«СДЕЛАЙ ВСЕ ДНИ ГОЛУБЫМИ, НО ОСТАВЬ ОДИН ДЛЯ ЧЕРНОГО»

Мы убегаем в любой день, как только мама скажет, что будет отсутствовать весь вечер; она лишится также и своих ценностей, какие мы сможем прихватить. Мы не поедем назад в Глад стон. Туда уже пришла зима, которая длится до мая. Мы поедем в Сарасоту, где жили циркачи. Они были известны своей добротой к тем, кто приходит из неизвестности. Когда Крис и я достаточно привыкли к высоте, к крыше и множеству веревок, привязанных к балкам чердака, я весело сказала Крису:

— Мы будем давать представления на трапеции. — Он усмехнулся, обдумывая эту смехотворную идею, и его ответ был вдохновляющим.

— Ей-Богу, Кэти, ты будешь выглядеть великолепно в блестящем розовом трико.

И он стал петь: «Она летит сквозь воздух в абсолютном покое, молодая красавица на летящей трапеции…»

Кори вскинул голову. Его голубые глаза широко открылись от страха.

— Нет!

А Кэрри сказала более искушенным голосом:

— Нам не нравятся ваши планы. Мы не хотим, чтобы вы упали.

— Мы никогда не упадем, — сказал Крис, — потому что мы с Кэти — непобедимая команда.

Я уставилась на него, вспоминая ночь в классе, а потом на крыше, когда он прошептал:

— Я никогда никого не буду любить кроме тебя, Кэти. Я знаю это… у меня такое чувство… только мы — всегда. Я небрежно рассмеялась:

— Не будь глупым. Ты не любишь меня так. И тебе не надо чувствовать за собой вину или стыд. Это была и моя вина. Мы можем притвориться, что этого никогда не случалось, и сделать так, чтобы этого никогда не случилось снова.

— Но, Кэти…

— Если бы у нас был кто-нибудь помимо друг друга, мы бы никогда, никогда этого не почувствовали.

— Но я хочу испытывать это к тебе, и мне уже поздно любить или доверять кому-нибудь еще.

Какой старой я себя чувствовала, глядя на Криса, на близнецов, на то, как он строит планы для всех нас, так продуманно рассуждая о побеге. Утешая близнецов, давая им мир, я знала, что мы принуждены будем делать все, чтобы заработать на жизнь.

Сентябрь сменился октябрем. Скоро должен был пойти снег.

— Сегодня ночью, — сказал Крис, когда мама ушла, поспешно распрощавшись и даже не оглянувшись на нас в дверях. Теперь она с трудом могла смотреть на нас.

Мы вложили одну наволочку в другую, чтобы сделать их крепче. В этой сумке Крис собирался унести все стоящие мамины украшения. У меня были уже две упакованные сумки на чердаке, куда мама теперь не наведывалась.

К концу дня Кори начало рвать снова и снова. В шкафу с лекарствами мы не нашли ничего против желудочного расстройства.

Ничто из того, что мы применяли, не могло избавить его от страшной рвоты, от которой он становился бледным, плакал и дрожал. Он обнял меня за шею и прошептал:

— Мама, мне плохо.

— Что я могу сделать, чтобы помочь тебе? — спросила я, чувствуя свое бессилие и неопытность.

— Микки, — слабеющим голосом прошептал он, — я хочу, чтобы Микки спал со мной.

— Но ночью ты можешь придавить его, и он умрет. Ты ведь не хочешь, чтобы он умер?

— Нет, — казалось, он сбит с толку, а затем эти ужасные рвотные позывы начались вновь, он весь дрожал от озноба у меня в руках. Волосы упали ему на потный лоб. Он с отсутствующим видом смотрел своими голубыми глазами мне в лицо и звал, снова и снова звал свою мать:

— Мама, все мои косточки болят.

—« —Ничего, — успокаивала я его, перенося обратно на кровать, где я могла бы переменить ему пижаму. Чем его только рвет, ведь в животе у него, должно быть, ничего не осталось?

— Крис тебе поможет, не беспокойся.

Я легла рядом с ним и обняла его слабое дрожащее тельце.

Крис за своим письменным столом рылся в медицинских справочниках, стараясь по симптомам Кори определить ту таинственную болезнь, которая поражала всех нас время от времени.

Ему было теперь почти восемнадцать, но как же далеко было ему до настоящего врача!

— Не уходи, не оставляй нас с Кэрри! — умолял Кори. Он плакал все больше и громче.

— Крис, не уходи! Останься!

Что он имел в виду? Он не хотел, чтобы мы убежали? Или был против того, чтобы мы пробирались к маме в комнату и воровали? Почему-то мы с Крисом были так уверены, что близнецы редко обращают внимание на то, что мы делаем? Конечно, и он, и Кэрри знали, что мы никогда не уйдем и не покинем их — да мы скорее умрем, чем сделаем это. Маленькое существо, одетое в белое, как тень, подобралось к кровати и тихо стояло, уставясь большими голубыми глазами на своего брата-близнеца. Она была едва трех футов ростом. Она была стара, и она была ребенок, она была как маленький нежный цветок, заключенный в душном темном доме, чахлый, вянущий цветок.

— Можно мне, — она начала так старательно (как мы пытались научить ее, ведь она все время пренебрегала правилами грамматики, но в эту знаменательную ночь она старалась изо всех сил), — можно мне спать рядом с Кори? Мы не будем делать ничего плохого, грешного или запрещенного. Мне просто хочется быть рядом с ним.

Пусть придет бабушка и сделает самое худшее! Мы положили Кэрри в кровать рядом с Кори и затем присели с Крисом по разные стороны большой кровати, и сердца наши разрывались, но мы не могли ничего, только смотреть, как Кори метался и задыхался, и плакал в бреду. Он звал своего мышонка и маму, и папу, он звал Криса и звал меня.

Слезы сбегали за ворот моей ночной рубашки, и я видела, что Крис тоже в слезах.

— Кэрри, Кэрри, где Кэрри? — все спрашивал он, даже после того, как она заснула.

—Их бледные лица были всего в нескольких дюймах друг от друга, и он смотрел прямо на нее, но он не видел ее. Когда я мельком взглянула на Кэрри, мне показалось, что она выглядит лишь чуть-чуть получше, чем он.

Наказание, подумала я. Бог наказывает нас, Криса и меня, за то, что мы сделали. Бабушка предупреждала нас, каждый день она предупреждала нас, еще до того, как выпорола нас.

Всю ночь напролет Крис читал одну медицинскую книгу за другой, пока я не встала с кровати близнецов и не принялась мерить шагами комнату. В конце концов Крис поднял свои покрасневшие, воспаленные глаза.

— Пищевое отравление — молоко. Оно должно быть кислое.

— Судя по вкусу и запаху, нет, — пробормотала я.

Я всегда тщательно обнюхивала и пробовала все, прежде чем дать близнецам или Крису. По некоторым причинам я считала, что мои вкусовые ощущения острее, чем у Криса, которому все нравилось, и он готов был есть все подряд, даже прогорклое масло.

— А потом, гамбургеры. Кажется, у них был странный вкус.

— По-моему, нормальный. — И они ему тоже казались прекрасными, ведь он съел половину Кэрриного и все Корины, Кори ведь не ел весь день. — Кэти, я заметил, что и сама ты едва ли что съела за день. Ты почти такая же худая, как близнецы. Она же приносит нам достаточно еды. Ты не должна ограничивать себя.

Когда я нервничала или расстраивалась, или волновалась, а сейчас все эти три состояния были при мне, я начинала балетные упражнения, и вот, держась за буфет, как за поручень, я принялась выдавать плие, постепенно разогреваясь.

— Ты что, не можешь без этого, Кэти? От тебя уже кожа и кости остались. И почему ты сегодня не ела, что, ты тоже заболела?

— Но Кори так любит пончики, а мне ничего другого не хотелось. Ему они нужнее.

Ночь продолжалась. Крис опять взялся за чтение своих медицинских книжек. Я дала Кори глоток воды, его тут же вырвало. Я умывала его холодной водой не меньше, чем дюжину раз, и три раза переменила ему пижаму, а Кэрри все спала да спала.

Заря.

Солнце взошло, а мы все еще старались выяснить, отчего заболел Кори. Тут вошла бабушка, таща корзинку с продуктами на сегодняшний день. Не говоря ни слова, она закрыла дверь, заперла ее, положила ключ к себе в карман и направилась к маленькому столику. Она вытащила из корзины огромные термосы с молоком, термосы поменьше с супом, затем обернутые в фольгу пакеты с сэндвичами, жареными цыплятами, миски с картофельным или капустным салатом и в довершение пакет с четырьмя обсыпанными сахарной пудрой пончиками.

Она повернулаь к двери. Сейчас она уйдет.

— Бабушка, — сказала я торопливо. Она не взглянула на Кори. Не видела.

— Я с тобой не разговариваю, — холодно сказала она. — Дождись, пока я обращусь к тебе.

— Я не могу ждать! — сказала я, чувствуя нарастающий гнев. Я вскочила со своего места около Кори и приблизилась.

— Кори заболел! Его рвало всю ночь и вчера весь день. Ему нужен доктор, ему нужна мама. — Она не взглянула ни на Кори, ни на меня Она прошествовала за дверь, и затем щелкнул замок. Ни слова в утешение. Ни слова о том, скажет ли она маме.

— Я отопру дверь, выйду и найду маму, — сказал Крис. Он так и не раздевался всю ночь.

— Тогда они узнают, что у нас есть ключ

— Да, тогда они узнают.

Как раз в этот момент дверь отворилась. Вошла мама, за ней следовала бабушка. Они вместе склонились над Кори, трогая его влажный, холодный лоб. Глаза их встретились. Там, в углу они шептались, приблизившись друг к другу и поглядывая время от времени на Кори, который лежал тихо. Так лежат при смерти. Только грудь судорожно вздымалась. Из его горла вырывались хриплые, булькающие звуки. Я подошла и вытерла капельки влаги с его лба. Странно, его бил озноб и в то же время он потел.

Тяжелое дыхание Кори. Вдох, выдох, вдох, выдох. А мама — она ничего не делает! Неспособна принять решение! Боится рассказать о том, что здесь ребенок! Что ж, его скоро может и не быть!

— Почему вы стоите и шепчетесь9 — закричала я. — Что еще можно сделать, кроме как забрать Кори в больницу и достать ему лучшего доктора?

Они воззрились на меня — обе.

Помрачнев, бледная, дрожащая, мама пристально смотрела на меня своими голубыми глазами, затем обеспокоенно и как бы невзначай перевела их на Кори. Она увидела на кровати нечто, отчего губы ее задрожали, руки затряслись и дрогнули щеки. Она заморгала часто, как бы удерживаясь от слез.

Я близко наблюдала все внешние проявления ее мысленных расчетов. Она взвешивала тот риск, на который пойдет, если откроет Кори — это может лишить ее наследства, которое она получит, когда в один прекрасный день умрет старик там, внизу. Ведь должен же он когда-то умереть? Не может же он жить вечно!

Я закричала снова.

— Что с тобой, мама? Ты что, собираешься стоять здесь и думать о себе и о своих деньгах, пока твой младший сын лежит и умирает? Ты ДОЛЖНА помочь ему! Тебя что, не волнует, что с ним? Или ты забыла, что ты его мать? Если нет, то, черт побери, действуй, как мать! Хватит сомневаться’ Ему нужна помощь сейчас, а не завтра!

Ее лицо залила краска. Она резко взглянула на меня.

— Ты, — выкрикнула она. — Вечно ты! — И с этими словами она подняла свою руку, унизанную тяжелыми кольцами, и влепила изо всей силы мне пощечину! Затем еще.

Впервые в жизни я получила пощечину от нее — и по такому поводу!

Оскорбленная, не думая ни о чем, я ударила ее по лицу изо всей силы!

Бабушка стояла позади и наблюдала. Самодовольное удовлетворение искривило ее уродливый тонкий рот в кривую линию.

Крис поспешил удержать меня за руки, когда я попыталась снова ударить маму.

— Кэти, этим ты Кори не поможешь. Успокойся, мама сделает все, что надо.

Хорошо, что он удержал мои руки, потому что я очень хотела ударить ее снова и заставить наконец понять, что она делает.

Перед моими глазами всплыло лицо отца. Он хмурился, молчаливо напоминая мне, что я всегда должна уважать женщину, подарившую мне жизнь. Я знала, что бы он почувствовал. Ему бы не хотелось, чтобы я била ее.

— Будь ты проклята, Коррина Фоксворт, — закричала я, набрав полные легкие воздуха, — если ты не отвезешь своего сына в больницу. Ты думаешь, ты можешь делать с нами все, что угодно, и никто ничего не узнает! Нет, тебе не удастся скрыться, я найду способ отомстить. Я потрачу всю свою оставшуюся жизнь на это, но я увижу, как ты заплатишь и дорого заплатишь, если ты сейчас ничего не сделаешь, чтобы спасти Кори жизнь. Давай, смотри на меня и плачь, и умоляй, и рассказывай мне про деньги и про то, что можно за них купить. Но ты не купишь себе-ребенка, раз он умер! И если это случится, не думай, я найду способ добраться до твоего мужа и рассказать ему, что у тебя есть четверо детей, спрятанных в запертой комнате. И у них только и есть чердак, чтобы там играть. И ты их там продержала годы и годы! Посмотрим, как он будет любить тебя после этого! Посмотрим на его лицо! Скажи, будет он тебя уважать и обожать после этого?!

Она вздрогнула, но глаза ее глядели на меня с ужасным выражением.

— Больше того, я пойду к деду и ему тоже все расскажу! — Я закричала еще громче. — И если ты не унаследуешь и медного пятака, я буду рада, рада, да-да, рада!

Судя по ее лицу, она готова была убить меня. Но тут, что довольно странно, раздался голос не произнесшей до сих пор ни слова старой женщины. Она сказала спокойно:

— Девочка права, Коррин. Ребенка необходимо доставить в больницу.

Они вернулись ночью. Обе. После того, как отпустили слуг в их комнаты над огромным гаражом. Обе они были закутаны в тяжелые теплые пальто, потому что вдруг ужасно похолодало. Вечером небо стало серым, оно дышало приближающейся зимой, угрожало снегом. Они обе потянули Кори у меня из рук, завернули его в зеленое одеяло, и мама подняла его. Кэрри закричала, как от боли.

— Не забирайте Кори! — выла она. — Не забирайте его, нет, нет! Она бросилась ко мне на руки, умоляя помешать им забрать ее брата-близнеца, с которым она никогда еще не разлучалась.

Я разглядывала ее маленькое бледное личико, оно было в слезах.

— С Кори все будет там в порядке, — сказала я, встретив взгляд матери, — потому что я иду с ним тоже. Я останусь с Кори, пока он будет в больнице. Тогда он не будет бояться. Когда медсестрам будет некогда ухаживать за ним, это сделаю я. Это поможет ему побыстрее поправиться, и Кэрри будет чувствовать себя хорошо, зная, что я с ним. — Я говорила правду. Я знала, что Кори выздоровеет быстрее, если я буду с ним. Я была теперь его матерью, а не она. Ему не была нужна она, он хотел назвал только меня.

Дети интуитивно очень мудры: они знают, кто любит их по-настоящему, а кто только притворяется.

— Кэти права, мама, — заговорил Крис и посмотрел ей в глаза без всякой теплоты. — Кори зависит от Кэти. Пожалуйста, разреши ей идти с ним, ее присутствие поможет ему скорее поправиться, и она сможет описать доктору все его симптомы лучше, чем ты.

Мама перевела на него пустой, стеклянный взгляд, как бы пытаясь понять его. Должна признаться, она казалась безумной, и ее глаза перебегали с меня на Криса, затем на мать, затем на Кэрри и вновь на Кори.

— Мама, — сказал Крис более твердым голосом, — разреши Кэти ехать с тобой. Я справлюсь с Кэрри, если это тебя волнует.

Конечно, они не взяли меня с собой.

Наша мать вынесла Кори. Его голова была откинута назад, колики сотрясали его тело, когда она шагала прочь, неся свое дитя, завернутое в зеленое одеяло, такое же зеленое, как весенняя трава.

Бабушка одарила меня злой и насмешливой улыбкой победительницы, прежде чем закрыть и запереть дверь.

Они бросили Кэрри, обездоленную, рыдающую, залитую слезами. Ее маленькие кулачки молотили меня, как будто я была в чем-то виновата.

— Кэти, я хочу с ним тоже! Пусть они разрешат мне! Кори никуда не ходит без меня… и он оставил свою гитару.

Потом, когда весь ее гнев был исчерпан, она упала ко мне на руки, рыдая.

— Почему, Кэти, ну почему?

Почему?

Это был самый главный вопрос нашей жизни. И это был худший и самый долгий день нашей жизни. Мы согрешили, и вот без промедления Бог послал нам наказание. Как быстро! Он следил за нами недремлющим и беспощадным оком, и он знал о нас все заранее, все, что рано или поздно мы совершим, совсем как бабушка.

Все стало как когда-то, когда у нас еще не было телевизора, который скрасил наши дни. Весь день подряд мы сидели, даже не включив телевизор, и ждали известий о том, что с Кори. Крис сел в качалку и протянул руки ко мне и к Кэрри. Мы обе сели к нему на колени, и он стал качаться туда-сюда, туда-сюда, скрипя половицами.

Не знаю, как Крис не отсидел себе ноги; мы пробыли у него на коленях очень долго. Потом я поднялась, чтобы позаботиться о клетке Микки, дать ему поесть и попить, и я подержала его, побаловала и сказала ему, что скоро его хозяин вернется. Я была уверена, что мышонок понимает, что что-то неладно. Он не играл в своей клетке так беззаботно, как обычно, и, хотя я оставила дверцу открытой, даже не сделал попытки удрать, пошарить по комнате и заглянуть к Кэрри в кукольный домик, а ведь он так всегда соблазнял его.

Я приготовила еду, до которой мы едва дотронулись Когда мы кончили есть и убрали посуду, и помылись, и приготовились ко сну, мы все трое встали в ряд на колени у кровати Кори и обратили свои молитвы к Господу.

— Пожалуйста, сделай так, чтоб Кори поправился и вернулся к нам.

Я не могу припомнить, молились ли мы о чем-нибудь еще.

Мы спали, вернее, старались заснуть, все трое в одной кровати — Кэрри между мной и Крисом. Никогда ничего такого между нами не будет, никогда, никогда больше.

БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАКАЗЫВАЙ КОРИ, ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ПОРАЗИТЬ МЕНЯ И КРИСА ЗА НАШ ГРЕХ, МЫ И ТАК УЖЕ НАКАЗАНЫ, И МЫ НЕ ХОТЕЛИ ДЕЛАТЬ ЭТОГО, НЕ ХОТЕЛИ. ЭТО ПРОСТО ПРОИЗОШЛО И ВЕДЬ ТОЛЬКО ОДИН РАЗ… И НИЧЕГО НЕ БЫЛО В ЭТОМ ПРИЯТНОГО, О БОЖЕ, НИЧЕГО, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НИЧЕГО.

Занялась заря нового дня, хмурого, серого, полного угрозы. За спущенными шторами началась жизнь — для тех, кто жил на воле, невидимый для нас. Мы собрались в кучу, мучая себя все тем же вопросом, пытаясь убить время, и пытались есть, и развеселить Микки, который был так печален без маленького мальчика, крошившего ему хлеб, чтобы приманить его.

Я переменила покрывала на матрасах с помощью Криса, ведь мне было трудно одной снимать и вновь надевать на большой матрас эти стеганые тяжелые покрывала, а это необходимо было сделать, ведь Кори запачкал их.

Крис и я застелили постели чистым льняным бельем, разгладили все складки и прибрались в комнате, а Кэрри в это время одиноко сидела в качалке, уставясь в пустоту.

Около десяти нам не оставалось ничего делать, как только сесть на кровать поближе к двери и уставиться на дверную ручку, ожидая, когда она повернется, и войдет мама с известием для нас. И действительно, скоро пришла мама. Глаза ее были красны от слез. Позади нее — бабушка, высокая, прямая, стальной взгляд, никаких слез.

Наша мать оперлась на дверь, как будто у нее подгибались ноги, и она могла упасть. Мы с Крисом вскочили на ноги, но Кэрри только подняла на маму свой пустой взгляд.

— Я отвезла Кори в больницу, за несколько миль отсюда, в самую ближайшую, это действительно так, — объясняла нам наша мать сдавленным и хриплым, прерывающимся голосом. — Я зарегистрировала его под чужим именем, сказала, что это мой племянник, мой подопечный.

Ложь! Всегда ложь!

— Мама, как он? — нетерпеливо спросила я.

Ее остекленевшие голубые глаза повернулись в нашу сторону — пустые глаза, отрешенные глаза, потерянные глаза, они старались отыскать что-то, я думаю, это был;1 ее человечность.

— У Кори была пневмония, — сказала она с выражением, как актриса. — Доктора делали вес, что могли, но… было… было… слишком поздно.

Пневмония?

Все, что могли?

Слишком поздно?

И все это в прошедшем времени!

Кори умер! Мы никогда не увидим его снова!

Крис говорил позже, что эти слова ударили его, он почувствовал как бы сильный пинок в пах, а я видела, как он качнулся назад и отвернулся, пряча лицо, как его плечи содрогнулись, и он разрыдался.

Сперва я не поверила ей. Я стояла, смотрела и сомневалась. Но взглянув ей в лицо, я поняла, что это правда, и что-то большое и пустое разрасталось в моей груди.

Я повалилась на кровать, оцепенелая, почти парализованная, и даже не замечала, что я плачу, пока одежда на мне не стала мокрой.

И даже тогда, сидя и плача по Кори, я все еще не могла поверить, что Кори ушел навсегда из этой жизни. А Кэрри, несчастная Кэрри, она вытянула шею, голова ее откинулась назад, она открыла рот и закричала!

Она кричала и кричала, пока у нее не пропал голос, и она не могла больше кричать. Она направилась в угол, где Кори хранил свою гитару и банджо, и где она аккуратно расставила все его теннисные туфли. И вот там-то она села с его музыкальными инструментами, туфлями и с Микки в клетке неподалеку, и с этого момента ни слова не сорвалось с ее губ.

— Мы пойдем на его похороны? — все еще отвернувшись, спросил Крис прерывающимся голосом.

— Он уже похоронен, — сказала мама. — Я написала на памятнике чужое имя. — И затем очень быстро она покинула комнату, избегая наших вопросов, а за ней — бабушка, губы ее были сложены в сердитую тонкую линию.

Прямо у нас на глазах, ужасая нас, Кэрри засыхала, как травинка, все больше с каждым днем. Я чувствовала, что Бог может взять и Кэрри тоже, и похоронить ее рядом с Кори в той далекой могиле с чужим именем, и им будет отказано даже лежать после смерти рядом с отцом.

Никто из нас не мог больше есть. Мы стали безразличными ко всему и усталыми, всегда усталыми. Ничто не вызывало у нас интереса. Слезы — Крис и я наплакали пять океанов слез. Сто лет назад нам надо было бежать. Нам следовало открыть дверь деревянным ключом и пойти за помощью. Мы дали Кори умереть! Мы были ответственны за него, нашего тихого маленького мальчика, такого талантливого, и мы дали ему умереть. А теперь наша малышка сестра сидит, сжавшись в углу, и слабеет с каждым днем.

Крис сказал мне, понизив голос, на тот случай, если Кэрри подслушивает, хотя я в этом сомневалась (она была слепа, глуха и нема, она, наш вечно журчащий говорливый ручеек, о боги!).

— Мы должны бежать, Кэти, и быстро. Иначе мы все умрем, как Кори. С нами со всеми что-то неладно. Слишком долго мы прожили взаперти. Мы жили ненормальной жизнью, изолированно, как будто в вакууме, без микробов и инфекций, с которыми обычно сталкиваются дети. У нас нет сопротивления инфекции.

— Я не понимаю, — сказала я.

— Я имею в виду, — он зашептал мне на ухо, мы оба съежились в одном кресле, — как существа с Марса в той книжке, помнишь, «Война миров», мы можем умереть от простого вируса гриппа.

В ужасе я только могла глядеть на него. Он знал намного больше меня. Я перевела взгляд на Кэрри в углу. Это милое детское личико, слишком большие, обведенные тенями глаза, они сейчас тупо уставились в пустоту. Я знала, что ее глаза вглядывались в вечность, где сейчас Кори. Вся любовь, которую я раньше отдавала Кори, сосредоточилась теперь на Кэрри… я так боялась за нее. Такое крошечное тельце, худое, как скелетик, шейка такая слабенькая, слишком тоненькая для головы. Неужели это будет общий конец для всех дрезденских куколок?

— Крис, если нам суждено умереть, то хотя бы не той смертью, что умирают мыши в мышеловке! Если нас могут убить микробы, пусть это будут микробы, поэтому, когда будешь воровать сегодня ночью, возьми все ценное, что найдешь, и что мы сможем унести. Я приготовлю продукты на дорогу. Мы вынем вещи Кори, и у нас будет больше места. Еще до утра мы должны убежать.

— Нет, — сказал он тихо. — Только если мы будем знать наверняка, что мама и ее муж уйдут, только тогда я могу взять все деньги и все драгоценности одним махом. Бери только то, без чего нельзя обойтись — никаких игрушек и безделушек. И потом, Кэти, мама может сегодня и не уйти. Она, конечно же, не сможет посещать вечеринки, пока она в трауре.

Но как могла она носить траур, когда она постоянно держит своего мужа в неведении? И никто не придет к нам, кроме бабушки, никто не сообщит нам, что происходит А она давно отказалась разговаривать с нами, смотреть на нас.

Мысленно я была уже в пути и смотрела на нее, как на часть нашего прошлого. Теперь, когда освобождение было так близко, я почувствовала страх. Мир такой большой. Мы будем предоставлены сами себе. Как теперь примет нас этот мир?

Мы были не такими красивыми, как прежде, всего лишь бледные и болезненные чердачные мышата с длинными льняными волосами, в дорогой, но совсем не подходящей по размеру одежде и в тапочках на ногах.

Мы с Крисом изучали жизнь по книжкам, пусть их было много. Да еще телевизор учил нас насилию и жадности, и воображению, но он не мог научить нас ничему полезному и практическому в реальной жизни. Мы не были готовы к жизни Выживание. Вот чему должен был учить телевизор невинных маленьких детей, как жить в этом проклятом мире, когда не на кого надеяться, кроме самих себя, а иногда нельзя надеяться и на себя тоже.

Деньги. Если мы чему-то и научились за годы нашего заточения, так это тому, что деньги сперва, а потом все остальное. Как хорошо сказала мама когда-то давно. «Не любовь движет миром, а деньги».

Я достала вещички Кори из чемодана, его вторые выходные тапочки, две пары пижам, и все время у меня текло из глаз и из носа. В одном из боковых карманов я нашла листочки с песней, которые он, должно быть, упаковывал сам. О, как горько было собирать эти листочки и смотреть на линии, которые он отводил по линейке, и на черные ноты: некоторые недописаны, другие написаны криво. А внизу, под нотами (он сам научился нотной грамоте по энциклопедии, которую нашел для него Крис), Кори написал слова незаконченной песни:

Хочу, чтоб ночь закончилась, Хочу, чтоб начался день, Хочу, чтоб дождь был или снег, Иль ветер вдруг подул, Иль чтоб росла трава, Хотел бы я иметь прошлое, Хотел бы я играть вон там…

О, Боже! Всегда эта печальная, меланхоличная песня. Да, это слова, которые он пел под музыку так часто. Он играл ее. И это желание, вечное желание чего-то, чего он был лишен. А ведь все другие мальчишки воспринимали это как должное, нормальное, как часть своей жизни, и даже не замечали этого.

Я едва не закричала от боли.

Я заснула с мыслями о Кори. И как всегда, когда я была сильно обеспокоена, мне приснился сон. Но на это раз я была одна. Я видела себя на извилистой тропинке, окруженной широкими, ровными пастбищами, заросшими по обе стороны полевым-и цветами — розовые, малиновые, желтые и белые они нежно покачивались под мягким, теплым и добрым ветерком вечной весны. Маленький ребенок уцепился за мою руку. Я взглянула, ожидая увидеть Кэрри, но это был Кори!

Он смеялся от счастья и подпрыгивал рядом, стараясь попасть со мной в ногу, но его ножки были слишком коротки. В руках у него был букет полевых цветов. Он улыбался мне и собирался уже что-то сказать, но в этот момент мы услышали щебетание множества разноцветных птиц в тени деревьев впереди нас.

Высокий стройный мужчина с золотыми волосами и загорелой кожей, одетый в белую теннисную одежду, вышел навстречу нам из великолепного сада, где росли в изобилии деревья и сияющие цветы, в том числе розы всевозможных оттенков. Он остановился в дюжине ярдов от нас и протянул руки к Кори.

Мое сердце даже во сне подскочило от волнения и радости! Это был папа!

Папа вышел встречать Кори, значит, он не будет там одинок. И я знала, что хотя я сейчас отпущу маленькую горячую ладошку Кори, он всегда будет со мной. Отец смотрел на меня не с жалостью, не с упреком, а с гордостью и восхищением.

И я отпустила ладошку Кори и остановилась, глядя, как радостно он бежит к папе. Теперь он был в надежных сильных руках, которые и меня держали когда-то и заставили понять, что наш мир чудесен. И я когда-нибудь пройду по этой дорожке и почувствую вновь эти руки и позволю отцу вести меня, куда он пожелает.

— Кэти, проснись, — говорил Крис, сидя на моей кровати и тряся меня.

— Ты разговариваешь во сне, смеешься и плачешь, здороваешься и прощаешься. Что тебе приснилось?

Мой сон так быстро улетучился, что я не находила слов. Крис все сидел и смотрел на меня, так же как Кэрри, она тоже проснулась. Столько времени прошло с тех пор, как я видела папу, что его лицо совсем стерлось в моей памяти, но сейчас, глядя на Криса, я была смущена. Он был так похож на папу, только моложе.

Я возвращалась мысленно к этому сну много дней подряд, и это было приятно. Этот сон принес мир в мою смятенную душу. Он дал мне знание, которое недоступно было мне прежде. Люди на самом деле не умирают. Они уходят в лучший мир и там дожидаются тех, кого они любят. А затем однажды все они снова вернутся в этот мир так же, как и в первый раз.

Оглавление

Обращение к пользователям