Глава 1

Он приучил себя засыпать мгновенно, как только подворачивался подходящий случай, — нужно было просто закрыть глаза и расслабить мускулы. Двадцать лет назад у него не было времени выспаться как следует, спать приходилось урывками. Он научился просыпаться от малейшего шороха — хрустнет ли ветка, или послышится постороннее дыхание. В джунглях Кореи, где он командовал ротой морских пехотинцев, о нем говорили, что он чувствует приближение опасности, даже когда она подкрадывается бесшумно.

С тех пор прошло уже больше двадцати лет, и вот этой невероятной августовской ночью он проснулся при свете полной луны, укрытый простыней, наброшенной на голое тело, и ясно почувствовал, что на краю его постели кто-то сидит. Ни одним движением не выдав своего пробуждения, он заметил про себя, что чуткость его личной системы тревоги опасно притупилась.

Мускулы напряглись, он повернулся и сел в постели, будто проснулся только сию минуту. Настоящий гигант — при росте шесть футов четыре дюйма — он весил добрых двести сорок фунтов. В лунном свете ярко-рыжая борода приобрела странный лиловый оттенок.

На краю постели сидела женщина, одетая в прозрачную ночную сорочку, едва доходящую до середины бедер. Взгляд ее был устремлен в открытое французское окно, за которым виднелись лужайка и озеро, серебряное при свете луны. На его внезапное пробуждение женщина не отреагировала. Курила и стряхивала пепел в подставленную чашечкой ладонь.

Сегодня вечером он уже видел ее, и она поразила его своей отрешенностью. За столом шла оживленная беседа, но сидевшая во главе стола хозяйка, казалось, ничего не слышала, словно пребывала на другой планете. Она курила сигареты одну за другой, а возле нее стояла бутылка скотча, который она пила безо льда и содовой. Она почти не двигалась, если не считать жеста правой руки, когда женщина подносила к губам то стакан, то сигарету. Такое же впечатление она производила и сейчас — недвижима, словно изваяние, лишь время от времени стряхивает пепел в ладонь. Казалось, ее мысли далеко отсюда, и ей нет дела до мужчины в постели.

Однако ведь зачем-то она пришла к нему в комнату в два часа ночи.

Он подумал, что ее нельзя назвать красивой, но она притягивала взгляд. Светлые волосы уложены в незамысловатую прическу — просто стянуты лентой на затылке, как у школьницы. Никаких украшений, только гладкое золотое обручальное кольцо, хотя она явно могла позволить себе все, что захотела бы. Стройное, крепкое тело с маленькой грудью покрывал золотистый загар — все тело, каждый его сантиметр. Мелкие предательские морщинки в уголках глаз и кожа на шее выдавали возраст женщины: ей, видимо, уже около сорока. Бледно-голубые глаза с расширенными зрачками казались затуманенными. Еще вчера, когда он увидел ее в первый раз, ему пришла в голову мысль о наркотиках. Она как раз закончила конную прогулку и спешивалась с лошади, верхом на которой выглядела как настоящий кентавр. Женщина тогда бросила на него отсутствующий взгляд и вроде бы вообще его не заметила.

Вместе с ней с прогулки вернулся мальчик лет двенадцати; он остался в седле. Лошади были подобраны по масти — золотистые, со светлыми гривами.

— Это Джон Джерико, — сказал ее муж, высокий, сурового вида мужчина в твидовом костюме с деланной белозубой улыбкой, которая наводила на мысль, что за ней он пытается скрыть лютую ненависть. — В какой комнате ты решила его поместить, Лиз?

Лиз Бауман продолжала смотреть сквозь него.

— В золотой спальне, — коротко ответила она и направилась в дом.

Мальчик теперь тоже спешился и взял обеих лошадей под уздцы. Он был похож на мать, но оказался разговорчивее:

— Меня зовут Томми Бауман, сэр, — сообщил он.

— Привет, — отозвался Джерико.

— Где этот чертов Нельсон? — поинтересовался муж.

— Я сам отведу лошадей, отец, — сказал мальчик.

— Если увидишь Нельсона, спроси, почему его нет там, где положено, — произнес Алекс Бауман. — Багаж мистера Джерико вон в том красном «мерседесе». Скажи Нельсону, чтобы отнес его в золотую спальню.

— Там нечего нести, — вмешался Джерико, — у меня с собой только кое-какие мелочи, ведь я не собираюсь гостить у вас все лето.

— Не зарекайтесь, — сказал Бауман, — в золотой спальне вам будет отлично. Там стоит двуспальная кровать королевских размеров, так что ноги у вас свисать не будут.

Джерико подумал, что свалял дурака, приняв это приглашение. Нужно было настоять на том, чтобы остановиться в мотеле или какой-нибудь местной гостинице. Но Боб Уилсон настоял, чтобы он поселился здесь.

— Если тебе удастся произвести впечатление на Бауманов, полдела будет сделано. Они снизошли до приглашения, и отвергать его было бы неразумно. Не забывай, Джонни, что Лиз Бауман богаче самого Господа Бога. Компания подбирается занятная: актер Эрик Трейл, балерина Таня Жаркова и Мартин Ломекс.

— Кто такой Мартин Ломекс?

— Дорогой мой Джонни, Мартин Ломекс — величайший кинорежиссер наших дней.

— Он снимает одетых или голых?

— Не будь ханжой, Джонни.

— Я нарисовал такое количество голых женщин, сколько ты за всю свою жизнь не видел. Но меня возмущает, когда человеческое тело используют в качестве пробивного инструмента. Дешевка твой Ломекс.

— Смотри не ляпни ему такое. Его согласие означает для нас несколько тысяч из фельдмановского фонда.

— Не беспокойся, Роберт, я буду вести себя прилично, — ответил Джерико.

Добродушный толстяк Боб Уилсон пытался сделать карьеру, трудясь на ниве Фонда изящных искусств Новой Англии, где занимал должность исполнительного директора. Почти невозможно было угадать в нем сурового худощавого десантника, сражавшегося бок о бок с Джерико в Корее двадцать лет назад. Теперь Джерико хотел вернуть ему долг. Он не забыл ту ночь, когда имел все шансы отправиться к праотцам, если бы Боб не услышал, как хрустнула веточка. Этот эпизод и был той ниточкой, которая связала его с усадьбой Бауманов вопреки его собственному желанию.

Джерико сел в постели повыше, открыв мускулистые плечи и грудь. На столике возле кровати он нашарил пепельницу и протянул ее женщине. Казалось, она ее не заметила. Светлые глаза оставались устремленными в серебряную ночь.

— Что-нибудь случилось, миссис Бауман?

— Да, кое-что случилось, — произнесла она низким хрипловатым голосом. — Мне захотелось заняться любовью с настоящим мужчиной.

— Наверное, это нетрудно устроить, — холодно ответил Джерико, — по-моему, вы окружены вполне мужественными личностями.

Она продолжала смотреть в окно, не отрывая глаз от озера.

— Мой муж — изощренный садист, — сказала она, — он предпочитает забавляться с нимфетками вроде Лолиты. Эрик Трейл отчаянно старается доказать свою мужественность, однако преуспевает скорее в количестве, чем в качестве, а я не хочу стать еще одним его трофеем. Мартин Ломекс — откровенный гомик, потому он и снимает все эти сексуальные картины.

— Чего ради?

— Чтобы показать, что его интересует то, что на самом деле его вовсе не интересует, — пояснила Лиз Бауман. Она по-прежнему не смотрела на Джона. — В последнее время я не встречала мужчин, кроме вас, которые способны заниматься любовью просто для удовольствия. Вам ничего не нужно доказывать.

— Вы угадали, — ответил Джерико. — Именно поэтому я, к сожалению, вынужден ответить отказом.

Она так и не повернулась к нему, но золотисто-коричневое тело под белой рубашкой слегка напряглось.

— Вы не находите меня привлекательной?

— Вы произнесли это как реплику из роли.

Она наконец обернулась. Светлые глаза на секунду встретились с его глазами, и он вздрогнул — такой страх он прочитал в них. Она снова отвела взгляд.

— Вы правы, я занимаюсь любовью просто для удовольствия, и именно поэтому я не хочу служить инструментом для разрешения чьих бы то ни было проблем. Какие проблемы у вас, миссис Бауман?

Сигарета уже догорела почти до ее ногтей, покрытых розовым лаком. Она встала, ее смуглые босые ноги утонули в пушистом ворсе ковра.

— Извините за беспокойство, — произнесла она.

— Никакого беспокойства. Мне бы очень хотелось оказать вам какую-нибудь разумную услугу.

— Мы живем в неразумном мире, — ответила она, — я слышала, как вы говорили об этом за ужином. Спокойной ночи, Джерико. Надеюсь, вам удастся снова заснуть.

Она ушла.

Заснуть ему не удалось.

Он безуспешно пытался убедить себя, что ничего не случилось. В конце концов он встал, накинул махровый халат и подошел к комоду, где лежали его трубка и клеенчатый кисет с табаком. Год назад он отказался от сигарет и превратился в заядлого любителя трубки. Он подошел к окну и взглянул на бледную лужайку. «Должно быть, нужна целая армия прислуги, чтобы содержать усадьбу в порядке», — подумал он.

Возможно, порядочный человек, тем более гость, не должен был оставить без внимания желание хозяйки дома. Если бы она хоть раз взглянула на него, если бы он увидел в ее глазах не ужас, а страсть, тогда, возможно, дело обернулось бы иначе. Ему не обязательно было чувствовать себя влюбленным, чтобы получить удовольствие от секса. Он не нуждался в том, чтобы самому себе доказывать свою мужскую состоятельность, и не был склонен играть роль психотерапевта, его не интересовал и секс в «сугубо медицинских целях», как говорил один пьянчужка о рюмке, которую выпивал перед сном.

Он поднес зажигалку к трубке и, нахмурившись, выпустил в лунный свет клубы дыма. Кажется, он чего-то не понял. Может, она нуждалась в помощи, и об этом говорил мелькнувший в ее глазах ужас. Возможно также, что она пыталась вознаградить его за что-нибудь авансом, используя единственный вид оплаты, способный, как ей казалось, его заинтересовать. Ему надо было задержать ее и выяснить, что происходит.

«К черту», — подумал он. Ни к чему озадачиваться проблемами Лиз Бауман, ее мужа или кого-то из ничтожеств, которых он видел за ужином. Он пообещал Бобу Уилсону помощь в его затее с проектом, проявил слабость, но выполнит свое обещание, а после этого ноги его здесь не будет, он уберется отсюда с такой скоростью, на какую только способен его красный «мерседес».

Проектом Боба Уилсона был Фонд изящных искусств — свободное от налогов предприятие, включающее театр, картинную галерею, художественную школу для детей, музыкальный фестиваль, балет и еще полдюжины разнообразных околоартистических организаций. Фонд существовал на гранты и пожертвования от частных лиц и других себе подобных фондов. Боб, будучи директором, оказался вовлеченным в гонку за увеличение капиталов фонда и мечтал приблизиться к сумме в пять миллионов долларов. Кульминацией гонки было общее собрание фонда, назначенное на завтра, вернее, уже на сегодня. Боб задался целью продемонстрировать сливкам общества представителей различных направлений в искусстве. Имя Эрика Трейла славилось в театральных кругах, Таня Жаркова была звездой балета. Мартин Ломекс считался Феллини американского кинематографа, Джерико представлял собой гигантскую, хотя и противоречивую фигуру в среде американских художников. Знаменитого дирижера маэстро Бемельманса в числе приглашенных не было. Эта команда звезд призвана была растопить сердца миллионеров и держателей фондов. К концу дня все они должны получить вежливые выражения благодарности, а Боб горел надеждой основать свой собственный фонд.

— Я не уверен, что следует субсидировать искусство, — говорил Джерико Бобу. — В этом случае поддержки добьется слишком много бездарностей.

— Сделай это ради меня, — просил его Боб.

Он был должником Боба, поэтому и оказался здесь.

Но какой был обед! Дворецкий в белой куртке разносил очень сухой мартини и изысканные канапе. Оглядевшись в гостиной, обставленной по последнему писку моды, Джерико поймал себя на том, что разглядывает стройную фигуру белокурой хозяйки дома. К мартини она была явно равнодушна. Перед ней стояло неизменное виски и лежали сигареты. Когда к ней обращались, она улыбалась, но не говорила в ответ ни слова. Казалось, она вспоминала о чем-то давно прошедшем или представляла себе нечто грядущее. Джерико подумал, что, если задаст ей вопрос, она не услышит его и потому не сумеет ответить. Проверить теорию практикой он не успел, поскольку его оттеснил в угол длинноволосый юноша в белом кителе, как у Джавахарлала Неру. Молодой человек имел приятное дополнение в виде девушки в мини-юбке, открывающей потрясающие ноги, с прямыми рыжими волосами, ниспадавшими ниже плеч.

— То, что вы делаете, Джерико, не имеет ничего общего с искусством.

— Оно вам непонятно?

— Напротив, вы прямо-таки выкрикиваете ваши идеи.

— Вы возражаете против ясности?

— Я возражаю против банальности.

Девушка выглядела чрезвычайно довольной. Ее мужчина поставил на место человека истеблишмента.

— Если бы я знал, чем занимаетесь вы, — приветливо ответил Джерико, — я мог бы тоже оскорбить вас. К сожалению, мне даже неизвестно ваше имя.

— Не имеет значения, — ответил юноша.

— Совершенно с вами согласен. Но если у вас нет имени, как вы сюда попали? Тут вечеринка для именитых гостей. Может быть, ваша фамилия Бауман?

— Боже сохрани, — ответил парень, — моему старику далеко до Баумана. Он просто существует за его счет, как лишайник на дереве. Его зовут Уайли Прентис, он известный адвокат. А мы с Джуди здесь только потому, что в других местах для нас может быть небезопасно из-за шума вокруг вашей затеи. По своей воле мы бы сюда не пришли.

— У вас принято оскорблять гостей?

Парень ухмыльнулся:

— Вы просто вывеска, Джерико, витрина. Но если вы готовы заплатить, я буду осторожнее.

— Деньги для вас так много значат?

— Только не те, что предназначены для вашего дурацкого фонда, — ответил парень. — Меня интересуют деньги для меня лично. И чтобы мой старикан не завернул кран, — он пожал плечами, — мы с Джуди сегодня будем паиньками.

— Кстати, кормежка обещает быть приемлемой, — ответил Джерико. — Не то что наша неудобоваримая беседа.

Парень хихикнул:

— Даже палки и камни не затупят мне зубы…

— О, я не имел в виду тебя, старик. У меня было ощущение, что речь пойдет об Искусстве с большой буквы, да хранит нас Бог.

— Аминь, — отозвалась девица.

Ее слова оказались пророческими. Инициативу в застольной беседе захватили Эрик Трейл и Мартин Ломекс, и это было совершенно непереносимо. Трейл был очарователен. Его лицо напоминало профиль Аполлона на ранних полотнах Джона Бэрримора. Он рассуждал о системе Станиславского, великолепно владея модуляциями своего хрипловатого музыкального голоса. Джерико вспомнилось изречение Спенсера Трейси: «Искусство актера заключается в заучивании ваших проклятых реплик». Режиссер Ломекс явно склонялся к тому, чтобы преуменьшить значение актера в целом и Трейла в частности.

Невероятно красивая балерина мисс Таня Жаркова наблюдала за сцепившимися мужчинами, изящно приподняв изогнутые дугой брови и слегка улыбаясь алыми губами. Мисс Жаркова явно не придерживалась естественного стиля в макияже. Джерико решил, что она стремится выглядеть интригующей. Интересно, говорит ли она по-английски. Ее сосед по столу, квадратный седовласый мужчина, одетый в летний костюм из розовой льняной ткани, не потрудился уяснить этот вопрос. Лицо его побагровело от многочисленных мартини, выпитых перед обедом. Мисс Жаркова слегка отодвинула стул подальше от него, чтобы избежать случайных прикосновений. В процессе насыщения Джерико догадался, что это и есть Уайли Прентис, отец его недавнего оппонента. Мистер Прентис-младший и его рыжеволосая Джуди сидели напротив, причем младший из Прентисов избегал встречаться взглядом с отцом.

Алекс Бауман, сидящий во главе стола, слева от Джерико, изложил свою позицию предельно ясно:

— Считаю необходимым вполне откровенно признаться, что я не такой уж поклонник искусства, Джерико. Я не люблю театр, не люблю кино, не считая новинок с обнаженной натурой. К балету и музыке я испытываю отвращение, а живописи не понимаю. Так что я предпочел бы вести беседы на какую-нибудь другую тему. — Он улыбнулся своей улыбкой, полной ненависти.

— Кроме секса и спорта ничего и не осталось, — ответил Джерико.

— Я не люблю говорить о сексе…

— Тогда только спорт.

— Знаю, что раньше вы служили в морской пехоте. Вам приходилось убивать человека ножом?

Джерико приветливо улыбнулся.

— Много раз, — ответил он, думая не столько о хозяине дома, сколько о Бобе Уилсоне, который заманил его сюда.

Боб сидел на противоположном конце стола, справа от Лиз Бауман. Он безуспешно пытался заинтересовать ее, но неизменно терпел поражение. Она по-прежнему курила свои бесчисленные сигареты, наливала виски из своей личной бутылки и улыбалась абстрактной улыбкой, не имеющей никакого отношения к произносимым ею словам. В ней соединились красота и безыскусность. Странное сочетание.

— Я хочу спросить вас, Джерико, — сказал Ломекс, — вот вы занимаетесь изобразительным искусством. Не кажется ли вам, что актеры с их фальшивыми эмоциями давно устарели? Разумно ли вообще считать их творцами?

— Мы живем в неразумном мире, — ответил Джерико, — а кроме того, можно ли называть творчеством фильмы о сексе?

— Хотелось бы надеяться, — ответил Ломекс.

Мисс Жаркова наконец обнаружила знание английского:

— Должно быть, проституция стала разновидностью искусства в тот день, когда Колумб совершил свое открытие.

— Зарабатывать деньги любовью, что, собственно и является сутью проституции, вообще довольно старомодная идея, — сообщила рыжая в мини и улыбнулась Алексу Бауману.

Мисс Жаркова, тонкая и гибкая, как пантера, поднялась с места и посмотрела на Джерико глазами, оттененными фиолетовым:

— Не могли бы вы увезти меня куда-нибудь и угостить гамбургером? Я нахожу, что атмосфера здесь просто тошнотворная.

Боб Уилсон вскочил и посылал Джерико умоляющие взгляды. Джерико с сожалением проводил глазами восхитительные ломти жареной говядины, лежащие на серебряном подносе, который как раз вносил дворецкий, и тоже поднялся.

— Не беспокойся, Боб. Как раз перед обедом юный мистер Прентис недвусмысленно дал мне понять, что мы с мисс Жарковой всего лишь играем роль витрины. Завтра, когда появятся покупатели, мы снова будем на месте. А пока что…

Он предложил балерине руку, и они вышли на террасу, залитую светом луны. Сквозь тонкую ткань льняного пиджака он чувствовал, что Жаркова вцепилась в него ногтями.

— Благодарю вас, — пробормотала она.

— И есть за что, мадам. Жареная говядина выглядела бесподобно.

Она отступила на шаг и повернулась к нему лицом. Ее движения были благородны и полны изящества. Минимализмом шестидесятых она пренебрегла и надела длинную юбку из серебристой ткани; блузка была настолько прозрачной, что при взгляде на нее перехватывало дыхание.

— Вам вовсе не обязательно куда-то меня везти, — сказала она. — Я просто хотела, чтобы вы помогли мне сбежать от этих уродов.

— Вы не из России, — с улыбкой определил Джерико.

— Бруклин-Хейтс, — ответила девушка.

— Это непременно должен быть гамбургер?

— И я не сексуальная маньячка, — не отвечая на этот вопрос, сказала Таня.

— Неподалеку отсюда я обнаружил одно местечко, где подают изумительных моллюсков.

— Обожаю моллюсков.

Он снова взял ее за руку и подвел к красному «мерседесу», который так и стоял возле главного входа. Она скользнула на сиденье рядом с ним и расслабилась. Когда они выехали на голубоватое под луной шоссе, он покосился на нее. Ветер трепал ее темные волосы, и, несмотря на тщательно наложенную косметику, она выглядела совсем девчонкой.

— Вас-то как угораздило? — поинтересовалась она.

— Я кое-чем обязан Бобу Уилсону.

— Видно, чем-то серьезным, — засмеялась она.

— Жизнью. Он спас меня в бою за Бункер-Хилл.

— Вы не выглядите таким уж старым.

— Это было в Корее. А вы как попали в логово Бауманов?

— По доброте сердечной.

— Должно быть, вы влюблены в кого-то, кого я не видел. Никто из тех, кто там был, не подходит на эту роль.

— С помощью лести вам это место не занять. — Она смотрела на залитые лунным светом холмы. — Сотни детей напоминают мне о моей собственной судьбе. Я говорю о детях, которые хотят научиться танцевать. Фонд Боба Уилсона может дать им такую возможность.

— Не уверен, что одобряю эти субсидии для тех, кто отобран по принципу талантливости.

— Могу представить, как вы к этому относитесь. Полотна, украшающие американские дома, написаны людьми, которые никогда не учились основам мастерства, художниками, не имеющими представления о технике живописи. Сейчас эпоха самоучек. Но балет… — Она снова отвернулась к холмам. — В танце не сфальшивишь, Джон Джерико. Тут уж вам без техники не обойтись. А кроме того, нужна серьезная физическая подготовка. Потому что, пока у вас не будет выучки, вы не сможете импровизировать. В вашей области Пикассо был новатором, он додумался до кубизма и еще бог знает до чего. Но сначала ему пришлось пройти школу.

— Превосходная речь!

— Если у вас не разработаны пальцы, вы не сможете играть на скрипке. Люди, которые стремятся изучить основы своего искусства, заслуживают поддержки. Я сама вхожу в пятерку первых балерин мира, — она улыбнулась, — только потому, что прошла школу и хорошо владею техникой своего ремесла. Вы стали знаменитым художником по той же причине. Дети, которые хотят пойти по моим или по вашим стопам, вправе ждать помощи. Вот потому я и приняла предложение Боба Уилсона, я поняла, что действительно могу кому-то помочь, и пусть даже заодно моей помощью воспользуются сотни бездарей.

— Я пришел к заключению, что вы очень славная девушка, — сказал Джерико.

Моллюски оказались совершенно исключительными. Таня повязала на шею салфетку, чтобы не испачкаться растаявшим маслом. Насытившись, они заказали мятный ликер со льдом и капелькой бренди. Вечер оказался на удивление легким и свободным. Таня обладала редким качеством — она не вынуждала вас все время помнить, что перед вами звезда.

Когда они не спеша ехали обратно через владения Бауманов, Таня вздохнула. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья и заложив руки за голову.

— В последний раз я так славно отдыхала, когда мне было лет двенадцать.

— Не вы одна, — отозвался Джерико.

— Тогда я дружила с одним мальчиком. Он был моим ровесником и брал меня на рыбалку возле Шипшед-Бхей. Он сам насаживал мне на крючок наживку. И никто не приставал к нам с россказнями про птичек и бабочек. — Она слегка улыбнулась, искоса взглянув на Джерико. — За последние десять лет вы — единственный мужчина, который не хватает меня в охапку и не начинает срывать с меня одежду, едва мы остаемся наедине. Я много раз пыталась убедить себя, как здорово было бы обойтись без этого. И вот теперь так и случилось. — Она рассмеялась. — Что-то не так?

— Это всего лишь дисциплина и выучка, — ответил Джерико.

— То есть?

— Это ваши собственные слова. Проявить перед вами свое нетерпение означало бы обречь себя на неудачу.

Она потянулась и коснулась его загорелой руки кончиками пальцев:

— Спасибо вам за все.

Шины вновь зашуршали по голубовато-зеленого цвета асфальту. Скоро показался огромный серый дом, в котором еще светились окна.

— Что вы думаете о нашей хозяйке? — поинтересовался Джерико.

Легкая дрожь пробежала по ее изящному телу.

— Бог с ней. Она очень напугана.

— Чем?

— Не знаю, Джон. Но она просто больна от страха.

— Выглядит она вполне здоровой.

— Умирают не только от болезней. Я бы очень хотела никогда не встречать ее, потому что не смогу ее забыть, даже когда уеду отсюда.

На террасе Таня остановилась:

— Пойду сразу лягу, пока меня никто не видел.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. На него повеяло ароматами «Тысячи и одной ночи».

— До завтра, — шепнула она и ушла.

Он проводил ее взглядом и через открытую французскую дверь увидел, как она буквально вспорхнула на следующий этаж по винтовой лестнице. Потом он почувствовал запах табачного дыма и обернулся. Из тени вышла высокая фигура, оказавшаяся актером Эриком Трейлом.

— Можете не считать меня вашим почитателем, Джерико.

— Это должно меня огорчить?

Трейл перевел глаза, слегка покрасневшие от выпивки, на лестничный пролет.

— Я имел ее в виду для себя. Конечно, трофеи достаются победителям. Может, в следующий раз мне повезет больше. Она действительно так хороша, как мне показалось?

Под рыжей бородой Джерико заиграли желваки.

— А вам не кажется, что ваше неумеренное любопытство достойно крепкой взбучки?

Джерико стоял в пятне лунного света у открытого окна своей спальни и хмуро курил трубку. Лиз Бауман пришла и ушла, а он прочитал ей нотации о сексе, вместо того чтобы вспомнить Танины слова: «Она просто умирает от страха». Джерико умел разбираться в людях, и это чутье редко его подводило. Теперь он не сомневался, что его просили о помощи, а он не услышал призыва. Он попытался убедить себя, что проблемы этой женщины начались не вчера и не завтра кончатся и что утром она будет нуждаться в его помощи не меньше, чем пять минут назад. Тогда он сможет оправдаться перед ней за то, что не расслышал слов, которые она не решилась произнести.

Он повернулся к бюро, чтобы выбить трубку, но оцепенел и застыл на месте, потому что услышал приглушенный, полный муки крик, донесшийся откуда-то из глубины дома. За всю свою жизнь Джерико не слышал ничего более жуткого, тем более что он сразу понял, что кричала женщина… Однажды в Конго он слышал, как кричал мужчина — миссионер, которого оскопили местные террористы. Потом он наткнулся в джунглях на его тело и был рад, что этот человек умер. Но там эти звуки не были неожиданными, они являлись частью антуража.

Он быстро вышел из комнаты в коридор, на ходу завязывая пояс халата. Если не считать лунных бликов, в коридоре было совершенно темно. В доме царила гулкая тишина, как в пустой церкви.

Он постоял, прислушиваясь, пока мышцы не заболели от напряжения и вынужденного бездействия. Вполне вероятно, что кто-нибудь тоже слышал крик, но никто не вышел из комнаты и не поинтересовался, что произошло. Джерико не знал, что лучше: не придавать этому значения или, наоборот, пройти, колотя во все двери подряд, пока кто-нибудь не откликнется. Сотни раз у него случались недоразумения с людьми, которые видели, что кто-то попал в беду, но не спешили на помощь, опасаясь оказаться замешанными в неприятную историю. Хорошо же, черт возьми, он сам разбудит их всех и добьется ответа на свои вопросы. Он шагнул к двери соседней комнаты, как вдруг услышал тихий насмешливый голос:

— А вот и вы.

Он обернулся и столкнулся лицом к лицу с Алексом Бауманом.

— Вы слышали? — поинтересовался Бауман.

— Господи, конечно, слышал.

— Похоже, вы оказались единственным, кто что-то слышал. Это, конечно, Лиз.

— Конечно?

— Бедняжка, когда ей случается слишком много выпить, она страдает от ночных кошмаров. Должно быть, вы до смерти перепугались. Наутро она сама ничего не помнит.

— Значит, с ней ничего не случилось?

— Разумеется, ничего, — заверил Бауман, улыбаясь своей приклеенной улыбкой. — В ее комнате тихо. Видно, она уже спит. Я просто подумал, что она могла испугать кого-нибудь из гостей.

— Вы не ошиблись.

— Вы уже спали?

— Что вас еще интересует?

Улыбка Баумана расползлась еще шире.

— Ладно, приношу свои извинения за беспокойство. Утром Лиз будет страшно неловко, когда я ей все расскажу.

— Тогда не рассказывайте, — посоветовал Джерико.

Джерико снова попытался заснуть — и снова безуспешно. Он сбросил халат, улегся в постель и, привалившись к изголовью, закурил трубку. Лежал и прислушивался, не раздастся ли крик. Кошмар ли был его причиной? «Мой муж — изощренный садист», — вспомнились ему слова Лиз Бауман. А эта его гнусная ухмылка!

Луна ушла, и окно озарилось розовато-серым сумрачным светом. Давным-давно Джерико не случалось встречать рассвет, и, раз уснуть так и не удалось, он встал, надел фланелевые брюки, синюю водолазку и вельветовый пиджак. Рассовал по карманам табак и трубки и вышел из дома, подумав, что у него появляются старушечьи привычки. Он пошел по лужайке перед домом, ощущая мурашки на спине, будто кто-то наблюдал за ним из окна.

Перейдя лужайку, Джерико направился к роще, раскинувшейся у озера. Солнце вот-вот поднимется над восточным берегом и отразится в темной воде. Зрелище обещало быть впечатляющим.

Ему вспомнилось моряцкое присловье:

Солнце красно поутру — моряку не по нутру.

Если солнце красно вечером, моряку бояться нечего.



Во владениях Бауманов поддерживался безукоризненный порядок повсюду, поэтому и роща была ухожена так же тщательно, как лужайка и кусты возле дома. Здесь не было мертвых деревьев, под ногами не валялись сухие ветки. Присмотревшись, можно было различить на деревьях следы обрезки, тщательно замазанные и закрашенные садовником. На некоторых стволах виднелись тяжелые кольца для защиты старых деревьев от сильных ветров. Под ноги ковром стелились мелкие голубые и желтые цветочки, перемежающиеся толстыми подушками зеленого мха. Джерико решил, что здесь довольно красиво, если предпочитать природу в облагороженном виде.

Он поднялся на возвышенность, прислонился к сучковатой березе и повернулся к озеру. Он успел как раз вовремя. Кроваво-красный край солнечного диска пробился из-за дальних холмов, и на черной поверхности воды заиграли алые отблески.

Джерико потянулся за трубкой, но достать ее из кармана так и не успел. Раздался резкий хлопок мелкокалиберной винтовки, и пуля пробила березу в дюйме от его головы.

Давно позабытый инстинкт бросил его на землю. Он откатился к берегу и увидел, как дерево вздрогнуло от следующего выстрела…

Он скрючился за валуном и шепотом выругался:

— Бешеный ублюдок.

Потом затаился и прислушался. Сотни птиц, взбудоражившись, принялись летать над деревьями, оглашая рощу беспокойным криком. Теперь он мог услышать разве что слона. Осторожно высунулся и взглянул на березу. На серебристой коре зияли свежие отметины.

Ему в голову пришло два варианта объяснения происшедшего. Это мог быть какой-нибудь псих, который вышел поохотиться на птиц или белок, не заметил его и чуть не убил. Или это был человек, который охотился именно за ним, причем всего один дюйм отделял его от успешного завершения охоты. Джерико попытался убедить себя в абсурдности последнего варианта. Здесь, в поместье Бауманов, ни у кого не было оснований желать ему смерти. Никто из присутствующих, кроме, конечно, Боба Уилсона, не был знаком с ним настолько близко, чтобы вообще чего-нибудь ему желать. Нужно было просто подать голос, предупредить беспечного охотника о своем присутствии и спокойно вернуться в дом. Но что если это не случайность? Он снова вспомнил белозубую улыбку Алекса Баумана, за которой пряталась ненависть. Все это казалось бессмысленным. Но что если Бауман видел, как его жена выходила из спальни Джерико? Тогда и ночной крик получал объяснение. Он наказал свою жену. А теперь настала очередь Джерико платить по счетам.

Еще двадцать лет назад он выучился бесшумно передвигаться в таких зарослях, с которыми роща Бауманов не шла ни в какое сравнение. Тогда от этого искусства зависела его жизнь, хотя, кто знает, может быть, и сейчас, в это розовое утро, она зависела от него снова.

Джерико отполз на животе ярдов на тридцать к западу от березы, затем, дюйм за дюймом, стал продвигаться дальше. Он пригнулся к земле и прислушался, не раздаются ли шаги, приглушенные ковром из папоротников.

Ничего. Никого не видно. Птицы, потревоженные выстрелами, успокоились, и он не слышал ни звука. Тогда он нашарил рядом с собой плоский камень размером с блюдце и отбросил его подальше. Как только камень ударился о землю, раздались еще два выстрела один за другим.

У Джерико пересохло во рту.

Он поспешно вернулся обратно, потом отполз еще дальше. Теперь его скрывали каменная гряда и кустарник. Он сдерживал тяжелое дыхание, пытаясь хоть что-нибудь услышать. Громко гогоча, над озером пролетела стая гусей. Черти принесли этих проклятых птиц!

Сомнений не было, охотились на него. За свою жизнь Джерико не раз случалось играть в прятки с весьма опытными партнерами, причем ставкой в игре была жизнь. Видимо, и этот тип с винтовкой тоже был опытным игроком. Однако между теми играми и теперешней имелась существенная разница. Во-первых, в роще слишком мало мест, где можно спрятаться, она была не столь густой, как ему хотелось бы. А во-вторых, тогда, много лет назад, он и сам был всегда при оружии, так что добыча представляла не меньшую опасность, чем охотник. Правда, иногда от стрельбы приходилось воздерживаться, чтобы выстрелы не привлекли к нему целые толпы северокорейских солдат. В таких случаях Джерико приходилось полагаться на силу собственных рук и нож.

Сейчас у него не было ножа, но руки и опыт оставались.

Главное — добраться до дома, от которого его отделяло не больше пятисот ярдов. Если удастся попасть в дом и раздобыть хоть какое-то оружие, он сумеет оказать мистеру снайперу достойный прием. В библиотеке Бауманов он видел застекленную витрину, и его рот наполнился слюной, когда он вспомнил, что в ней находилось.

Солнце уже взошло и теперь висело над озером раскаленным шаром. Окна отражали сверкание утренних лучей, и казалось, что в доме пожар. Если идти не прячась, пятьсот ярдов можно преодолеть минуты за две. Но когда передвигаешься короткими перебежками, то и дело пригибаясь, на это уходит гораздо больше времени. Джерико взглянул на часы. Они показывали только четверть шестого. Озеро казалось безжизненным, если не считать стайки уток и редких всплесков рыбы на поверхности воды. Возле дома тоже никого не было видно.

Никого, чтобы можно было подать сигнал и попросить о помощи.

Если стрелок достаточно сообразителен, его больше не удастся провести уловками вроде трюка с брошенным камнем. Он будет выжидать до тех пор, пока не увидит перед собой цель и не будет уверен, что не промахнется. Так что им обоим стоило быть настороже.

Джерико продолжал свое нелегкое путешествие, продвигаясь дюйм за дюймом и фут за футом. В роще преобладали старые раскидистые деревья, они обеспечивали ему надежное укрытие. Но пробираться от одного дерева к другому было не так-то просто, поскольку между деревьями отсутствовала всякая растительность. Густая листва задерживала солнечный свет, и внизу царил сумрак. Джерико поблагодарил Бога за то, что тот надоумил его надеть вельветовый пиджак, мало заметный на фоне земли.

Он сжался еще сильнее и подкатился к самому берегу, чтобы заглянуть за каменистый кряж. Где-то там, за деревьями, стоит человек и обшаривает взглядом окрестности, пытаясь определить его местонахождение. Джерико приблизился к наиболее опасному отрезку пути. До ближайшего дерева оставалось ярдов двадцать совершенно открытой местности. Участок ярко освещало солнце. Дальше опять начинались деревья, и там можно было укрыться.

Джерико сознавал, что, пробираясь через шельф, превратится в прекрасную мишень для снайпера.

Он снова затаился и прислушался, не обнаружит ли себя охотник. Потом подобрался, готовясь преодолеть смертоносные двадцать ярдов. Он нырнул вперед и перекатился, стараясь не подниматься в полный рост. Острые камешки рвали одежду и царапали кожу. Кувыркаясь и ныряя, он почти уже достиг спасительного укрытия, как вдруг услышал за спиной щелчок винтовки и почувствовал жгучую боль на тыльной стороне правой ладони.

Он метнулся под сень деревьев, поднялся на ноги и прислонился спиной к гигантскому дубу. Потом взглянул на руку. Пуля только задела ее, оставив на коже царапину словно от кошачьих когтей. Он поднес руку к губам, слизнул кровь и обмотал ладонь носовым платком.

До дома оставалось ярдов двести. Он посмотрел туда и увидел человека, который только что вышел во двор. Это был Боб Уилсон. Джерико почувствовал, как к нему возвращаются силы. Он снова бросил взгляд на часы. На то, чтобы преодолеть первые двести ярдов, у него ушло больше часа. Он поднес ко рту руки и свистнул пронзительно и протяжно.

Человек на лужайке замер. Двадцать лет назад ему не раз приходилось слышать этот свист. Он обернулся и посмотрел туда, где, как знал Джерико, находились окна его спальни.

Джерико снова свистнул: короткий, длинный, короткий. Во время войны такой свист предупреждал, что поблизости снайпер. Уилсон, казалось, колебался. Он было двинулся к деревьям, потом развернулся и бросился в дом. Джерико быстро перебрался в более безопасное место под деревьями. Видимо, Боб решил удостовериться, нет ли Джерико в спальне. Через минуту он снова появился на пороге, но теперь у него в руках было ружье. «Молодец», — подумал Джерико.

Он размотал руку и, подняв носовой платок, помахал им, как флагом, надеясь, что деревья, под которыми он притаился, скрывают его от снайпера. Должно быть, Уилсон заметил платок, потому что побежал к роще, держа ружье наготове.

Джерико свистнул еще раз, подав другой сигнал — «прикрой меня». Уилсон остановился и поднял ружье к плечу. Джерико снова помахал платком и бросился вперед, петляя от дерева к дереву. Уилсон открыл огонь, и Джерико услышал, как над его головой засвистели пули.

Наконец он вырвался на открытое пространство и устремился навстречу своему другу. Он обхватил бледного Уилсона и вместе с ним упал за вечнозеленый кустарник, обрамлявший лужайку.

— Что за чертовщина? — дрожащим голосом произнес Уилсон.

Джерико счистил с одежды грязь и налипшие листья и обернулся в сторону рощи.

— Кому-то я не понравился, — ответил он и показал Уилсону раненую руку. — Это напоследок. Он стрелял в меня раз шесть или семь.

— Невероятно, — сказал Уилсон. — Я как раз пил кофе, когда услышал выстрелы. Кроме прислуги, все в доме спали. Я удивился и вышел посмотреть, в чем дело.

— Слава богу, что ты оказался таким любопытным.

— А потом я услышал наши старые сигналы и сначала подумал, что ты решил поразвлечься. Но выстрелы были настоящими. Боже милосердный, что все это значит?

Джерико не сводил пристального взгляда с рощи, но ему не удалось уловить никакого движения между деревьями. Было кое-что, о чем ему не хотелось рассказывать Уилсону. История с ночным визитом Лиз Бауман Уилсона не касается.

— Ты слышал, как кто-то кричал ночью?

Уилсон покачал головой:

— Ты же знаешь, что я сплю как бревно, стоит мне только пропустить рюмочку. Видно, вчера я перестарался. А кто кричал?

— Бауман сказал, что его жену мучили кошмары. Я вышел в холл, когда услышал крики, а он уже стоял там и улыбался. Потом я не смог заснуть, решил одеться и выйти, чтобы полюбоваться рассветом. Тут кто-то и начал в меня палить. А где ты взял ружье, Роберт?

— В витрине для оружия в библиотеке.

— Пойдем посмотрим, на месте ли остальные. — Джерико снова обернулся к роще. — Уверен, что стреляли из двадцать второго калибра, значит, теперь мы слишком далеко, чтобы он мог нас достать. Пошли.

Они направились через лужайку и вошли в дом. Оказавшись в безопасности, Джерико с облегчением вздохнул. Библиотека находилась в дальнем от вестибюля конце дома. Джерико бросил взгляд на лестницу. Прикрывая его, Боб Уилсон выстрелил из своего ружья раз двенадцать в непосредственной близости от дома, но, казалось, стрельба никого не побеспокоила. «Должно быть, стрельба здесь обычное дело», — решил он.

— Ты уверен, что этот тип стрелял именно в тебя, Джонни? Я имею в виду, может быть, он ранил тебя случайно?

— В последний раз я путал фантазии с реальностью в двухлетнем возрасте, — ответил Джерико.

Дверца шкафа для оружия была открыта. Не хватало только одного ружья — того, что взял Боб Уилсон.

В дверях библиотеки появился улыбающийся Алекс Бауман:

— Вы можете нарваться на неприятности, если будете стрелять уток в это время года, Уилсон.

— Вы даже не представляете, насколько вы правы, Бауман, — ответил Джерико, — потому что уткой на этот раз был я, и теперь мне хочется свернуть кому-нибудь шею.

Оглавление