока они не выжгли себе глаза дочерна, пялясь без конца в эту подзорную трубу для дураков.

Мне было тяжело подняться, хотя он помогал мне. Я стояла, прижимаясь к нему щекой как раз у его сердца. И хотя он хотел быстро отстранить меня, я прижалась теснее.

— Крис, то, что мы сейчас делали — это был грех? Он снова прочистил горло.

— Если ты так думаешь, то да.

Что это был за ответ? Если оставить мысли о грехе, то эти минуты, когда мы лежали на полу, и он касался меня так нежно волшебными трепещущими пальцами и губами — эти минуты были лучшими из всех, что мы провели в этом отвратительном доме. Я взглянула на него, чтобы увидеть, что он думает, и увидела нечто странное в его глазах.

Это необъяснимо, но он казался сейчас счастливее, печальнее, старше, мудрее, или это и означало, что он почувствовал себя мужчиной? Если это так, я была рада, грешна я или нет.

Рука об руку мы спустились к близнецам, где Кори бренчал на банджо, не сводя глаз с телевизора. Он взял гитару и стал наигрывать свое собственное сочинение, а в это время Кэрри напевала стихи, которые тоже сочинил он. Банджо было для бодрых мелодий, под которые легко маршировать. А эта мелодия была как дождь, стучащий по крыше, тягучая, мрачная, монотонная.

Никогда не увидим солнца, Никогда не найдем себе дом, Никогда не почувствуем ветер, Никогда не пройдем под дождем.

Я села на пол рядом с Кори, взяла у него гитару из рук, я ведь тоже умела играть немного. Он учил меня, он всех нас учил. И я спела ему особенную, грустную песенку Дороти из фильма «Волшебник Оз» — этот фильм близнецы обожали и готовы были смотреть без конца. Но когда я кончила, петь о синих птицах, что летят над радугой, Кори спросил:

— Тебе что, не нравится моя песня, Кэти?

— Ну ты же знаешь, что нравится, Кори, но она такая печальная. Как насчет того, чтобы написать чуть-чуть другие стихи, повеселее, и чтобы в них была надежда?

Мышонок был у него в кармане, только его хвост торчал наружу, потому что он забирался все глубже за хлебными крошками. Микки проделал вращательное движение, и вот его голова уже торчит из кармана рубашки, а в передних лапках у него кусочек хлеба, от которого он принялся деликатно откусывать. Выражение лица Кори, когда он смотрел на этого своего первого в жизни любимца, тронуло меня так глубоко, что я отвернулась, сдерживая слезы.

— Кэти, ты знаешь, мама никогда ничего не говорит мне про моего малыша.

— Она просто не заметила его, Кори.

— Но почему?

Я вздохнула, в самом деле не зная, кто же и что же такое теперь наша мать, если не чужая женщина, которую почему-то мы должны любить.

Смерть — это не единственная вещь, которая может отобрать у вас всех, кого вы любите и в ком нуждаетесь. Теперь я знала это.

— У мамы теперь новый муж, — сказал Крис бодро. — А когда ты влюблен, тебя ничего не интересует, кроме своего счастья. Но довольно скоро она заметит, что у тебя новый дружок.

Кэрри разглядывала мой свитер.

— Кэти, что за пятно у тебя на свитере?

— Краска, — сказала я без малейшего колебания. — Крис пробовал поучить меня рисовать и совсем с ума сошел, когда увидел, что моя картинка лучше, чем любой из его рисунков. Взял да и брызнул красной краской прямо в меня.

Мой старший брат сидел с непроницаемым выражением лица.

— Крис, Кэти и правда умеет рисовать лучше, чем ты?

— Раз она так говорит, значит так оно и есть.

— Где ее картинка?

— На чердаке.

— Я хочу посмотреть.

— Тогда поднимись и возьми ее. Я устал. Я хочу посмотреть телевизор, пока Кэти приготовит обед. — Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Моя дорогая сестра, не будешь ли ты возражать, если я попрошу тебя, в знак примирения надеть чистый свитер, прежде чем мы сядем обедать? Есть в этом свитере что-то, что заставляет меня чувствовать себя виноватым.

— Эта краска похожа на кровь, — сказал Кори. — Она запеклась, как кровь, когда не смоешь ее.

— Это типографская краска, — сказал Крис, когда я отправилась в ванную сменить свитер на другой, гораздо большего размера.

— Такая краска всегда сворачивается.

Вполне удовлетворенный, Кори принялся рассказывать Крису, как много он потерял, пропустив фильм о динозаврах.

— Крис, они были больше этого дома! Они выходили из воды и проглотили лодку с двумя мужчинами! Я знал, что ты будешь жалеть, что пропустил этот фильм.

— Ну, — сказал Крис мечтательно. — Я уверен, что мне бы понравилось.

Этой ночью я чувствовала себя странно, как будто слегка заболевшей и совсем не отдохнувшей, а мысли мои все возвращались к тому, как Крис смотрел на меня на чердаке.

Я знала теперь, что секрет, который я так долго хотела открыть, секрет этот заключался в любви, в физическом, сексуальном желании. И секрет был вовсе не в созерцании обнаженных тел, ведь я много раз купала Кори и не раз видела голым Криса, и я никогда ничего особенного не чувствовала, видя, чем он и Кори отличаются от меня и Кэрри. Секрет был вовсе не в обнаженном теле. Секрет был в глазах. Секрет любви в том, как один человек смотрит на другого, как общаются между собой глаза, когда губы молчат. Глаза Криса сказали мне больше, чем десять тысяч слов.

Секрет был даже не в том, как он касался меня, нежно и осторожно; вот когда он касался и смотрел, все было иначе, и вот почему бабушка установила правило, что нельзя смотреть на существо другого пола.

О, подумать только, эта старая ведьма знала секрет любви. Но нет, не могла она никогда любить, только не она, с ее железным сердцем, с каменными глазами, разве она могла смотреть так?

И потом, по мере того, как я углублялась в этот предмет, я поняла, что здесь было нечто большее, чем глаза: секрет был в том, что делало глаза такими, это было в душе, в мыслях. Надо было хотеть изо всех сил доставить тебе удовольствие, сделать тебя счастливым, принести тебе радость и забрать твое одиночество, понять тебя, как никто другой никогда не поймет, вот тогда в глазах будет любовь.

Грех ничего не значил по сравнению с любовью, с настоящей любовью. Я повернула голову и увидела, что Крис тоже не спит. Он свернулся в клубок у себя на постели и смотрел на меня. Он улыбнулся самой прекрасной улыбкой, и я смогла только горько заплакать над ним и над собой.

Наша мать не приходила к нам в тот день, так же как и накануне, но мы подбадривали себя песнями и игрой на инструментах Кори. Потихоньку нарастало возмущение, почему она не приходит, но мы легли в тот день спать с большей ‘надеждой в сердце. Пение веселых песен в течение нескольких часов убедили нас всех незаметно для нас самих, что солнце, любовь, домашний уют и счастье не за горами, и что долгие дни путешествия по темному лесу приходят для нас к концу.

Но в мои светлые сны вползало что-то темное и страшное. Каждый день это принимало какие-то чудовищные формы. То я видела, лежа с закрытыми глазами, как к нам в комнату прокрадывается бабушка и, думая, что я сплю, сбривает начисто все мои волосы. Я кричу, но она не слышит, и никто не слышит. Она взяла длинный сверкающий нож, разрезала мою грудь на маленькие кусочки и стала кормить ими Криса, запихивая их прямо ему в рот. А дальше еще хуже. Я металась и корчилась, бормоча во сне, и разбудила Криса, а близнецы спали, как мертвые, своим крепким детским сном. Сонный Крис приподнялся и сел ко мне на кровать. Он спросил, отыскивая мою руку:

— Опять кошмар?

Фу-у… Это был не обычный кошмар! Это было что-то осязаемое, что-то произошло в действительности. Я своим костным мозгом чувствовала, что случится что-то ужасное. Ослабев и вся дрожа, я рассказывала Крису о том, что сделала бабушка.

— И это еще не все. Потом пришла мама и вырезала мне сердце, а сама была вся усыпана сверкающими бриллиантами.

— Кэти, сны ничего не значат!

— Нет, значат.

Другие сны и кошмары я тоже всегда рассказывала Крису, он только улыбался и выражался в том духе, что должно быть неплохо каждую ночь как будто смотреть кино. Но это было совсем не так.

В кинотеатре вы просто сидите и знаете, что на большом экране чужая история, которую кто-то сочинил для вас. В своих снах я чувствовала сама. Я была в них, чувствовала боль и страдала, и должна сказать, к сожалению, очень редко получала от них удовольствие.

Но раз Крис уже привык к моим снам, почему же он сидит у меня на постели, как мраморная статуя? Похоже, этот сон подействовал на него больше, чем другие. Или он тоже видит сон?

— Кэти, честное слово, сбежим отсюда! Все четверо! Поверь мне. Да, твои сны, должно быть, что-то значат, а то бы они тебе не снились постоянно. У женщин лучше развита интуиция, чем у мужчин — это доказано. Это подсознание работает по ночам. Мы больше не будем ждать, пока мама получит наследство своего отца, который все живет да живет и не думает умирать. Ты и я вместе найдем выход. С этой секунды, клянусь тебе жизнью, мы полагаемся только на себя… и на твои сны!

Он так сказал это, что я поняла — он не шутит, он действительно так считает. Я почувствовала такое облегчение, что чуть не закричала. Мы убежим отсюда! Мы не останемся в этом доме навечно!

Во мраке и холоде большой темной комнаты он смотрел прямо мне в глаза. Может быть, он видел меня, как я его, а может быть, всю нашу жизнь и мечты, и даже больше того. Он немедленно склонился ко мне и поцеловал в губы, как бы закрепляя свою клятву. Какой странный, долгий поцелуй, от него я как будто падала, и падала, и падала, лежа в то же время на кровати.

Что нам было нужно больше всего, так это ключ от нашей комнаты. Мы знали, что он подходил ко всем дверям в доме. Мы отказались от мысли бежать по веревочной лестнице из простыней из-за близнецов, и уж, конечно, ни Крис, ни я не надеялись, что бабушка как-нибудь оставит по небрежности ключ в дверях. Она обычно быстро открывала дверь и тут же совала ключ себе в карман. Во всех ее ненавистных серых платьях были карманы.

.Зато наша мать всегда была беззаботна, забывчива, ненаблюдательна. И она не любила карманов, потому что лишние объемы отягощали ее гибкую фигуру. Мы рассчитывали на нее.

И чего плохого она могла ждать от нас — ее покорных, милых, пассивных деток? Ее собственных маленьких пленников, которые никогда не вырастут и не станут для нее угрозой. Она была счастлива от любви. Любовь светилась в ее глазах и заставляла ее часто без причины смеяться. И она была до того невнимательна, что хотелось закричать и заставить ее заметить, заметить, какими тихими и больными выглядят близнецы! И она никогда не говорила о мышонке: ну почему она никогда не замечала мышонка? Он сидел у Кори на плече, покусывая его за ухо, и она опять не сказала ни слова, даже когда слезы побежали из глаз Кори, потому что она не замечала и не поздравляла его, а ведь это он приучил мышь, которая не сидела бы так, если бы не он.

Она приходила обычно два или три раза в месяц, и каждый раз приносила подарки, которые доставляли удовольствие ей, а не нам. Она приход ила такая изысканная, в дорогих платьях, в мехах и драгоценностях и сидела совсем недолго.

Она сидела как королева на троне и раздавала нам подарки. Крису — принадлежности для рисования, мне — балетные тапочки, и каждому из нас сверхмодные наряды, как раз подходящие, чтобы носить их на чердаке, где не видно, малы они или велики, а они редко бывали впору, и наши тапочки были то удобны, то нет, и я так и не дождалась лифчика, который она обещала, но все время забывала.

— Я принесу тебе дюжину или около того, — говорила она с благосклонной и бодрой улыбкой, — всех цветов, всех размеров, и ты сможешь перемерить их все и подобрать себе по вкусу, а остальные я отдам горничным.

Она болтала и болтала, такая оживленная, изображая искренность и притворяясь, что мы все еще что-то значим в ее жизни.

Я сидела неподвижно, глядя на нее, и ждала, когда же она спросит меня о близнецах. Разве она забыла, что у Кори сенная лихорадка, от которой у него постоянно насморк и ноздри порой так забиты, что он дышит ртом? Она знала, что у него бывали аллергические приступы где-то раз в месяц, но уже годы прошли, а они не повторялись. И разве ее не задевало, когда Кори и Кэрри цеплялись за меня, как будто это я родила их? Хоть единая вещь доходила до нее, чтобы она поняла весь ужас нашего положения?

Если да, она все равно давала понять, что находит нашу жизнь вполне нормальной, хотя я с болью перечисляла все наши недомогания: нас теперь часто рвало, головы у нас болели время от времени, нас беспокоили желудочные колики, и иногда совсем не было сил.

— Держите пищу на чердаке, там холоднее, — говорила она безо всякого смущения.

Она не задумываясь рассказывала нам о вечеринках, концертах, театрах и кино, балах и прогулках, где она бывала со своим Бартом.

— Мы с Бартом собираемся за покупками в Нью-Йорк, — сказала она. — Скажите, что вам привезти. Сделайте список.

— Мама, а после рождественских каникул в Нью-Йорке куда вы поедете? — спросила я, стараясь не смотреть на ключ, который она небрежно бросила на туалетный столик.

Она засмеялась, ей понравился мой вопрос, она всплеснула своими белыми руками и принялась строить планы, как они проведут длинные скучные дни после праздника.

— Поедем на юг, возможно в круиз, месяц или около того проведем во Флориде. А о вас здесь хорошо позаботится бабушка.

Пока она так болтала без умолку, Крис незаметно подкрался к ключу и засунул его в карманы своих штанов. Затем, извинившись, направился в ванную. Он мог бы не беспокоиться, она не заметила, что он ушел. Она исполняла свой долг, навещая своих детей, и слава Богу, что она села на тот стул, на который надо. В ванной, я знаю, Крис вдавил ключ в кусок мыла, который мы держали наготове специально для такого случая. Хоть чему-то нас научило бесконечное сидение перед телевизором.

Как только наша мать ушла, Крис вытащил кусок дерева и принялся вырезать из него подобие ключа. Хотя у нас было полно металлических ключей от старых сундуков на чердаке, нам нечем было обрезать их и придать нужную форму.

Часами и часами Крис трудился, как раб, старательно вырезая из дерева ключ, сверяя и пересверяя его со слепком, сделанным из мыла. Он сознавал, что это очень трудная работа, и сознательно шел на риск, ведь мягкое дерево могло сломаться в замке, и тогда наш план побега провалился бы. Но ничего другого нам не оставалось. После трех дней упорной работы у него был ключ, который действовал!

Как мы ликовали! Мы обхватили друг друга руками и танцевали по комнате, смеясь, целуясь, чуть не плача. Близнецы смотрели на нас, изумленные таким бурным ликованием из-за маленького ключа.

У нас был ключ. Мы могли отпереть наши тюремные засовы. Но, как ни странно, мы не планировали наше будущее дальше того момента, как мы откроем дверь.

— Деньги. Нам нужны деньги, — объявил Крис, останавливаясь посреди нашего бешеного триумфального танца. — С деньгами для нас открыты все двери и дороги.

— Но где мы возьмем деньги? — спросила я, нахмурившись, чувствуя, что вновь несчастна. Он нашел новую причину для проволочки.

— Нет другого выхода, как только украсть их у мамы, ее мужа и нашей бабушки.

Он сказал это так, как будто воровство было старой и уважаемой профессией. Но в нужде, возможно, так оно и было.

— Если нас поймают, это будет обозначать порку для нас всех, включая близнецов, — сказала я, стараясь не смотреть в их испуганные лица. — А когда мама уедет со своим мужем, она может снова морить нас голодом, Бог знает, что еще.

Крис опустился на стульчик перед туалетным столиком. Он оперся подбородком на свою руку, задумался и сосредоточился на минуту.

— Я в одном уверен: я не хочу, чтобы тебя или близнецов наказывали. Поэтому я буду действовать один: я один ухитрился выбраться отсюда, и я один буду виноват, если меня поймают. Но я этого не допущу: слишком рискованно брать что-нибудь у старухи, она слишком педантична. Не сомневаюсь, что она знает с точностью до пенни, сколько денег у нее в кошельке. Мама же никогда не считает денег. Помнишь, как папа всегда жаловался на это?

Он усмехнулся, утешая меня.

— Я буду, как Робин Гуд, отнимать деньги у богатых и отдавать бедным и нуждающимся — нам! Но только в те вечера, когда мама скажет нам, что они с мужем уходят.

— Если она скажет, — поправила я. — Но мы всегда сможем посмотреть из окна в те дни, когда она не придет.

Если постараться, то можно было видеть изгиб дороги при подъезде к дому и всех, кто приезжал и уезжал.

Вскоре мама сказала нам, что собирается на вечеринку.

— Барт не очень-то увлекается общественной жизнью, он предпочитает сидеть дома. Но я ненавижу этот дом. Он все время спрашивает, почему бы нам тогда не перебраться в свой собственный дом, а что я ему скажу?

В самом деле, что она может сказать?

— ДОРОГОЙ, Я ДОЛЖНА ОТКРЫТЬ ТЕБЕ ТАЙНУ: НА ЧЕРДАКЕ, В ДАЛЬНЕМ СЕВЕРНОМ КРЫЛЕ ДОМА, У МЕНЯ СПРЯТАНО ЧЕТВЕРО ДЕТЕЙ.

Крис совсем легко нашел деньги в великолепной, роскошной спальне нашей матери. Деньги ее совсем не заботили. Даже он был шокирован тем, как небрежно она обращалась с деньгами, раскидывая десятки и двадцатки по туалетным столикам. Это повергло его в смущение и зародило подозрение в его сердце. Разве она не намерена была экономить до того дня, когда сможет выпустить нас из тюрьмы, даже если у нее теперь есть муж.

Множество чеков было в ее многочисленных бумажниках. Крис обшарил карманы ее мужа, но нашел там только мелочь.

Нет, он не был так небрежен со своими деньгами. Однако, когда Крис пошарил под сиденьями кресел, то и там нашел около дюжины монет. Он чувствовал себя вором, невольным незваным гостем в комнате своей матери. Он видел ее прекрасные наряды, ее шелковые тапочки, ее халатики, отделанные мехом или перьями марабу, и это отнюдь не укрепляло его доверия к ней.

Раз за разом в эту зиму он посещал мамину спальню, став даже менее осторожным оттого, что похищения так легко удавались. Он возвращался ко мне ликующий, но и печальный. День ото дня наши тайные запасы росли, почему же он был печален?

— Пойдем со мной в следующий раз, — сказал он в ответ. — Увидишь сама.

Теперь я могла уйти с Чистой совестью, зная, что близнецы не проснутся и не обнаружат нашего отсутствия. Они теперь спали так беспробудно, что и по утрам-то их было не добудиться, так неохотно они возвращались в этот мир — вялые, сонные, с затуманенными глазами. Это пугало меня порою, а я смотрела на них спящих. Две маленькие куклы, которые не растут, они были погружены в оцепенение, больше похожее на смерть, чем на нормальный ночной сон.

Прочь, скорее прочь отсюда, весна не за горами, мы должны бежать, пока не поздно. Внутренний голос, интуиция постоянно твердили мне это. Крис смеялся.

— Кэти, опять ты со своими предчувствиями. Нам нужны деньги. По меньшей мере пять сотен. К чему эта страшная спешка? У нас сейчас есть еда, и нас больше не бьют; даже когда она застает нас полуодетыми, она не говорит ни слова.

Почему бабушка не наказывала нас больше? Мы ничего не сказали маме о прежних наказаниях, по-моему, это были настоящие грехи и их нельзя ничем оправдать. Однако, старуха по-прежнему была с ней заодно. Каждый день она приносила нам продуктовую корзину, доверху наполненную сэндвичами, тепловатым супом в термосах и молоком и всегда четыре пончика с сахарной пудрой. Почему бы ей хоть раз не разнообразить наше меню и не принести, допустим, хлеба, булочек или ломтиков пирога или торта?

— Пошли, — командовал Крис, таща меня за собой по темным и зловещим коридорам. — Оставаться на месте опасно. Мы быстренько заглянем в трофейный зал, а затем сразу к матери в спальню.

Мне было достаточно и одного взгляда на этот самый трофейный зал. Я ненавидела, прямо-таки видеть не могла этот портрет маслом, висящий над встроенным камином. Он был так похож на нашего отца и в то же время совсем другой. Такой жестокий и бессердечный человек, как Малькольм Фоксворт не имел права быть красивым, даже в юности. У него были такие холодные голубые глаза. За один этот взгляд он должен был покрыться с головы до ног болячками и нарывами. Я увидела все эти головы убитых им животных, тигровую и медвежью шкуру на полу и подумала, до чего же подходит ему этот трофейный зал!

Если бы Крис разрешил мне, я бы заглянула в каждую комнату. Но он тащил меня мимо закрытых дверей, разрешая заглянуть лишь в некоторые.

— Нечего совать туда свой нос! — шептал он. — Там ничего интересного.

Он был прав. Тысячу раз прав. Я поняла, что имел в виду Крис, когда говорил, что дом этот роскошный и великолепный, но совсем не теплый и не уютный.

Тем не менее он не мог не произвести на меня впечатление. Наш дом в Гладстоне проигрывал в сравнении с ним.

Миновав длинную анфиладу затемненных залов, мы наконец достигли аппартаментов нашей матери. Конечно, Крис описывал мне в деталях и кровать с лебедями, и кроватку на ножках, но лучше раз увидеть, чем сто раз услышать! У меня захватило дыхание. Мои мечты обрели крылья! Вот это великолепие! Это была не комната, а дворцовая палата для королевы или принцессы!

Я не могла глазам своим поверить, глядя на эту шикарную, роскошную, великолепную спальню! Ошарашенная, я бродила по ней туда-сюда, прикасалась к стенам, обитым дамасским шелком изысканного розово-земляничного цвета: такой шелк на стене дороже самого великолепного ковра. Мои пальцы касались меховой обивки и я чувствовала себя сбитой с толку и сокрушенной. Я трогала пышные занавеси кровати и тяжелые драпировки из пурпурного бархата. Я спрыгнула с кровати и встала, глазея в восхищении на этого чудесного лебедя, чей внимательный, но сонный красный глаз, казалось, следит за мной.

Затем я отвернулась от этой кровати, где наша мать спала с чужим человеком, не нашим отцом. Я зашла в ее огромный гардероб, где можно было прогуливаться, сожалея о богатстве, которое никогда не будет моим, разве что в мечтах. У нее было больше одежды, чем в универмаге. Плюс туфли, шляпки, сумочки. Четыре длинных меховых шубы, три коротких, пелерина из белой норки и темная из соболя, плюс меховые шляпки, около дюжины фасонов, из самых разнообразных мехов, плюс леопардовое манто на зеленой шерстяной подкладке. Затем халаты, ночные сорочки, пеньюары, все это разных фасонов, в оборках, разноцветное, отделанное то мехом, то перьями, струящееся, переливающееся, из бархата и шелка, из шифона, комбинированное — о, Боже мой! Ей пришлось бы прожить тысячу лет, чтобы надеть это все хотя бы однажды!

Я прихватила то, что попалось мне под руку, и отнесла в золотую уборную, которую показал мне Крис. Я заглянула в ванную, всю покрытую зеркалами и живыми растениями с настоящими цветами, там было два унитаза

— один без крышки. (Я знаю теперь, что это было биде). Отдельно — душ.

— Это все новое, — объяснил Крис. — Когда я впервые был здесь, ты знаешь, в ту ночь на Рождество, этого всего не было, я имею в виду, этой роскоши.

Я обернулась к нему, догадываясь, что все это было давно, но он не говорил мне. Он невольно покрывал ее преступление против нас, он не желал, чтобы я узнала обо всех этих одеждах, мехах и баснословных драгоценностях, которые она хранила в одном из отделений своего обширного туалетного столика. Нет, он не лгал, просто не упоминал об этом. Но это все равно проступало в его растерянных, бегающих глазах, в том, как он старался быстренько избежать моих постоянных вопросов, не удивительно, что она не хотела спать в НАШЕЙ комнате!

Я стояла в раздевалке и примеряла вещи, которые прихватила из гардероба. Впервые в жизни я натянула нейлоновые колготки — о, Боже, как сразу преобразились мои ноги — божественно! Чего же удивляться, что женщины обожают такие вещи! Затем, опять-таки впервые, я примерила лифчик, но он был мне велик, к моему смущению.

Я затолкала в чашечки ткань, и они стали выпуклыми. Затем — серебряные туфельки, но они были тоже велики. А затем я завершила свое преображение, надев черное платье с глубоким вырезом, открывавшим то, чего у меня было еще довольно мало.

Теперь можно и развлечься, как в детстве я это делала при любом удобном случае. Я уселась за мамин туалетный столик и принялась накладывать макияж щедрой рукой. У нее там было косметики десять вагонов. Я поработала над своим лицом на славу: крем, румяна, пудра, карандаш, тени, тушь, помада. А потом я начесала волосы кверху, что мне казалось сексуальным и стильным, воткнула в них шпильки и нацепила драгоценности. И в довершение всему духи — целая бочка.

Шатаясь на высоких каблуках, я повернулась к Крису.

— Ну, как я выгляжу? — спросила я, кокетливо улыбаясь и хлопая искусственными ресницами.

По правде сказать, я ожидала комплиментов. Зеркало ведь мне уже сказало, что я выгляжу сногсшибательно.

Он осторожно исследовал комод, кладя все точно на свои места, но обернулся и взглянул на меня. Он раскрыл глаза от изумления и тут же грозно нахмурился, а я расхаживала перед ним, покачиваясь на четырехдюймовых каблуках, и хлопала веками, наверное, я неправильно приклеила искусственные ресницы. Мне казалось, что я гляжу на мир Божий сквозь паучьи ножки.

— Как —ты выглядишь? — саркастически начал он. — Позволь дать тебе точный ответ. Ты выглядишь как шлюха — вот как!

Он отвернулся с отвращением, как будто не в силах смотреть на меня.

— Молодая шлюха, вот так! А теперь иди умойся, положи все на место и убери туалетный столик!

Я направилась к ближайшему зеркалу. Оно показывало меня в полный рост и у него имелись справа и слева створки, которые она, должно быть, поворачивала так и этак, чтобы рассмотреть себя со всех сторон, и эти три зеркала открывали целую ясную перспективу.

Что за чудное зеркало — оно закрывалось, как книжка, и на обложке была красивая французская пастораль!

Вертясь и поворачиваясь, я исследовала свою внешность. Точно так же и моя мать выглядела в таком же платье. Что я сделала не так? Правда, на руках у нее было поменьше браслетов. И она не надевала три ожерелья сразу, и чтобы при этом длинные бриллиантовые серьги свисали до плеч, плюс диадема, и у нее не было на каждом пальце, кроме больших, по три кольца. Да, возможно, я переборщила с драгоценностями!

Но зато я была ослепительна! А моя выступающая грудь была так пышна! По правде сказать, похоже, я и тут переборщила…

Я сняла семнадцать браслетов, двадцать шесть колец, ожерелье, диадему, и черное шифоновое платье стало выглядеть на мне не так элегантно, как на маме, когда она идет в нем на прием с одной-единственной ниткой жемчуга на шее.

О, а меха — ничто не украшает так, как меха!

— Давай быстрее, Кэти. Оставь в покое эти побрякушки и помоги мне искать.

— Крис, мне так хочется искупаться в ее черной мраморной ванне.

— Боже праведный! У нас нет на это времени!

Я сняла ее одежду, ее черный эластичный бюстгальтер, нейлоновые колготки и серебряные туфельки и надела свои собственные вещи. Но, подумав секунду, я стянула один белый простой лифчик из целой кучи у нее в комоде и засунула его за блузку.

Крису не нужна была моя помощь. Он так часто бывал здесь, что мог найти деньги безо всякой помощи. Я хотела бы посмотреть, что внутри каждого ящика, но мне бы не хватило времени. Я выдвинула маленький ящичек ее ночной тумбочки, ожидая увидеть там кремы, салфетки, но ничего такого, что могли бы украсть слуги. Да, действительно, там был крем и салфетки, но еще две брошюрки в бумажных обложках, чтобы почитать перед сном. (Интересно, бывают у нее ночи, когда сон бежит от нее? Вспоминает ли она тогда о нас?) Под этими брошюрками находилась большая плоская книга в красочной обложке «Умелые руки, и твои собственные узоры». Да, это название заинтриговало меня. Мама научила меня когда-то делать простейшие стежки и даже чуть-чуть вышивать шерстью — это было уже тут, в мой первый день рождения за запертой дверью. Но свои собственные узоры — это что-то непостижимое. Ничего не подозревая, я вытащила книгу и открыла наугад.

Позади меня Крис выдвигал и задвигал ящики и переходил с места на место, мягко ступая обутыми в тапочки ногами. Я ожидала увидеть вышитые цветы или что-то в этом роде — все что угодно, кроме того, что увидела.

Проглотив язык от изумления, я вытаращила глаза на эти цветные фотографии. Невероятно, что делали эти обнаженные мужчины и женщины… неужели люди на самом деле занимаются этим? И это и есть любовь?

Не только Крис один слышал произносимые шепотом байки про это самое. Всюду, где только дети могли собраться в кружок, старшие просвещали младших. Но я по крайней мере полагала, что это дело совершенно интимное и заниматься им надо при закрытых дверях. Но в этой книге изображалось множество пар, все в одной комнате, все обнаженные, они совокуплялись друг с другом всеми возможными способами.

Против моей воли, или мне так хотелось думать, мои руки медленно перелистывали страницы, открывая все более невероятные изображения! Как много способов! Сколько поз!

Боже мой, неужели вот это и есть та любовная лихорадка, которую имели в виду Раймонд и Лили из викторианского романа? Я подняла голову и уставилась в пустоту, сбитая с толку. Неужели с самого своего рождения мы стремимся к этому?

Крис произнес мое имя и сообщил, что нашел уже достаточно денег. Нельзя брать слишком много сразу, а то заметят. Он взял только однодолларовые и пятидолларовые бумажки и всю мелочь, какую нашел под диванными подушками.

— Кэти, что с тобой, ты оглохла что ли? Пошли!

Я не могла сдвинуться с места, не могла уйти, не могла закрыть эту проклятую книгу, не просмотрев ее до конца. Видя, что я стою, не в силах сдвинуться с места, он подошел ко мне сзади и заглянул через плечо, чтобы посмотреть, что так загипнотизировало меня. Я слышала его тяжелое дыхание. Вечность спустя он тихо присвистнул.

Он не сказал ни единого слова, пока я не дошла до конца и не закрыла книгу. Тогда он взял ее и начал сначала, разглядывая каждую страницу, которую пропустил, а я стояла рядом и тоже смотрела. Под фотографиями были напечатаны короткие тексты, но они не нуждались в объяснениях, по крайней мере я так думаю.

Крис закрыл книгу. Я быстро взглянула ему в лицо. Он казался ошеломленным. Я положила книгу в ящик на свое место, накрыв сверху брошюрками. Он взял меня за руку и повел к двери. Мы пробирались в свое северное крыло длинными и темными коридорами в совершенной тишине.

Теперь я очень хорошо знала, почему наша ведьма бабка хотела, чтобы Крис и я спали на отдельных кроватях, значит, зов плоти в человеке так силен и требователен, если он заставляет людей вести себя подобно демонам, забывая о небесах. Я разглядывала спящую Кэрри. Сейчас, во время сна, она выглядела совсем невинным ребенком, что было не всегда заметно, когда она бодрствовала. Она казалась просто херувимом, свернувшимся в клубочек на краю постели, личико порозовело, щечки зарделись, кудряшки покрыли щечки и окружили лобик.

Я поцеловала ее и почувствовала тепло ее щеки, а затем повернулась к Кори погладить его мягкие кудри и поцеловать его румяную щечку. Вот такие дети получаются от того, что я видела в этой порнографической книжке, значит, не могло все это быть во зло, иначе Бог не создал бы мужчину и женщину такими, какие они есть. И все же я была так озабочена и сбита с толку, и глубоко ошарашена, и шокирована, и еще… Я закрыла глаза и стала молча молиться: «Боже милостивый, спаси и сохрани близнецов, пока мы не выйдем отсюда… пока мы не достигнем спокойного и солнечного места, где двери никогда не закрываются… пожалуйста…»

— Иди в ванную первая, — сказал Крис, сидя на кровати спиной ко мне. Он опустил голову, а ведь сегодня была его очередь идти первым в ванную.

Я поспешила воспользоваться его добротой и шмыгнула в ванную, не говоря ни слова, и сделала все, что нужно. Я вышла, одетая в толстый и теплый бесформенный халат. С моего лица была смыта вся косметика. Промытые шампунем волосы были еще влажными, когда я села на кровать и стала расчесывать их.

Крис молча поднялся и вошел в ванную, так и не взглянув на меня, а когда он спустя некоторое время вышел, я все еще сидела и расчесывала волосы. Он старался не встретиться со мной глазами. Так же и я не хотела, чтобы он смотрел на меня.

Одно из бабушкиных правил гласило, чтобы мы становились перед сном на колени у своих кроватей и возносили молитвы. Однако в эту ночь никто из нас не преклонил колена. Часто, стоя на коленях, сложив руки в молитвенном жесте, я не знала, о чем молиться, после того как уже столько молитв вознеслось к Господу и ни одна из них не была услышана. Я тогда просто стояла на коленях, ни о чем не думая, опустошенная, но тело мое жило и чувствовало, и каждый нерв его вопил о том, о чем я не могла подумать, а еще меньше сказать.

Я растянулась на спине рядом с Кэрри, чувствуя себя оскверненной и запачканной этой большой книгой, которую тем не менее я хотела бы посмотреть снова и прочитать каждое слово текста.

Может быть, было бы порядочнее положить эту книгу на место сразу после того, как я обнаружила, о чем она, и уж конечно мне следовало захлопнуть ее, как только Крис подошел и заглянул мне через плечо. Теперь я уже знала, что я не святая и не ангел, и не пуританская ханжа, и я чувствовала каждой косточкой своего тела, что недалек тот день, когда я узнаю все, что нужно, о том, как два тела совершают любовный акт.

Медленно-медленно я повернула голову, чтобы разглядеть в потемках, что делает Крис.

Он был на своем месте, укрытый одеялом, и внимательно смотрел на меня. Его глаза мерцали каким-то слабым прерывающимся светом.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

— Да, я жива еще, — и затем я пожелала ему спокойной ночи голосом, который совсем не был похож на мой.

— Спокойной ночи, Кэти, — он сказал это тоже совсем не своим голосом.

Оглавление

Обращение к пользователям