Александр Громов. . СЧАСТЛИВАЯ ЗВЕЗДА.

1

В двенадцатое лето правления любимого римским народом и осененного милостью богов кроткого кесаря Клавдия случилось событие грандиозное по своим последствиям для судеб народов, населяющих Римскую империю, однако ничтожное по видимым проявлениям. Несомненно, именно поэтому историки если и не обошли его вовсе вниманием, то упомянули невзначай, как нечто несущественное. Мы же уделим этому воистину великому событию то внимание, которого оно заслуживает.

Весной 353 г. до н. э. свободнорожденный эллин Агафокл, сын Агафокла-старшего, купец из Книда, потерял свое достояние, а вместе с ним и свободу.

Хитросплетения судьбы неведомы даже богам, так стоит ли говорить о простых смертных. Впрочем, простых ли? Однажды зимним вечером он стоял перед деревянным, сработанным под хиосский мрамор портиком старого отцовского дома на Меняльной улице и, разинув рот, глазел на небо. Что его побудило в тот вечер вглядеться в очертания созвездий, является загадкой. Гораздо существеннее то, что за этим занятием, в принципе полезным, но приличествующим, скорее, сыну кормчего, нежели купца, его застал отец.

Уместнее всего в такой ситуации был бы подзатыльник, однако, против ожидания, Агафокл-старший подзатыльника сыну не дал, а встал рядом и, задрав бороду, тоже стал вглядываться в небо.

— Видишь ее? — спросил он некоторое время спустя.

— Что, отец? — почтительно спросил сын, на всякий случай отступая на шаг.

— Если бы я знал, что! Ну-ка скажи, что там?

— Звезда, отец. Очень яркая. Золотая. А вчера не было. Да вот же она!

— Где? Скажи!

— Левее и ниже Тайгеты, отец. Неужели не видишь?

— Верно, — буркнул Агафокл-старший. — Там она сейчас и должна быть. Туда-то ее и повесили. А я… — он понурился и вздохнул, — я ее не вижу, сынок. Всю жизнь пытаюсь увидеть, но не могу… Выходит, боги тебя любят…

Наутро, едва дождавшись восхода солнца, отец потащил сына из храма.

— И теперь видишь Звезду?

Агафокл ответил утвердительно. Более отец ничего не пожелал объяснять, сколько Агафокл ни спрашивал. Самым удивительным было то, что Звезда не участвовала в обращении небесных циклов. Она упрямо стояла на месте, словно приколоченная гвоздем, и ночью можно было наблюдать, как окружающие звезды медленно-медленно проходят и над ней, и под ней, и сквозь нее.

С тех пор отец начал относиться к Агафоклу почти как к равному и — странное дело — стал реже брать его с собой в поездки по торговым делам, перестал заставлять упражняться в счете устном и письменном, зато настоял на посещении философской школы при гимна-сии и огорчался неуспехам сына больше, чем торговым неудачам.

Агафокл, не понукаемый никем, жил в свое удовольствие. Школа была развлечением для ума, не больше. Однажды, распираемый тайной, как амфора неперебродившим вином, он объявил, что днем и ночью видит Звезду, стоящую на небосклоне неподвижно… Избавиться от насмешек не удавалось целый год.

К тому времени он уже видел Звезду сквозь стены.

В день, когда Агафоклу-младшему минул двадцатый год, отец приказал ему следовать за собой и привел на круглую пустошь в нескольких стадиях от города, где росли лишь колючки и жесткая трава. Здесь Агафокл-старший поведал сыну историю Счастливой Звезды, а мы вынуждены ограничиться вольным пересказом, опустив подробности, явно вымышленные.

Случилось это за три с половиной века до рождения Агафокла-младшего, когда земли Азии топтало войско победоносного Александра. Гремел Граник, пылал Тир и, как водится, вместе с македонской армией, а чаще — за ней, продвигались отряды греческих наемников.

Один из таких отрядов, подбираясь к Книду, встретил невдалеке от города неосторожного пастуха с овечьим стадом. Возблагодарив Зевса Олимпийского за щедрый дар, оголодавшие наемники накостыляли соотечественнику по шее до самых пяток и, бросив в кустах бесчувственное тело, устроили буйный пир. Когда пастух пришел в себя и обнаружил, что одна часть стада съедена, а другая угнана неведомо куда, первой его мыслью было удавиться без промедления. И он уже начал приводить в исполнение свое намерение, как вдруг с небес к нему спустился сам Гелиос. Его колесница стояла на огненном хвосте, и там, где хвост касался земли, горели кусты и деревья, превращаясь в пепел, а ручей в овраге выкипел весь. Когда же колесница встала на землю, из нее вышел бог в серебряном одеянии. Узнав имя пастуха и причину его несчастья, расспросив его о многом, что делается на Земле, и немало подивившись ответам, бог повелел так: пусть до первой твоей просьбы днем и ночью сияет на востоке звезда, видимая тебе одному. Проси у нее, что хочешь, однако не переусердствуй в желании ненужного тебе и твоим соплеменникам. Если же ты по неразумию, боязни или скромности воздержишься от просьбы, то знай: иные из твоих потомков, носящие, как и ты, имя Агафокл, смогут видеть эту звезду, и один из них — но лишь один! — сможет, назвав свое имя, попросить ее, о чем захочет. После этого звезда навсегда перестанет быть видимой. Так сказал бог и взвился в небо на колеснице с огненным хвостом. А пастух пошел в город.

Пастух не распорядился Счастливой Звездой сейчас же. Он оставил ее на черный день, запретив себе даже думать о ней в дни удачи. Ему везло в жизни, и сын его — разумеется, тоже Агафокл — был уже купцом…

— Не всякий ее видел, — вздыхал отец о несбывшемся. — Прадед твой видел, это точно. А вот для деда твоего она была закрыта — как и для меня…

— И она теперь… моя? — с замиранием сердца спросил Агафокл, в чьей голове с безумной скоростью мелькали идеи, одна заманчивее другой.

Молодости свойственна живость мысли, старости — глубина. Агафокл-старший щелкнул отпрыска по носу:

— Не желай богатства — ты имеешь его достаточно. Не желай власти — Звезда не поможет тебе ее удержать. Не желай смерти тем или иным людям — другие, которые их заменят, могут оказаться еще хуже. Не проси у Звезды того, чего можешь достичь сам, — сознание, что ты истратил Звезду на пустяки, замучает тебя к старости. Всегда помни, что Звезда исполнит лишь одну твою просьбу…

Эти слова, по требованию отца, Агафокл отныне должен был повторять ежедневно. Мало-помалу он перебрал в уме все мыслимые и немыслимые желания, явные и тайные, — и разочаровался. Стать великим, как Эпикур? Сделать Книд центром мира? Поставить в гавани колосс выше Родосского? Слишком просто. Отец прав: надо просить такое, на что способны не люди, а лишь боги, создавшие людей…

И без всякой Звезды жизнь полна удовольствий для того, кто молод. Агафокл не забывал о Счастливой Звезде, но и не торопился. Она ждала долго. Она подождет еще.

Вы не устали, читатель? Тогда я продолжу.

После смерти отца Агафоклу пришлось взять в свои руки торговое предприятие. Огорчения, как водится, пришли позже, подобно воспитанным соседям, запаздывающим на званую пирушку, но не так, чтобы хозяева начали волноваться.

За долги отца (Агафокл отказывался верить их размерам, пока римский судья не подтвердил права кредиторов) пришлось расстаться с двумя кораблями из трех. Скрепя сердце пришлось отдать часть портовых складов, но наибольшей тяжестью легла на сердце продажа дома на Меняльной улице. Однако ни за что на свете Агафокл не расстался бы с последним кораблем ради старого дома. Продав корабль, он рано или поздно потерял бы дом и все остальное. Корабль — счастье купца и его удача. Если богам будет угодно, Агафокл-младший за один год сумеет удвоить, а то и утроить свое достояние. Через год он купит новый корабль, быстроходный, построенный на фокейский манер, а через пять лет, если удача от него не отвернется, полностью вернет себе потерянное.

А на крайний случай у него есть Счастливая Звезда.

Для первого рейса из Книда нет лучшего времени, чем последняя четверть зимы, и лучшей гавани, чем Сиде, несмотря на ее киликийскую родословную. Каков бы ни был товар, его можно продать. Кроме того, Агафокл уже был здесь и знал перекочевавшую сюда делосскую присказку, которой в порту встречают судно: «Купец, разгружай корабль, твой товар уже продан!»

Так и вышло. Продав с фантастической быстротой груз вина, Агафокл, по совету кормчего Эвдама, закупил, помимо масла и тканей, три десятка колхидских рабов и, не польстившись на рынки Кипра, с выгодой сбыл товар в Александрии. Здесь он, опять-таки по совету многоопытного Эвдама, принял на борт шесть десятков черных нубийцев, немыслимо дорогих, но еще выше ценимых в Путеолах. Корабль мог бы вместить вдвое больше, учитывая и съестные припасы для месячного плавания. Хотелось взять египетских благовоний и финикийского пурпура, но скудные средства были исчерпаны, и Агафоклу оставалось лишь примириться с неполной выгодой. Матросы выражали недовольство: их деньги растаяли в александрийских кабаках в первую же ночь, а Агафокл задерживал жалованье.

Три дня отдыхали — ждали погоды. Агафокл ходил смотреть на громадный корабль, пришедший из Остии за зерном. Палуба его была длиною в двести считанных локтей, а четыре мачты несли столько парусов, что хватило бы на небольшую флотилию. У него, Агафокла, Тоже будет такой корабль. Не сейчас, конечно… Но уже в эту навигацию он вернется сюда снова и на этот раз возьмет полный груз.

Удача переменчива, как ветер по весне. На шестой день благополучного плаванья из-за скалистого островка, названия которого Агафокл так никогда и не узнал, хищно выскользнула узкая пентеконтера и, вспенив волны двадцатью пятью веслами каждого борта, ходко пошла на сближение. Первым упал Эвдам — стрела попала ему в горло. Лишившись кормчего, корабль беспомощно повернулся лагом к волне и заполоскал парусом. По заброшенным на борт веслам заскользили киликийцы. Бой кончился, едва начавшись: пираты изрубили сопротивлявшихся быстро и без большой суеты. Агафокл догадался вовремя бросить меч.

Еще не осознав всей глубины несчастья, он услышал названную предводителем пиратов сумму выкупа за себя. О корабле и грузе речь не шла. Заплетающимся языком Агафокл поклялся, что заплатит все до драхмы. Один из матросов тут же предал его, заявив, что в родимом Книде, где все знают Агафокла как бездельника и пустозвона, отныне не имеющего за душой ни гроша, никто не даст ему взаймы больше, чем стоит он сам, а стоит он, Зевс свидетель, немного. Предводитель пиратов, человек деловой и немногословный, усмехнулся в бороду, и таким образом судьба Агафокла была решена.

Пираты добавили Агафокла и матросов к шестидесяти мающимся в трюме нубийцам. Сидя в вонючем трюме, Агафокл думал о Счастливой Звезде. На сей раз искушение было отчаянным. Андраподисты, конечно, продадут его, и скорее всего, в Сиде… Боги! Звезда может выполнить одну просьбу. Он отнимет ее у своих детей и внуков, но разве избавление от рабства — не достойная цена за это? Да и какие дети и внуки в рабстве?

Он думал сутки, вторые. На третьи, когда он уже почти совсем решился навсегда уничтожить пиратство, смирившись с издержками в виде увеличения цен на рабов, что-то гулко ударило в борт. Спустя некоторое время в палубном настиле отвалился квадратный люк и просунувшаяся в него голова осведомилась на ломаном койне: «Эй, какой отброс тут ехать?»

Убитых и раненых киликийцев кидали за борт. Предводителя пиратов и кормчего сохранили для показательного распятия на ближайшем населенном берегу. Пиратам не повезло: в лапы римской облавы, жидкой цепью растянувшейся по всему восточному Средиземноморью, попадали лишь те, от кого окончательно отвернулась удача. Но дело свое римляне разумели не хуже пиратов.

Центурион, которому Агафокл заявил о своих правах на свободу и имущество, не дослушав, со смехом ответствовал, что вряд ли стоит переделывать то, что уже хорошо сделано. Краткий, но бурный диспут о правах повел лишь к тому, что строптивого раба протащили под килем и полузахлебнувшегося бросили в трюм. Наварх римской либурны, взявшей на абордаж пентеконтеру и заодно корабль Агафокла, не был расположен уменьшать свое достояние ради какого-то вылезшего из трюма чучела, вдобавок грека.

Так Агафокл-младший стал рабом.

Весло было тяжелое, сырого невыдержанного дерева, со свинцом, залитым в рукоять. Оно было сработано наспех, как и скамья, на которой сидел Агафокл, как и вся трирема, где он стал гребцом-талами-том нижнего весельного ряда. В первый же час гребли он в кровь изодрал ладони о неошкуренную рукоять. Поднимаясь при замахе и с силой, как учили, бросая себя на скамью при каждом гребке, он к концу первого дня набил себе на заду саднящие мозоли. Обычных в таких случаях подушек, подкладываемых на скамью, рабам не полагалось. Агафокл заметил, что многие гребцы сняли с себя лохмотья и обмотали ими скамьи. Он без колебаний последовал их примеру.

Сто семьдесят голых гребцов — шестьдесят два транита верхнего ряда, пятьдесят четыре зевгита среднего ряда и столько же таламитов — дышали миазмами разлагающихся нечистот. Коротких цепей, воедино связывающих прикованных преступников с веслами, не снимали и ночью. Воры, убийцы, насильники, святотатцы, мрачные иудеи, задержавшиеся в Риме дольше, чем требовал эдикт о выселении, — все сгибались под тяжестью весла. Иногда, особенно на ходу триремы, через дыру весельной скалмы пробирался ветерок, приносящий облегчение. Пахло водой, но не морем.

— Эй, грек! — Вертлявый вор из Остии, сидящий позади Агафокла, дотянувшись, пнул его ногой в спину. — Видал? Кожи пожалели. — Он обвел рукой весельные дыры, отстоящие всего на локоть от воды.

Агафокл даже не огрызнулся в ответ на пинок. Дышал он с трудом, а спина, казалось, готова была переломиться. Который день трирему гоняли по всему Фукинскому озеру, заставляя приговоренных к смерти вертеть веслами в такт писклявой флейте авлета, по команде разом табанить или менять направление гребли. Провинившихся наказывали плетьми.

Кожаных манжет в весельных дырах и вправду не было. Стоит черпнуть бортом — и корабль пойдет ко дну.

— Слышь, грек? Я что говорю: транитов, пожалуй, раскуют, они для боя понадобятся. А нам с тобой тонуть. — Поскольку Агафокл не отвечал, остиец решил сменить аудиторию: — Эй, друид! Тебе говорю. Грек, толкни его! Что там будущее врет: потонем мы или нет?

Гребец, чья исполосованная спина маячила у Агафокла перед глазами, медленно обернулся. Это был седой старик, но еще крепкий и работавший веслом наравне со всеми. На свободе такой протянул бы лет до ста. Он и вправду был жрецом-друидом и однажды — сдуру, не иначе — обмолвился, что может видеть будущее мира. Рассказывал удивительные вещи. Будто бы повозки будут двигаться без лошадей, а корабли научатся летать. Какие-де государства исчезнут, а какие по-явятся. Когда же вор задал ему естественный вопрос о том, чем закончится данная конкретная навмахия для данной конкретной триремы, друид с глубочайшим презрением заявил, что мелкие подробности ближайшего будущего могут занимать только глупцов.

Словом, соседи Агафоклу достались неплохие.

Где-то на носу триремы свистела плеть и кто-то взвыл: боцман-гортатор — дебелый римлянин всаднического сословия, попавший под закон об оскорблении величия, — истово исполнял свои обязанности. В последние дни плеть ходила по спинам от случая к случаю: у новоявленных гребцов работа наладилась.

— Так как, друид? Потонем или нет?

— А ты спроси у него, — вдруг спокойно ответил старик, кивком указав на Агафокла. — Он знает.

Агафоклу отчего-то стало не по себе.

По многим признакам можно было догадаться, что день игр приближается. Посреди озера выравнивали сплошной ряд плотов, обозначая акваторию для предстоящего боя, на близлежащем холме спешно сколачивали амфитеатр, и в весельную дыру можно было разглядеть, как вблизи берега, на мелководье устанавливают громоздкую машину непонятного назначения. Теперь корабли учились ходить строем.

За день до навмахии палубную команду триремы усилили гладиаторами, а гребцам дали роздых. По кораблям пронесся слух, будто оставшиеся в живых будут помилованы особым эдиктом. Настроение гребцов заметно поднялось, а когда остиец вдобавок рассказал анекдот про ливийца в пустыне и закончил его коронным: «Подержи верблюда», — тут уже трирема загрохотала в сто семьдесят глоток. К вечеру пятьдесят боевых кораблей «родосского» и столько же «сицилийского» флотов вытянулись в две нити напротив амфитеатра. В восточной стороне неба, ясно видимая сквозь просмоленный борт, отливала золотом Счастливая Звезда. Казалось, она стала даже ярче, чем прежде.

Терпеть, терпеть до последнего предела! По пятьдесят раз в день Агафокл стискивал зубы, думая о Счастливой Звезде. Звезду нужно использовать в крайнем случае, на пороге Аида. Он же еще не придумал единственное, главное желание, такое, чтобы ничего лучшего уже не придумать за всю жизнь! Агафокл вполне ощущал свое бессилие. Вернуть назад свободу и достояние? Мало, ничтожно… Это он сможет и сам. Внушить людям отвращение к войнам и ристалищам? Опять не то: тогда его просто-напросто казнят на столбе как преступника. Дать всем, не разделяя ни царя, ни раба, мудрость Гераклита и Антисфена? Или создать идеальное государство, о котором мечтал Платон? И навсегда остаться рабом?..

Может быть, истребить без остатка всех римлян?

Кто-то молился на неизвестном языке. Ночью Агафокл слышал шепот наверху: кто-то кого-то подговаривал бежать во время сражения, уговорив или заставив кормчего прорвать носом триремы цепь плотов, — пусть потом ловят, всех не выловят… Прикованных гребцов это, естественно, не касалось. Шепот ширился, полз вдоль палубного настила. Разговоры стихли с рассветом, когда выяснилось, что плоты заняты отрядами гвардейской пехоты и даже конницы. На некоторых возвышались и камнеметы. В обреченной на заклание флотилии лишь глухой или глупый не знал, что дряхлые баллисты на палубах кораблей не способны метнуть камень или дротик дальше одной стадии. Среди палубных воинов-эпибатов, большинству которых предстояло пасть в бою, не было и лучников: распорядители игр страховались от случайностей.

К концу первой четверти дня все выходящие к озеру склоны холмов были густо усеяны народом. Один за другим корабли медленно-медленно и так тесно, что медный таран одного почти касался рулевого весла другого, проходили перед амфитеатром, и полуголые, в низких шлемах эпибаты на палубах хором выкрикивали обычное приветствие идущих на смерть. Холмы взрывались рукоплесканиями: не каждое поколение римлян добрый кесарь удостаивал зрелища такого размаха.

Агафокл так и не понял, из-за чего произошла заминка — только на кораблях вдруг разом взревели, а гортатор, римский гражданин всаднического сословия, неистово тряся брылями, заорал: «Табань!» — и, вытянув кого-то плетью, побежал наверх. В весельную дыру удалось разглядеть, как в амфитеатре тучный человек с капризными пухлыми губами вдруг задергал половиной лица, сбежал, расталкивая зрителей, с почетного места и, подобрав полы тоги, кривляясь и прихрамывая, заметался по берегу, крича и потрясая кулаками. Тут уже на корабли никто не смотрел. Хрупкий юноша с надменным лицом громко, напоказ, расхохотался.

— Сам, — сказал остиец, сплевывая в весельную дыру. — Серчает что-то. Говорят, дурак, каких свет не видел. А тот молодой — приемыш его, Нероном звать. Может, получше нынешнего будет, как думаешь?

Агафоклу было все равно. А друид почему-то поперхнулся и долго кашлял.

Потерпите еще, читатель. Наше правдивое повествование об Агафокле-младшем из Книда и о его Счастливой Звезде уже подходит к концу.

Историки достоверно сообщают, что кроткий кесарь некоторое время размышлял, не приказать ли расправиться огнем и мечом с висельниками, отчего-то возомнившими, будто им дарят жизнь без сражения. Историки сообщают также, что кроткий кесарь поборол свое раздражение и стерпел отсрочку, необходимую для восстановления порядка на воде. Поскольку историков никак не занимала такая мелочь, как гребец-таламит одной из трирем, мы должны сообщить: в ходе восстановления порядка Агафокл не пострадал.

Наконец два флота разошлись по сторонам огражденной акватории и выстроились в боевой порядок. Амфитеатр замер. Тритон, морское чудище, поднятое из воды машиной, накачиваемый мехами, хрипло взревел в золоченый буксин.

Навмахия началась.

Для гребца, да еще нижнего, сражение подобно грому без молнии. Взяв с места небывалый разгон, трирема не успела еще набрать полный ход, как свои и чужие корабли смешались в свалке. В трюме отрывисто пищала флейта. Не один Агафокл — все гребцы работали как сумасшедшие: возможно, от темпа гребли зависела жизнь. Когда на плечи опускалась плеть, Агафокл не чувствовал боли. Жить! Жить! Скользящий удар в нос корабля, крики, долгий скрежет тарана по сырым доскам… Хайе! Команда «поднять весла» — трирема, пройдя впритирку, обломала кому-то весельный ряд. «Левый борт — вперед, правый — табань!» — разворот. По палубе гулко грохнул камень. «Оба борта — вперед!» Агафокла едва не сбросило со скамьи, когда таранный удар триремы пришелся в борт «сицилийского» корабля. Затрещало дерево. «Оба — назад!» — корабль медленно, будто нехотя, вырвал таран из пробитого борта. С тонущего судна донеслись крики.

Жить! На втором часу боя Агафокл потерял весло. Жалкий обломок по-прежнему торчал в уключине, и Агафокл не пытался его вытащить. Какой смысл для прикованного? Свинец в рукояти и цепь утащат его на дно. Жить! С начала боя гребцы понесли только одну потерю: дротиком, влетевшим в весельную дыру, убило зевгита — растлителя из Геркуланума. Гребцы сидели без дела: трирема сцепилась крючьями с двухрядной либурной, и на боевом настиле рубились эпибаты. Гортатор, римский гражданин всаднического сословия, предпочитал отсиживаться в трюме.

Слыша, как крики сражающихся на палубах мало-помалу смещаются в сторону вражеского корабля, Агафокл думал о том, что, возможно, ему не будет сегодня нужды обращаться к Счастливой Звезде с торопливой просьбой. Если боги будут благосклонны, он еще успеет подумать о своем единственном желании, исполнить которое под силу только богам. Нужно искать корень. Вот оно что: следует изменить сущность людей. Он должен изменить сущность… Как?

На палубу захваченной либурны был брошен огонь. Пылающий костер удалялся. От воплей гребцов, не имевших никакой надежды на спасение, кровь стыла в жилах.

Писк флейты. Удары, удары… Жить! Под свист плети Агафокл послушно шевелил обломком весла, стараясь попасть в общий ритм. Трирема разворачивалась для новой атаки перед самым амфитеатром — снизу было слышно, как палубные бойцы вопят и звенят оружием, зарабатывая помилование. Зрители отвечали одобрительным гулом. Во вспененной воде, возле борта мелькнула голова, попала под весло и больше не показывалась.

Остановить побоище… Нет, не только. Прекратить насилие, в какой бы форме оно ни проявлялось. Попросить Звезду, чтобы люди, все люди перестали убивать и мучить друг друга. Пусть каждый сполна испытает на себе то, что принесет другому: горе и страдание, боль и радость… Точно! Агафокл рассмеялся. Это же так просто, почему он не додумался до этого раньше? В школе при гимнасии он не был прилежным учеником. Наверно, он в самом деле никудышний философ…

…Огромная черная квадрирема, высоко несущая выгнутую позолоченную корму, стряхнув с себя остатки «родосского» корабля, разом взмахнула четырьмя рядами весел. Тому, кто видел ее со стороны, не заглядывая внутрь, могло показаться, что ее легкий бег никак не связан с мучениями гребцов, ворочающих громадными веслами под частые удары колотушки в медный диск…

Удар пришелся вскользь, и обшивка устояла, но от мачты на носу квадриремы, качнувшись, отделился «ворон» — абордажный мостик — и с обвальным грохотом рухнул на палубу. Попавший под него гладиатор не успел даже крикнуть. Железный клюв «ворона», застряв в пробитой им насквозь палубе, высунулся над головой Агафокла. Трирема вздрогнула и накренилась. В скалмы нижнего ряда хлынула вода. Гребцы, кто усидел на скамье, при ударе вскочили со своих мест. «А-а-а-а-а!..» — бесполезно дергая цепь, в ужасе завопил остиец. Весла квадриремы вспенили воду: пренебрегая абордажем, «сицилийская» громадина пятилась назад под градом летящих с триремы дротиков, пытаясь опрокинуть неприятельский корабль. Гортатор, римский гражданин всаднического сословия, с воплями полез из трюма на воздух.

Если бы не вода, потоками вливающаяся в трюм, если бы не вопли обреченных гребцов — явление, в сущности, вполне заурядное, — история человечества могла бы выглядеть иначе. То, чего не сумела добиться плеть надсмотрщика, сделал обыкновенный страх. Простим человеку человеческое.

— Утопи ее! — заорал Агафокл, яростно тыча пальцем в сторону квадриремы. — Звезда, утопи ее! Это я, Агафокл!.. Слышишь меня? Утопи!!!

Успел ли он осознать глубину совершаемой им ошибки, нам неизвестно.

— Подержи верблюда! — презрительно кривя рот, произнес обернувшийся к Агафоклу старик-друид.

Больше он ничего не сказал.

Десятки тысяч зрителей взревели от восторга, когда прямо напротив амфитеатра громадная квадрирема вдруг начала погружаться на ровном киле, а намертво сцепившаяся с ней трирема перевернулась и затонула быстрее, чем можно прочесть эти строки. И вряд ли кто-нибудь из завороженных зрелищем людей видел, как на востоке вдруг вспыхнула яркая золотая звезда и, распавшись, исчезла…

 

[3]Автор, как и читатель, немало удивлен слабой эволюцией анекдотов за два минувших тысячелетия. Что поделать — видимо, человек с тех пор не эволюционировал как вид.

Оглавление