14

Все выходило не так, как должно было быть по сашиным расчетам: прежде всего, Сова не должна была быть убита, лешие не должны были стоять как безмолвные истуканы, и Черневог не должен был оставаться в живых. Хотя в этом последнем факте он мог упрекать исключительно себя. Он до сих пор не мог понять, что же он сделал и почему не подтолкнул руку Петра в другом направлении.

— Поднимайся, — сказал Петр, и Черневог с трудом встал на ноги, опираясь на ограду из колючих веток, хватая руками колючки, которые с такой жестокостью разрывали его ладони, что Сашу бросило в дрожь. Кровь мелкими каплями собиралась на колючках, капли дрожали и падали, обрызгивая листья.

Господи, да я уже видел все это, и вот теперь оно происходило, но уже наяву.

— Пошевеливайся! — скомандовал Петр, и Черневог, казавшийся потерянным и ошеломленным, пошел туда, куда указывал Петр, сквозь лабиринты колючих зарослей, на открытое место, к камню.

Мы должны убить его, с жалостью подумал Саша. Это на самом деле единственное здравое решение, которое они могли принять. Никто и ничто не могло обрести безопасность в окружавшем их мире, пока он оставался в живых.

— Мисай! — закричал Петр, окликая леших, которые по-прежнему стояли вокруг них словно безжизненные деревья. — Мисай, ты видишь, он проснулся, теперь он в наших руках. Так как же мы должны с ним поступить?

Но лешие ничего не ответили ему. Черневог опустился на колени около Совы. Тем временем кровь с пальцев капала прямо на землю между его ног. Он вытер щеку тыльной стороной ладони и выглядел при этом абсолютно подавленным.

Господи, да это то самое место, где мы должны были быть, то самое, о котором говорил банник. Саша продолжал раздумывать над происходящим и обратил внимание, что их пленник не собирается нападать на них и ведет себя так, будто ничего не понимает…

— Не пытайся провести нас, — предупредил его Петр, — выбрось к черту эти мысли. — Он все еще держал в руке меч. Глядя на него можно было подумать, что он готов вновь использовать его: Саша даже пожелал, чтобы тот так и сделал, пока Черневог не собрался мыслями и не попытался в одно мгновенье остановить оба их сердца.

Но тот лишь взглянул вверх, обхватив свои израненные руки. Его лицо побледнело от боли, а глаза выражали лишь одно замешательство.

Меч в руках Петра пришел в движенье, оставляя в воздухе широкий сверкающий след, развернулся, повторяя неожиданное поворот дрогнувшей руки, и ударился о землю у колена Черневога.

— А, черт! — с отвращением выругался Петр.

Черневог за все это время ни разу не уклонился от надвигающейся опасности, а только взглянул на них все с тем же выражением растерянности.

— Это его работа? — с раздражением спросил Петр. — Он посылает на нас свои желанья?

— Я не уверен, — сказал Саша.

Тогда Петр вернулся к Саше и, повернувшись в сторону камня, вновь взглянул на Черневога, не выпуская из рук меча.

— Он делает это, черт побери.

Книги, среди которых была и книга Черневога, по-прежнему валялись где-то в зарослях кустов. Саша старался не думать об этом. Он ухватил Петра за руку, оттащил его в сторону и прошептал:

— Сова не должна была умереть. Мы оставили всю мою поклажу без присмотра, и я не уверен, что лешие способны сейчас охранять ее.

— Пусть эти чертовы мешки остаются там! Нам не следует именно сейчас вести себя подобно дуракам и расходиться в разные стороны, верно? Ведь он только этого и дожидается от нас!

— Я не знаю, Петр. Я не знаю! Если эта сова хранила его сердце, и если теперь оно вернулось к нему… может быть, именно этого и хотели лешие, может быть именно поэтому они так и поступали с ним все эти годы…

— Мы не можем знать толком, что делали здесь лешие, так ведь? Они не разговаривают с нами. И тем более сейчас, когда они выглядят как убитые. — Петр говорил все громче, хотя и делал явные попытки понизить голос.

— Может быть, это не так просто, — заметил Саша, — произвести волшебство, подобное тому с которым им пришлось столкнуться. А что, если они исцелили его каким-то образом…

— От чего? Если бы им удалось исцелить его от жизни, вот тогда это была бы настоящая помощь! И что, по-твоему, мы должны теперь делать? Забрать его с собой? Позволить жить в нашем доме, сидеть вместе с нами за столом, гулять по лесу и беседовать с лисами? Совершать визиты вежливости к водяному и еще Бог знает к кому? Здесь в лесу болтается оборотень! Уж не Мисай ли послал нам этот скромный подарок? Может быть, он прислал нам и банника? Или перевернул в доме все вверх дном, а меня заставил заблудиться в лесу? Где сейчас Ивешка, вот что я хочу знать! Она должна быть здесь раньше нас!

Такое количество вопросов распаляло воображение. Все они в зловещем беспорядке гнездились в его голове, которая была и так переполнена мыслями о Черневоге.

— Мы ведь не знаем, как далеко мы находимся от реки, — заметил Саша. — Я, например, не знаю. И я ничего не знаю про оборотня. Может быть, это вот он послал его, а может, это водяной пытался удержать нас от этого места.

— Прекрасно. Очень здорово. Ивешка одна на реке, и водяной болтается там…

— Петр, у него сейчас есть собственное сердце. Я думаю, что именно в этом весь смысл случившегося. Он должен был спрятать его где-то много-много лет назад, еще будучи молодым. Ведь когда он пришел к Ууламетсу, он был еще мальчик, но у него и тогда уже не было сердца. Я не знаю, что оно являло собой раньше, но я далеко не уверен, что оно сейчас именно такое, каким было в то время.

Петр взглянул на Черневога и нахмурился.

— Он не похож на мальчишку, черт побери.

— Но его сердце, Петр… Ты не забывай: что-то заставило эту сову прилететь сюда, так же, как заставило прийти сюда и нас, и эта сова не должна была умереть.

— Очень хорошо. Сова умерла. Так что же, он хочет заставить нас проникнуться жалостью к нему!

— Я не думаю, что сейчас он вообще чего-нибудь хочет.

— Он хочет быть свободным, вот все его желанья, — заключил Петр. — А нас он хочет видеть не иначе как мертвыми. И если сейчас это его желание не выполнимо, то это вовсе не означает, что он не будет возвращаться к нему всякий раз, как только мы замешкаемся и подставим ему наши спины. Ивешка идет сюда, мы должны молить Бога, чтобы она дошла, и поэтому, мы должны сделать с ним что-то прежде, чем она явится сюда. Я не хочу, чтобы он проделывал с ней свои чертовы трюки!

— Не смей…

—… ругаться? А я буду ругаться, черт побери. Я буду ругаться… Мисай, будь ты проклят, просыпайся и рассказывай нам!

И тут что-то произошло. Возможно, это был голос. В нем чувствовались попытки восстановить утраченное доверие и он воспринимался как движущийся вокруг них свет, в то время как все пространство за этой странной рощей погрузилось в темноту.

Голос лешего вещал:

— Нет, нет больше сил…

— Нет больше времени… Берегите его.

Голос Мисая проникал до костей:

— Деревья умирают. А он должен жить. Отведите его к Ууламетсу.

И после этих слов Мисай продолжал стоять все так же тихо, как будто он никогда не двигался, как будто даже ветерок не мог поколебать его.

— Что бы это могло значить? — воскликнул Петр. — Мисай, о чем ты говоришь? Ты хочешь, чтобы мы отвели его к Ууламетсу, но ведь он давно умер! Мисай! Ууламетс умер почти три года назад! Проснись и выслушай меня!

Но Мисай так и не пошевелился. До них лишь докатился раскат грома, а по лесу прошелестел ветер…

А за ним упали первые капли дождя.

Сова умерла… Он на самом деле все еще не мог поверить в это. Сова была лишь легким пушистым комочком, когда он выкормил ее и научил летать, пряча от посторонних глаз. Иначе Драга могла бы убить ее. Научив ее летать, он сделал ее свободной и пожелал ей быть в постоянной безопасности. А через некоторое время он спрятал в ней свое сердце, надеясь на то, что уж там-то Драга никогда его не найдет его. Это было не слишком давно.

Но вот теперь Сова ушла, а он даже не знал, что она была в опасности. И ему казалось, что все, ранее знакомое ему, теперь изменилось. Над головой сверкали молнии. Он мог бы успокоить их, если бы без сомнений знал, что именно этого желает. Он мог бы освободиться, если бы ему не хотелось одного больше чем другого. Но Совы больше не было, как не было и Драги, а причудливый рисунок из пятен его крови, смываемый с листьев каплями дождя, в том самом месте, где он стоял, подогнув колени, был схож с тем очарованием, с которым его тюремщики спорили о том, будет ли достаточно мудрым решение убить его. Он мог бы предложить им и свое мнение, но это могло показаться излишним: лешие уже отдали им свои приказы, и он почувствовал на самом деле самую настоящую боль в своих руках, которая очень кстати отвлекала его от желаний. Он все еще не мог собрать все отдельные кусочки своего волшебства в единое целое, не мог отважиться на это, и поэтому чувствовал себя как слепец.

— Поднимайся — повторил Петр, обращаясь к нему. Он встал, стараясь поймать каждый его взгляд, и всем сердцем желал добиться дружеского расположения от этого обычного человека…

Но при этом почувствовал мгновенное вмешательство со стороны Саши, повернул голову и в тот же самый момент, когда он взглянул на Сашу, тот пожелал ему стать беспомощным и тихим.

Затем, по непонятным причинам, все обрело определенный порядок: он почувствовал то, где они оба стояли, ощутил границу между естественным миром и волшебством, и на мгновенье сплошной ужас поколебал его уверенность на этом пути.

Он сжал свои руки, в надежде ощутить мгновенную боль, рассчитывая, что это поможет ему обрести разум. Он знал старое правило: думать о текущей воде, когда все складывалось из рук вон плохо. Вода и камни не вызывали страха, это были всего-навсего перемены без перемен. Таким образом он успокоился и пришел в себя, а затем вновь взглянул на Петра…

И тут же с полным простодушием послал свое сердце в этом направлении, точно так же, как он когда-то отослал его к Сове. Он рассчитывал, что обычный человек, вроде Петра, сможет воспользоваться им не больше, чем глупая птица, и это, кроме того, может умиротворить Сашу: ведь еще никто и никогда не говорил, что Кави Черневог обыкновенный трус.

Но Саша перехватил этот бросок, не заботясь о собственном состоянии, и отправил его назад, к нему, с таким сильным желанием, что он не смог защитить себя против этой атаки. Он припомнил тот момент, когда отправил сердце к Сове, и из его глаз полились слезы, до того Саша расстроил его. А в это время Петр, совершенно чуждый всему происходящему, сказал:

— Найди Ууламетса! Мисай забыл туда дорогу, так же как и я!

На что Саша ответил рассеянно:

— Я так не думаю. Вероятнее всего, что-то должно появиться, чтобы указать нам путь, например, призрак.

— В лесу есть еще этот проклятый оборотень! — сказал Петр. — Мы встречали его! Нет уж, спасибо, с меня хватит!

Черневог прислушивался к спору, вспоминая свой дом, Ууламетса, пришедшего его убить, и весь их поединок, борьбу того самого волшебства, которое старик ненавидел всю свою жизнь… («Дурак!» Так Ууламетс бранился, когда первый раз застал его за этим занятием, в том самом доме у реки, где Кави жил, будучи его учеником. «Неужели ты не знаешь, что нет ни одного созданья, которое будет помогать тебе в поисках свободы? Все, кто даже поклянется тебе в этом, будут хотеть лишь тебя, вот что они будут хотеть на самом деле, малый, и никогда не пытайся думать иначе! В один прекрасный день они изменят тебе, при первом удобном случае, и вот тогда у тебя вообще не останется никакой надежды!»)

И это было правдой. Если бы еще тогда он принял этот совет старика, возможно, он остался бы обычным колдуном, а его сердце было бы тогда в жадных руках Ууламетса, вместо того, где оно было сейчас, в нем самом, вызывая боль и причиняя неудобства самому его существованию. Тогда не случилось бы многое: Ууламетс был бы жив, а он сам, возможно, как Ивешка, был бы под постоянным присмотром старика, всю жизнь делая только то, что Ууламетс разрешал бы ему.

Он думал и об этом тоже. За несколько таких упущенных случаев он мог быть просто благодарен.

Теперь следовало искать другие возможности, особенно когда Саша сделал его таким беспомощным и бросил на произвол судьбы все, о чем он когда-то мечтал, что чувствовал и чего хотел, и только Бог знает, что могло из всего этого выйти. Он хотел, чтобы Саша понял все пугающее безрассудство своего поступка, и хотел быть откровенно честным в своем предложении, но тот пожелал ему замолчать, и с такой силой, что это Сашино желание обожгло его.

Черт возьми, он не ожидал такого отпора с того момента, как повстречался с Драгой. И этот мальчишка сделал это столь безнаказанно, отказавшись даже выслушать его, отказавшись таким образом от столь редкого случая…

— Дурак! — произнес он вслух. — Ты отбросил с такой небрежностью ваши собственные жизни!

Петр с беспокойством взглянул на него. Но он чувствовал, что Саша воспринял многое из недосказанного им, и промолчал. Он попытался бороться с ним, пока не убедился, что тот не желает слышать его доводы и не позволит и Петру услышать их: Саша сомневается в каждом его слове и в каждом доводе, потому что Саша знал свои собственные недостатки в отношении волшебства и просто-напросто принимал все сказанное им за откровенную ложь.

Но и ему был знаком такой способ защиты: он пользовался им еще в те времена, когда был так еще молод и глуп, и чертовски несведущ во всем. И он был уверен, что ни Драга, ни Ууламетс, ни даже Ивешка не смогли миновать этого.

Разбитые горшки захрустели, как только Саша поднял свой мешок.

— Бог знает что, — пробормотал он, покачивая головой и присел на корточки, чтобы определить каков же был на самом деле ущерб. Петр тем временем не спускал глаз с их пленника. Все это происходило под мелким моросящим дождем на самом краю вымирающего леса. Листья теперь почти все опали, ветер раздел ветки догола: кругом были черные деревья и отсвечивающая золотистым ковром мокрая земля.

Не было ни лошадей, ни Малыша и никаких знаков от Ивешки. Петр не выпускал из рук меч и одним глазом следил за Черневогом: даже будучи обычным человеком, он понимал, что в компании колдунов следует всегда побеспокоиться о том, чтобы не делать глупостей или не дай Бог упустить что-то.

— Змея, — пробормотал он, стоя на страже, пока Саша пытался привести свои вещи в относительный порядок, — всегда остается змеей, независимо от того, находится ли его сердце у Совы или нет. Это все равно его сердце, сердце змеи. Я полагаю, что ты заметил, что мы так и не сделали того, зачем пришли сюда, и я надеюсь, ты заметил, что эта гадюка все время норовит поступить по своему.

— Не совсем, — заметил Саша, — уверяю тебя.

— А еще мне хотелось бы знать, собираемся ли мы оставить его свободным, пока будем искать этого проклятого призрака? Это все равно что отпустить его.

Все это время Черневог прислушивался к их разговору. Петр это очень остро осознавал, но они не могли поговорить уединенно, потому что не могли оставить Черневога без присмотра.

Петр хотел направиться к реке. Он безнадежно хотел этого, то ли имея какое-то предчувствие, то ли по чьему-то желанию. Он сказал очень тихо, чтобы слышал только Саша:

— Просто у меня есть такое чувство, и я не знаю откуда оно взялось… — Черневог сидел, опустив голову на колени и сомкнув руки на шее, явно не обращая на них внимания, но при этом леденящее душу беспокойство, смешанное с чувством опасности, разбирало его, независимо от того, что они делали. -… Я все время думаю о том, что мы должны направиться к реке, как бы далеко до нее ни было.

— Мне кажется, в нашем положении любое предложение выглядит вполне подходящим, — сказал ему Саша.

Это был не тот ответ, что ожидал услышать Петр. Он почувствовал тяжесть в желудке.

— А ты уверен, что это не его желание? — спросил он. — Взгляни на него, как он уселся вон там: притворяется, что ничего не слышит, будь он проклят, а сам только и мечтает превратить нас в мертвецов! И в этом случае сердце не имеет никакого значения!

— Но он может пожелать этого где угодно, — сказал Саша. — Я знаю, чего хочу именно сейчас: я хочу выполнить в точности то, что нам сказал Мисай.

— Отправляться на охоту за Ууламетсом? — Было глупо прислушиваться к неразумным ощущениям, неожиданным представлениям, или холодку, пробегавшему вдоль шеи. Но Петр знал, где следовало начинать поиски призраков, если их действительно следовало найти, и это особенно касалось призрака Ууламетса, но это место было как раз на другой стороне реки, Бог знает как далеко отсюда, там, где находился сгоревший дом и неглубокая могила. — Думаешь, что его удастся выманить оттуда заклинаниями?

— Я вообще не уверен, должен ли я кого-нибудь вызывать, и я не думаю, что волшебство, если ты имеешь в виду это, вполне уместно при наших обстоятельствах. Они сказали: «Отведите его». Поэтому мы и отведем его туда, где находится Ууламетс.

— Мне не нравится это твое «не уверен», и ты знаешь об этом.

Саша встал.

— У нас нет выбора, Петр…

— Черт побери! Выбор у нас все-таки есть! Как, черт возьми, мы собираемся перебираться через эту реку? По крайней мере, лучше попытайся, ради Бога, вызвать его прямо сюда! Ведь если мы сойдем с этого места и волшебство начнет вновь действовать среди этих лесов, то оно будет действовать так же и на него, верно?

— Оно уже работает, — сказал Саша, понижая голос. — У меня есть ужасное предчувствие, что нам необходимо отыскать Ивешку. Она нужна и мне самому, Петр. Мне на самом деле нужна ее помощь: все эти книги не могут сказать мне всего…

— Господи. — Он услышал неподдельный страх, звучавший в Сашином голосе, схватил его за руку и крепко сжал. Он взвалил на этого парня непомерную тяжесть, теперь он видел это: Саша был измотан, его лицо побледнело. — Не будем впадать в панику, верно?

Саша тяжело вздохнул.

— Но ведь я не Ууламетс, Петр.

— Вот и слава Богу.

— Мне кажется, — заметил Саша, несколько раз глубоко вздохнув, — сейчас ты находишься в большей безопасности, чем я.

Петр стиснул его руку.

— Я полностью доверяю тебе. Ты все делаешь абсолютно правильно, малый. Ты твердо стоишь на ногах, в отличие от него, и ты ни в чем не ошибаешься.

Последовало еще несколько глубоких вздохов.

— Я не перестаю думать о лодке. Мне все время кажется, что Ивешка… должна была бы уже появиться здесь, если вообще сюда собиралась. Но ее нет. И не могу понять, почему.

Вот теперь Петр по настоящему почувствовал полное расстройство в желудке. Он внимательно взглянул на Черневога, раздумывая, как далеко все это может зайти и не будет ли самым лучшим выходом прихлопнуть его без всякого предупреждения.

Но в этот самый момент Черневог поднял голову, и поймав глазами Сашин взгляд, сказал:

— Ивешка не подвластна волшебству, под которым находятся лешие. Оно уже спадает, и осталось только здесь.

Ничего лишнего, что давало бы возможность хоть что-то понять: как всегда у колдунов.

— «Здесь», — словно эхо повторил Петр. — Что это значит «здесь»? — и взглянул на Сашу. — Что за чертовщину он несет?

Но сейчас он был между двух колдунов. Оба отвернулись и смотрели в никуда, бормоча что-то вроде того, что сказал Черневог:

— У них больше нет сил…

А затем он услышал и сашин голос:

— Петр, лошади возвращаются.

Обычному человеку только и оставалось, что собрать поклажу и надеяться, что вот-вот все происходящее обретет хоть какой-то смысл, хотя при этом он мог и пожелать, чтобы эти два колдуна, о которых идет речь, не были до конца единодушны.

Оглавление