4

Дождь падал с кустов, капли воды собирались на колючках, зависали и, поднимая брызги, падали в лужи, в которых отражались ветки…

Вода заливала камень…

— Он был белый, как простыня, — сказал Петр, чуть тронув Ивешку за плечо, когда они вновь улеглись. — Вешка, что происходит?

Она зажмурила глаза и сказала, стараясь не думать ни о чем и не желать абсолютно ничего, включая даже мир и благополучие этого дома:

— Нет. Он просто очень расстроен из-за лошади, вот и все.

Серое небо и ветки. Серый, цвета металла камень, и точно такого же цвета намокшие от дождя деревья…

Дождевая вода сбегает с камня вниз, на землю, устремляясь к ручью, несущему ее в реку. Темная вода, глубокая и холодная… Волки пьют воду из этого ручья и смотрят на нее желтыми глазами…

— Я очень беспокоюсь о нем, Ивешка.

— Это все касается только его. Он справится с этим. Давай просто уснем.

Он погладил ее плечо и натянул повыше одеяло. Она продолжала смотреть в темноту, сжав кулаки и думая о книгах, за чтением которых мальчик просиживал часами, веря всем тем ужасным вещам, в которые верил и ее отец, хотя они были такими же приблизительными догадками, как у Кави Черневога. Каждый и мог иметь лишь одни догадки, потому что колдун лишь прикасается к миру волшебства, он не может жить в нем: он живет всего лишь над его поверхностью и пытается составить для себя представления и вывести правила о том, что происходит внутри этого мира, который могут посещать только такие существа, как, например, Малыш.

Но изредка кое-что появлялось из этого пространства. Ей доводилось встречать эти существа. Она же чаще всего имела дело с теми, кто старался избегать общения, даже мысленного, с этим миром, и пользовался обычным разумом, свойственным живой душе.

Река текла на юг, через лес, который стоял сплошной серой стеной, сотканной из веток и дождя.

Ей не хотелось видеть во сне воду, Боже мой, ей вообще не хотелось видеть никаких снов сегодняшней ночью…

Саша лежал, наблюдая за светом лампы, падавшим на потолок его спальни. Он боялся потушить ее и боялся спать из-за страха перед тем, что может явиться к нему в снах, или, хуже того, может выйти из них…

Черт побери, ведь эта полка всего лишь просто упала. Дурак перегрузил ее книгами, а колышек, на котором она держалась, стал хрупким с течением стольких лет, и совершенно естественно, что он просто сломался.

Но ведь два очень способных колдуна желали, чтобы этот дом был крепким, пока они строили, полировали, покрывали воском мебель, и как само собой разумеющееся, они должны были пожелать, чтобы все, что они делали, не сломалось и не пришло в негодность, а уж если что-то все-таки портилось, если что-то неблагоприятное все-таки случалось в их хозяйстве, начиная от появления Волка и до сломанного колышка, то это казалось больше, чем простым событием, это казалось предзнаменованием начинающихся неудач.

Как возможно такое, чтобы кто-то, нагрузив полку дополнительным весом, да еще несколько дней назад, не мог надеяться, что она выдержит его? Для Саши такой вопрос не вызывал сомнений, если только при этом не было чьих-то противоположных желаний. Ведь на самом деле, он же пожелал себе добра, и упавшие книги не зашибли ему плечо, или разлившееся из лампы масло не обожгло ему пальцы. Боже, как он ненавидел огонь!

Одно за одним самые разные события пугали его с тех пор, как появился Волк и заставляли отказаться от поисков всякой логичности в происходящем, от чего его поведение не становилось умнее, а желания целеустремленней: он знал это, и знал, что должен исправить это. По крайней мере, он знал, что его мысли недостаточно отчетливы, поэтому и все воспоминания, доставшиеся ему от Ууламетса, рассыпались по ночам в произвольную мозаику, где были перемешаны и дом, и река, Ивешка, еще в детстве, лес, в те времена, когда деревья над рекой были еще живы, и все это смешивалось с воспоминаниями о «Петушке», тетке Иленке, дяде Федоре, старухе-соседке, той самой, которая называла его колдуном…

Тот так называемый колдун из Воджвода, дурно пахнущий старик, к которому однажды привел его дядя, точно так же, как и многие другие люди обычно приводили детей, подозреваемых в колдовстве, чтобы отдать их в ученики к кому-нибудь, кто мог сделать их безопасными и полезными… Этот старик отказался взять его, заявляя при этом, что у парня нет никакого колдовского дара, а просто-напросто этот мальчик обычный неудачник. Затем этот старый шарлатан продал дяде Федору очень дорогой рецепт против этого невезенья, чтобы защитить его дом.

Он попытался сегодняшней ночью не слишком гневаться ни на этого старого вруна, ни на дядю Федора. Желай всегда, чтобы не было вреда, говорил бывало Ууламетс, прежде всего желай только этого. Но сам-то Ууламетс продолжал ненавидеть и своих учителей, и собственную жену, и собственную дочь, и собственного ученика, Кави Черневога…

Это было похоже на то, со страданием подумал Саша, как попытаться отдохнуть в кровати, полной змей, и все время думать лишь о том, какая из них была самая опасная.

Возможно, ему следовало поговорить с Петром: они могли бы поговорить прямо и о самых сложных вещах, ведь Петр, будучи умудрен в мирских делах, временами имел очень хорошее чутье на правильные ответы.

Но как он мог просить Петра не рассказывать этого Ивешке, если речь заходила о волшебстве и если учесть, что Ивешка могла очень хорошо чувствовать каждую перемену в нем и всегда хотела знать — почему?

Он перевернулся на бок и уставился на стену, рассматривая рисунок на досках и стараясь не думать об этом и не поддерживать в себе подозрений: колдун, склонный обращать свои желания к чрезвычайно неустойчивым и сложным вещам, мог впасть в самообман даже по поводу того, на чем были сосредоточены его настоящие интересы. А что же можно было ожидать, имея наследованные от старика воспоминания, в беспорядке мечущиеся в голове, да еще смешанные с его собственными?…

В Воджводе клиенты в «Петушке» косо поглядывали в его сторону: «Видишь, колдун подслушивает тебя», — обычно говорили они, подталкивая друг друга локтями. «Будь поосторожней на язык…»

Или дочки булочника тихо шептались в уголке: «Ни в коем случае не смотри ему в глаза, тогда он не сможет околдовать тебя…»

А тетка Иленка говорила, когда разбивалась тарелка: «Я-то знаю, у кого здесь дурной глаз…»

Возможно, что во всем этом, в конце концов, и была какая-то правда.

Несомненно Ивешка хотела именно того, что она считала правильным для Петра: это было пожалуй единственное постоянство, в которое он мог верить. Возможно, что это было частью их общей беды. И возможно, рассуждал он, если бы ему удалось выяснить источники не только произошедшего с лошадью, но и докопаться до причин самых разных мелких ссор, и если бы ему удалось восстановить некое подобие мира с Ивешкой, чего он должен добиваться в первую очередь, и если бы он только мог заставить ее верить ему, да если бы смог избежать и некоторых других дурацких и эгоистичных ошибок, которые вызывали ее раздражение, вот тогда Ивешка узнала бы его с такой стороны, с какой не мог узнать даже Петр, потому что будучи колдуном, Саша мог понимать истинный смысл того, что она говорила по какому-то поводу, в то время как Петр мог понимать это совсем по-иному.

Если бы, продолжал рассуждать Саша, если бы он только мог усадить Ивешку рядом с собой и заставить ее самым серьезным образом выслушать его, как будто он никогда не имел дела с ее отцом и не пользовался его советами, отчего происходили все ее беды и страхи…

Он мог бы так сделать, если бы только, хоть с божьей помощью, мог бы знать и мог быть уверен, что его собственные мысли принадлежат именно ему, а не являются чьим-нибудь желаньем, направленным в его сторону, может быть даже, самой Ивешкой.

Он лежал в постели до тех пор, пока птицы не засуетились в своих гнездах, а затем тихонько встал, вздул огонь на оставшихся с ночи углях и начал готовить завтрак, стараясь как можно меньше производить шума. Это был особенный завтрак, как ему казалось. Он решил приготовить лепешки, какие обычно пекла тетка Иленка. Они делались из самой хорошей муки, со сладкой начинкой из сушеных ягод…

Солнце пробивалось сквозь ветки деревьев, роса собиралась на колючках… окрашенная утренней зарей…

Он постарался прогнать спутанные, беспорядочные мысли, прислушиваясь к мягкому постукиванию ложки о деревянную плошку, одну из тех, что остались еще от Ууламетса, добавил щепотку пряностей, щепотку соли, напрягая сопротивляющуюся память, чтобы вспомнить рецепт… И пряности, и соль и зерно они получали от крестьянина с низовий реки. Старик-крестьянин был даже напуган, по словам Петра, когда узнал о том, что ни Черневог, ни Ууламетс больше не живут в лесах вверх по реке. Старика интересовали только грибы, лекарственные травы, лекарство от кашля и пара добрых желаний в качестве платы за сделку, которые Саша выдавал всякий раз, как только вспоминал об этом.

Вот и все, что смог узнать о них окружающий мир: старик больше не чувствовал опасности ни от них, ни от их дел, и не мог сказать ничего иного о происходящем в этих лесах, кроме того, что там вновь выросли травы.

Такой ответ очень точно отражал суть происходящего: появились новые колдуны, страшная русалка исчезла, а травы помогали лечить старика от кашля.

Река, где вода темная и глубокая… Ивешка-призрак парит над волнами, являя собой как бы нераздельную их часть…

У Ивешки было большое уменье выращивать самые разные растения, оно всегда было у нее: она хотела содержать свой сад в совершеннейшем порядке и старалась защитить посадки от тех живых созданий, которые отваживались вернуться в этот лес. Она любила все живое, даже лис, которые по своей природе были склонны охотиться на кроликов и полевых мышей. Она очень мудро относилась к природе. Саша тоже придавал значение этой самой мыши, он думал и о лисах, и хотел, чтобы эта мышь была в безопасности, потому что это была конкретная мышь. Но Ивешка не раз очень резонно замечала: «Если ты поступишь таким образом, то мышь уже не будет свободна».

Он задумался над этим и сказал самому себе, что должен был бы с давних пор прислушиваться к Ивешке, потому что она давала ему добрые советы, большая часть которых, кроме всего, рекомендовала ему быть как можно скромнее в своих желаниях и не следовать примеру ее отца.

Он услышал голоса, доносившиеся из спальни, голоса людей, которых очень любил и которые на самом деле, каждый по-своему, любили и его.

У нас будет все хорошо, мы будем прекрасно ладить друг с другом, повторял он про себя, как бы продолжая спорить с Ууламетсом. Петр может вызывать разногласия между нами — из-за того, что никто из нас на самом деле не желает ему зла.

На что он услышал едва различимый голос-призрак Ууламетса, который тихо произнес: «Дураки».

«Дураки», — в очередной раз прошептал этот голос очень отчетливо, в то время как Саша сидел около печки, размешивал тесто и подогревал сковородку. Ууламетс никогда бы не посоветовал им всем вместе жить под одной крышей. Если быть абсолютно честным на этот счет, так именно Черневог думал, что колдуны могут жить в обществе других людей. Черневог спорил о том, что колдуны могут пользоваться богатством и управлять городами, и делать таким образом гораздо больше добра, как записал он еще в свои молодые годы, чем любой из царей.

Но в то самое время, когда Черневог писал это, он был под сильным влиянием чар жены Ууламетса: еще будучи мальчиком он стал ее учеником, а вскоре после этого и любовником…

Драга проглотила его живьем, как сказал Ууламетс, когда однажды обнаружил это.

Ууламетс записал тогда: «У двух людей не могут быть одинаковые интересы. Никто не может иметь одинаковые желания: ни муж и жена, ни отец и дочь, ни учитель и его ученик».

А в самом конце книги Черневога было сказано: «Поколения скотов…»

— Так рано встал? — окликнул его Петр, открывая дверь, которая находилась совсем рядом с печкой. Саша даже подпрыгнул от замешательства и уронил часть теста мимо сковородки прямо в огонь, отчего вокруг разлетелась зола.

— Мысли не дают покоя, — сказал Саша, поднимаясь и стряхивая золу с коленей в тот самый момент, когда Ивешка вслед за Петром вошла на кухню. — Завтрак почти готов.

— Бог мой, — воскликнула Ивешка, — сколько же ягод ты положил в эти лепешки?

— Горсть. — У Ивешки был свой порядок на кухне, строгий раз и навсегда ею заведенный порядок, и он тут же вспомнил, что не вычистил и не убрал со стола, стараясь ни на что не обижаться: ради Бога, никаких перебранок в доме этим утром не должно быть.

Петр заметил, очень резко:

— Они такие вкусные, Ивешка.

— Этого вполне достаточно, — запротестовал было Саша в защиту Ивешки. Но она уже расставляла по местам горшки с пряностями и сушеными ягодами, именно так, как она хотела, чтобы они стояли у нее, и переставляла все, что было на ее взгляд не на месте, приговаривая: — Боже мой, Саша, ты, должно быть, использовал половину всех припасов. Только пусти мужчину на кухню…

— Ради Бога, Ивешка! — воскликнул Петр, поворачиваясь. А Саша быстро проговорил, придержав его лопаточкой: — Петр, присмотри за этими, хорошо?

Полка, на которую Ивешка хотела поставить ягоды, была слишком неудобна из-за высоты, и Саша быстро кое-как успел сам поставить их на место.

— Спасибо, — сказала она вполне доброжелательно и улыбнулась ему, показывая, что старается не замечать своего дурного пробуждения, а просто желает привести кухню, а заодно и их обоих, в такой порядок, который устраивает ее.

Поэтому он остановился как вкопанный, соображая, единственный ли он из тех, кто потерял здесь рассудок. Разумеется, он мог бы поговорить с Ивешкой, он часто разговаривал с ней днем, когда они вместе работали над составлением лекарств или делали мелкую домашнюю работу, до которой Петр, как говорится, еще не дорос и не имел представления как ее делать.

Саша полагал, что он вполне может считаться другом Ивешки, черт возьми, и всегда доверял ей. Он никак не мог понять, почему вдруг стал опасаться ее и откуда взялись эти самые мысли, что он не в силах сделать так, чтобы она поняла его интересы и заботы.

Разумеется, она могла бы дать ему добрый совет. Сейчас же он был просто не в состоянии выслушать его, поскольку этот совет скорее всего заключался бы в следующем: «Не делай ничего. Перестань беспокоиться о происходящем. Пусть все идет так, как идет». Ему казалось, что сделать это очень трудно.

В это время Ивешка, очень мягко обратилась к нему, протягивая в его руки тарелки:

— Поставь их на стол.

Он расставил их, тогда как Петр начал переворачивать лепешки, но почти каждый раз терпел неудачу: то не мог ухватить ту, которую следовало переворачивать, то задевал сковородку. Ивешка вытолкала его за стол и заняла место около своего огня и около своего очага, поручив им обоим заваривать чай, сделать хоть что-то полезное этим утром и не мешаться у нее под ногами.

Петр бросил на Сашу извиняющий взгляд и покачал головой с таким же мрачным выражением, которое Саша замечал за ним не первый месяц.

Это было совсем не то, чего бы он хотел, если бы отважился пожелать вообще чего-то, что не привело бы к нарушению порядка в доме.

— Бог ты мой, — сказал он Петру, — все в порядке. Ведь это ее кухня, не беспокойся об этом, Петр. Пожалуйста, прошу тебя.

На что Петр еще раз со страданьем посмотрел на него.

Саша прикусил губу, это несколько помогало ему удержаться от всяких желаний, а тем временем в подвале завозился, поскрипывая бревнами, домовой. Саша подал чай, а Ивешка разложила по тарелкам лепешки.

— Они пахнут просто чудесно, — весело сказала она, протягивая кусочек каждому из них, теперь, когда все дела шли, как подумал Саша, привычным для нее путем. Он тут же строго поругал сам себя за то, что был так упрям и несговорчив в собственных суждениях.

Мы воюем из-за каких-то мелочей, из-за этих самых лепешек, но ведь на самом деле не они являются главной причиной всему, это вовсе не то, из-за чего мы спорим и раздражаемся, и поэтому едва ли сможем что-то решить. Она бранит Петра за беспорядок на кухне, но ведь это не имеет для него никакого значения, ничто подобное не относится к нему, потому что на самом деле он ужасный повар. И когда она специально проделывает то же самое со мной, то это очень раздражает его, она же, зная это, продолжает так поступать. Почему она так делает?

Обуглившиеся столбы, глядящие в серое небо. Вот все, что осталось от дома, где жил Черневог. Дождь в который раз перемывает полусгоревшие бревна…

— Саша?

Он прикрыл глаза, его сердце замерло на секунду, и он сообразил, что она сидела за столом и спрашивала что-то про мед, стоявший перед ним.

— Извини, — сказал он и пододвинул его к ней поближе.

Она полила медом свои лепешки и передала его Петру, который поинтересовался, какой это был горшок: новый, или все еще старый…

Господи, подумал Саша, да что это со мной?

Неужели я это делаю сам?

— Так значит, нет? — спросил его Петр, а Саша не имел представления, о чем шел разговор. Он только начал осознавать, что Петр и Ивешка, оба смотрят на него, что Ивешка желает изо всех сил, чтобы он пришел в себя и не расстраивал Петра своими глупостями.

— Ты хотя бы спал сегодня ночью? — спросил Петр.

Саша вздохнул, стараясь припомнить, о чем эти двое только что говорили, и промямлил:

— Немного.

— Лжец. Ивешка, — продолжил Петр, положив ладонь на стол, — и ты, Саша. Вы оба, ответьте мне на простой вопрос: будем ли мы отправлять лошадь назад, или нет?

— Нет, — очень твердо сказала Ивешка.

— А ты, Саша? — спросил Петр.

— Нет, — сказал Саша, потому что было уже поздно браться за подобное предприятие.

Петр только внимательно посмотрел на каждого из них, будто хотел убедиться в их тайном сговоре.

— Ведь это уже сделано, — сказала Ивешка. — И все хорошо, Петр. Сделано — так сделано. Ничего плохого не произошло, поверь мне, в этом нет ничего плохого.

Вновь наступила тишина.

— Боже мой, — пробормотал Петр.

— Все хорошо, — совершенно искренне сказал Саша. — На самом деле все хорошо, Петр. Мы будем заботиться о ней, обещаю тебе. И нет никаких оснований думать, что кто-то явится сюда за Волком, никому не придет в голову искать его здесь, с чего бы им это делать? А мы сделаем для него навес, поставим прочный загон, чтобы быть уверенными, что он не тронет ивешкин сад…

— Не надо ни о чем беспокоиться, — сказала Ивешка, поднимаясь. Обойдя стол она подошла к Петру и поцеловала его в лоб. Затем поцеловала второй раз, но уже в другое место. — Нет, нет, не беспокойся. У Малыша просто плохое настроение, он просто ревнует. Но он привыкнет к этому.

Саша заметил, как Петр заколебался в нерешительности, и слегка нахмурился, прежде чем сказал, очень мягко, как если бы произносил вслух то самое, что на самом деле ответила сама Ивешка:

— Ну что ж, черт возьми, действительно, на него очень не похоже, чтобы он так долго терял в весе.

Может быть, она подсказала ему это без всяких слов, нажимая на какие-то его только ей одной известные места. Саша в этот момент был занят тем, что рассматривал блики пламени, отражавшиеся в золоте его тарелки. Эти их тарелки, как и многое, захваченное в доме Черневога, были большей частью из золота, блюдо для хлеба было серебряным, с отделкой из драгоценных камней, однако чашки, которые они использовали для завтрака, были все те же старые простые глиняные чашки, оставшиеся от Ууламетса…

Его, к тому же, имела трещину, но благодаря, может быть, случайному желанию, оброненному еще Ууламетсом, не разваливалась до сих пор.

Все эти годы.

Саша пробормотал, поднимаясь из-за стола, как только Ивешка начала убирать тарелки:

— Я помогу тебе убраться.

Но Петр ухватил его за руку.

— От этого постоянно возникают какие-то мысли. Забудьте про тарелки. Давайте лучше проверим, осталась ли еще в саду морковь, если этот мошенник не выдергал ее всю прошлой ночью. Да, да, вы оба. Вешка? Пойдем, посмотрим, от этого будет только польза.

— Мне еще надо сделать кое-какие записи, — сказала та сквозь постукивание тарелок, которые складывала для мытья в кастрюлю. — Слишком много всего произошло за вчерашний день. Все в порядке, иди, иди куда собирался.

Петр взглянул на Сашу.

— Я приду попозже, — сказал тот, чуть опуская голову и делая вид, что собирает чашки. Он был уверен, что должен продолжить тот разговор, который начал с Ивешкой, и продолжить прямо сейчас. Потому что все происходящее стало казаться ему слишком странным и слишком безрассудным.

— Позже, позже. Господи, да ты столько времени проводишь за этой книгой, парень. — Петр был явно расстроен из-за него, но Саша был уверен, что Петр на самом деле был расстроен из-за них обоих, и не без причины. Петр вновь сказал: — Пойдем. Выбрось всю эту рухлядь из своей головы. Лучше снова потрогай руками лошадь. Это улучшит твое настроение.

Волк и так уже спутывал все его мысли, даже когда он и не прикасался к нему.

— Я не могу, — произнес Саша безрадостным голосом, на что Петр только развел руками и сказал, обращаясь к Ивешке: — Ты согласна с ним?

Ивешка лишь взглянула, обернувшись через плечо, спокойно и загадочно:

— Разве ты не знаешь? С ним бесполезно спорить.

— Боже мой, — сказал Петр, — тогда я отправляюсь побеседовать со своей лошадью. Книги делают из вас сумасшедших, так и знайте. — Он качнул головой. — Думать, что все эти кривые значки представляют реальные вещи — сущее безумие, вы знаете об этом. — Он махнул рукой по направлению к двери. — Все по-настоящему реальное, находится там. Не потеряйте дорогу к нему.

— Ты лучше не забудь свой кафтан, — сказала Ивешка.

— Он мне не нужен. Я собираюсь поработать. Как честный и добропорядочный, самый обычный человек. Это ведь только бездельникам, которые сиднем сидят, нужен кафтан в такой день, как сегодня. — Петр подхватил корзину, в которую они насыпали зерна, приправленного медом, открыл наружную дверь, затем вернулся, чтобы взять оставшиеся от вчерашней ночи лепешки, и в очередной раз вернулся, чтобы забрать с кухонного стола кувшин с водкой. — Подкуп, — объяснил он. — Весь мир только и держится, что на подкупе.

— Только не вытопчи мой сад! — крикнула ему вслед Ивешка.

Петр сделал гримасу, сдернул с колышка свою шапку, подхватил корзину, стоявшую прямо около двери, удерживая в другой руке кувшин с водкой, и ногой прикрыл за собой дверь.

Саша начал наливать воду в кастрюлю, чтобы помыть тарелки. Ивешка не сказала ему ни единого слова и не попыталась выказать хоть какое-то желание.

Тогда он сказал громко и отчетливо:

— Я совсем не спал минувшей ночью. Я продолжаю думать, Ивешка, что дела идут не так, как следовало бы.

— Давай не будем говорить об этом. Что было, то было. Сейчас все в порядке.

— Я говорю не о лошади. Я говорю о наших ссорах.

— Но мы не ссоримся.

— Мы ссоримся даже прямо сейчас.

— Я не ищу ссоры с тобой. Не знаю, как ты, но я определенно не намерена ссориться. — Ивешка вернулась к печке за сковородкой, затем взяла тряпку, опустилась на колени и начала отчищать золу, которую Саша рассыпал на пол.

— Позволь мне сделать это.

— Со мной все в порядке, все в полном порядке. В самом деле, все хорошо, и я не сержусь на тебя, черт возьми!

— Выслушай меня. — Он опустился на колени, взял из ее рук тряпку, но она так и не взглянула на него. Она встала и отошла к столу, а он тем временем вычистил доски и камни, засыпанные золой, и поднялся, чтобы повесить тряпку для просушки на свободный колышек.

Но тут он почувствовал, как Ивешка, напрягая волю, пожелала, чтобы он остановился. Это желание было столь яростным и сильным, что он взглянул на нее.

— Только не рядом с этими, чистыми, — сказала она. — Повесь ее поближе к огню, я займусь ей позже.

Он повесил злополучную тряпку туда, куда она хотела, на дополнительный крюк, который использовался для подвешивания котелка, и старался как только мог сохранить мир. Тетка Иленка точно так же относилась к своей кухне. Можно предположить, что это приходит вместе с замужеством.

Но сейчас ему не хотелось думать об этом. Ивешка подслушивала его, совершенно свободно воспринимая его мысли, и он чувствовал это яснее ясного. Она же знала и об этом, и поэтому хотела, чтобы он убирался во двор, к Петру, и оставил ее в покое.

— Я думаю, — сказал Саша вслух, продолжая стоять на своем, — я думаю, что отсутствие у нас банника — скорее всего моя ошибка. Думая о вчерашнем происшествии, я предполагаю, что он нам необходим, очень необходим, и мы должны попытаться заполучить его. Но я не хочу ничего желать только лишь по своей воле, я не хочу желать для этого дома ничего такого, с чем ты не согласна.

— Но какое отношение ко всему этому имеет банник? И какая связь между ним и лошадью? Это уже сделано, и забудем об этом. Нам не нужно чего-то еще, чтобы мутить здесь воду. Только перестань беспокоиться об этом, Саша!

— Но присутствие банника может остановить многое, что мы еще не успели сделать. Он может подсказать нам…

— Подсказать он не может.

— Он может исправить неверный ход событий.

— А кто сказал, что они идут не так?

— Но ведь они идут не совсем правильно, так ведь?

— Банники не любят колдунов. Они к тому же не говорят, во всяком случае, не больше, чем это делает Малыш или домовой: они только показывают тебе что-то, и каждый раз это не имеет ни малейшего смысла…

— Но если нам понадобиться знать, куда могут завести нас наши желания…

— Он все равно не поможет в этом случае. Мы изменяем окружающее, мы постоянно делаем это, и ты не можешь сказать что-то о происшедшим переменах лишь на основании того, что они говорят, или на основании их отношения к происходящему. Так всегда говорил папа. — Всякий раз, когда Ивешка упоминала о своем отце, она настороженно хмурилась и глядела на Сашу, будто ожидала услышать слабые отголоски былого. — И поэтому банник нам не нужен.

— А я все-таки думаю…

— Наш банник не помог нам. Я не увидела ничего, что должно было случиться со мной, и мы не увидели ничего о Кави Черневоге. — Она никогда не говорила о своей смерти. Сейчас она яростно терла последнюю тарелку, затем, прикусив губу, сказала: — Я уверена, что полюблю эту лошадь. Если это делает Петра счастливым, то счастлива буду и я.

Но едва ли она выглядела счастливой. Саша сказал:

— А может быть, есть какие-то причины того, что он нам не нужен?

— О чем ты?

— Я о баннике. Есть ли какие-то причины, по которым мы не можем завести его?

— Он не поможет. Не поможет, уверяю тебя! Ну почему ты не идешь помогать Петру?

— Ивешка, почему ты не хочешь, чтобы у нас был банник?

— Ради Бога, почему я должна о нем думать? Почему я должна думать о том, нужен он нам или нет? С чем это связано?

— Все идет не так, как надо, — сказал он, продолжая думать о полке, думать о… об устойчивости всего окружавшего их. Об общем равновесии: о Черневоге, охраняемом лешими; об Ууламетсе; о сотнях тех желаний, которые, возможно, свободно пребывали вокруг них, и обо всех опасностях, которые от них исходили все время, пока эти желания были живы и могли творить волшебство.

— Все идет абсолютно правильно, — сказала она, продолжая отчищать котел. — Так же правильно все шло и много лет назад. То, что ты сделал, теперь уже сделано, так что оставь все в покое, Саша Васильевич, и, ради Бога, забудь об этом, если только тебе не хочется лишить этот спор всякого смысла.

— Мне нужна твоя помощь.

— Если ты хочешь завести банника, если ты хочешь завести лошадь, свинью или даже козла, Господи, да я уверена, что меня это никак не беспокоит. Это твой дом.

— Это не мой дом.

— Я уверена, что папа предназначал его тебе.

— Твой отец оставил мне только книгу, и ничего больше.

Ложка стукнулась о стол.

— Папа оставил тебе еще много чего.

Наступила долгая тишина.

— Не так много, как ты воображаешь, — сказал он. Он хотел, он пытался сказать это уже много лет. Но теперь он видел, что эти слова не оправдали его надежд, видел по линиям ее подбородка.

— Ты не знаешь, что я воображаю.

— Ивешка, — сказал он, углубляясь все дальше и дальше в ту область, где разговор может стать опасным. — Ивешка, ведь ты не хочешь, чтобы я оставался здесь? Не так ли?

— Я никогда не говорила, что не хочу видеть тебя в доме. Я не хочу видеть тебя здесь, сейчас, вот и все. Я не хочу видеть тебя в моей кухне и не хочу вести разговор об этой проклятой лошади. У меня уже голова разболелась от разговоров о ней!

— Ты злишься на меня.

— Я не злюсь на тебя! — Она швырнула кухонное полотенце. — Ты так ничего и не понял, Саша Васильевич. Я не знаю, кто вбил тебе в голову эту мысль о баннике, но ты поступаешь как настоящий дурак, ты уже целый месяц ведешь себя как дурак, и я хочу, чтобы ты прекратил это! Если тебе так необходим банник, пожелай сам все, что только хочешь.

— Вот об этом-то я и беспокоюсь, — сказал он. Ему хотелось, чтобы она знала, как он был смущен и испуган, потому что он не был таким, как ее отец, и даже не был уверен в том, что знал, как тот хотел удержать их от совместной жизни под одной крышей, равно как не знал и того, была ли мысль о постройке отдельного дома его собственной мыслью, или она все-таки принадлежала Ууламетсу.

Это вывело Ивешку из равновесия. Она хотела чтобы он вышел из кухни, хотела чтобы он отстал от нее со своими желаниями и со своими опасениями, хотела запретить разговоры о постройке еще одного дома, хотела чтобы он не расстраивал Петра своими мыслями и никогда не говорил с ней об отце, прекратил желать по три-четыре вещи одновременно и вообще прекратил что-либо желать. Она крепко сжала руки и прикусила губы, прежде чем какое-нибудь слово могло сорваться с них.

— Я нахожусь в затруднительном положении, — сказал Саша, очень осторожно, — и даже если никто из нас не считает, что это правда, я знаю, что на самом деле это так. Ведь очень трудно находиться всегда рядом с Петром…

— Но я не чувствую в этом никакого неудобства, хотя все время нахожусь рядом с ним!

— А я чувствую, — сказал он, напрягая свою волю и желая, чтобы она была откровенной с ним. — По крайней мере для меня этих ощущений вполне достаточно, чтобы так говорить, а кроме того, я жил в городе, среди людей…

— Я далеко не дура! И не принимай меня за такую!

— Я знаю это.

— Я устала слушать об этой проклятой лошади! Я не хочу ничего желать, я хочу только мира…

Она остановилась и прикусила губу, надеясь, что это желание сохранится. Он попытался помочь ей.

— Пожалуйста.

—… мира для всех нас, — твердо закончила она. — И оставим все это как есть.

— Ивешка, я не совсем уверен в происходящем, я не уверен в том, что мы делаем.

— Оставь это в покое! — сказала Ивешка. Она отвернулась от него и начала поправлять стол.

Саша же продолжал:

— Так ты поможешь мне отыскать банника?

— Я до сих пор не понимаю, зачем. Я не понимаю, почему он имеет такое значение, и не понимаю, как могу остановить тебя, когда ты собираешься сделать что-то. Здесь просто не о чем говорить.

— Но это нечестный ответ, — сказал он.

— Что же здесь нечестного?

— Ты обладаешь очень большой силой. — Он знал, что это только разозлит ее: всякий раз, когда он говорил ей, что она сильнее, чем сама думает, это приводило ее в бешенство, но он намеревался узнать, что она сама об этом думает. — Ты можешь сделать в этом доме буквально все, что только захочешь, и ты знаешь об этом.

Она предпочла бы, чтобы он промолчал. Ее рот вытянулся в прямую линию, выражая обиду.

— Это правда, — сказал он. — Ты, вероятно, можешь быть намного сильнее меня, если действительно захочешь чего-нибудь.

— Это всего лишь вздор, который говорил мой отец. Я скажу тебе, что думаю на этот счет: я не хочу быть сильнее тебя, не хочу быть сильнее кого бы то ни было еще, и закончим на этом, договорились? Сейчас у меня есть все, что я когда-либо хотела иметь, и больше нет и не существует ничего, что бы я могла еще захотеть, Саша Васильевич, и в этом гораздо больше здравого смысла, чем есть у Кави, и в отношениях между тобой и мной гораздо больше рассудка, чем было с моим отцом! Если ты хочешь банника, доставай его. Уверяю тебя, что я не буду стоять у тебя поперек дороги!

— Разве ты не хочешь знать, куда мы движемся? Ты не хочешь знать хотя бы куда ведут нас наши желания?

Ивешка нахмурилась, глядя на него. Нет, она не хотела, это было ясно.

Может быть, он должен был бы выйти во двор вместе с Петром, взяться за какую-нибудь тяжелую работу, например, поколоть дрова, заняться чем-то таким, чтобы у него почти не было времени на размышления, но он был так чертовски напуган всем происходящим в доме…

Наверное, это от недосыпания, подумал он.

Хочу ли я, чтобы все, что я люблю, было в полной безопасности?

Но ведь это почти ничем не отличается от пожеланий мира, предложенных Ивешкой.

Но только мертвые могут пребывать в мире. Только мертвые могут быть в безопасности.

Она продолжала:

— И это сущий вздор — мое желание выставить тебя отсюда. Я не могу понять, с чего ты взял это, я на самом деле не хочу этого.

— Я надеюсь, что нет, — сказал он, и даже отважился не желать ничего, кроме как пользоваться гостеприимством в этом доме для самого себя, а не только для одного Петра. Но все же он продолжал думать об упавшей полке, о той войне, которую они вели с Ивешкой и которая прежде всего не устраивала его самого. Он все еще продолжал думать про обгорелые столбы, и потому стоял как немой, с застывшим языком, не имея возможности как-то выразить свое согласие с ее намерением пожелать безопасности или мира и спокойствия всем в этом доме.

Так молча он и отправился к своим книгам, оставив Ивешку наедине с собственными мыслями, с каким-то отчаянием надеясь на банников и на предсказания.

Оглавление