УИЛЬЯМ БАРТОН. Моменты инерции

«В следующем произведении мы переходим от пред- к постапокалипсису, повествование проводит нас сквозь катастрофу и дальше, за ее пределы.

Уильям Бартон был инженером, специализировавшимся на военных технологиях, и некоторое время занимался обслуживанием американских ядерных подводных лодок. В настоящее время Бартон является писателем-фрилансером и разработчиком программного обеспечения. В 1970-х годах он опубликовал пару научно-фантастических романов, однако всерьез занялся творчеством в 1990-х. С тех пор Бартон выпустил много сложных, мощных работ: дюжину романов и около пятидесяти рассказов.

О представленном ниже произведении автор говорит так: „Моменты инерции“ задумывались как роман, который, по мере развития, оказался некоммерческим. Тогда я разбил его на серию рассказов и повестей и опубликовал в разных изданиях, от „North Carolina Literary Review“ до „Asimov’s Science Fiction“. В конце концов эта история даже вылилась в статью о том, что делать с романом, который не удается продать, для „Writer’s Digest“ — „Не трать, и не будешь нуждаться!“ Бартон также считает это произведение настолько апокалиптическим, насколько возможно»!

Стало быть, все кончено. Остается только кричать.

Я сидел вместе со всеми в аудитории Национального Редута, глядя, как все кончается на большом экране, лишенном бытия и заполоненном воспоминаниями.

Господи.

Жизнь была паршивой, но это была жизнь, пусть и грустная, а жизнь продолжается, какой бы вы ее ни считали. А потом открыли Конус — конус аннигиляции — вроде нелепой модернизации старого доброго облака Хойла.[57] Дальше — затмение Солнца, снег, оледенение, потоп…

Рядом со мной, словно прочитав мои мысли, вздрогнула Мэриэнн, державшая меня за руку. Склонившись так близко, что я уловил в ее дыхании съеденную на завтрак грудинку, она шепнула:

— Мы…

Поздно.

На большом экране вдруг загорелось бледно-розовое Солнце, усеянное остывшими выбросами и черными пятнами, — точь-в-точь как красный гигант на иллюстрации Чесли Бонстелла Антарес[58].

Внезапное затемнение.

Голубая вспышка.

Изображение Солнца как будто свернулось вокруг себя и резко дернулось.

Оно сжалось в ослепительную точку. Потом экран залило сверкающее серебро, и кто-то даже вскрикнул: «Ух ты!» — словно любовался каким-нибудь фейерверком.

Мэриэнн шепнула:

— Я чувствую себя такой бессильной.

Глядя на серебряные блестки — словно триллионы горящих оберток от жвачки летели по ветру, — я ответил:

— Мы и в самом деле бессильны.

— А что бы ты сделал, если бы мог?

Я сжал ее руку:

— Что бы ни сделал, решать надо быстро. Потом… — Я усмехнулся. — А что изменилось? Можно сходить поужинать. Вернуться домой и побуянить. — (Она улыбнулась, чуточку покраснев.) — Можно посмотреть видео. Я бы охотно прокрутил еще разок «Ганга Дин»[59]. Кэри Грант, Виктор Маклаглен… «Бил, бранил тебя я много…» Что-нибудь в этом роде.

Она обняла меня за плечи:

— И все равно, что происходит, да?

— Теперь все равно.

Не осталось ничего важнее нас с ней.

Понадобилось пятнадцать минут, чтобы шар горящего серебра раздулся до орбиты Меркурия, мгновенно превратившегося в точку серебряного света. Перед самым ударом волнового фронта он взорвался тускло-оранжевыми язычками магмы и разлетелся, как лопнувший помидор. Как не бывало.

В зале было тихо.

— Что будет, когда он дойдет сюда?

Я взглянул на часы:

— Минут через пятнадцать он достигнет Венеры. А дальше… думаю, у нас еще есть полчаса.

В ее глазах зарождалась паника.

— Ох, Скотт… — И чуть слышным шепотом она закончила: — Только не теперь.

А почему бы и нет? Разве это не в обыкновении Бога? Только вспомнить, каким коротким бывало счастье, пока Он не выдергивал коврик у тебя из-под ног. Ручаюсь, там на небесах кто-то любит лупить по задницам, оттого мы и оказываемся каждый раз лицом вниз у Него на колене.

Я встал, взял обе ее руки в свои и поднял ее на ноги:

— Нет смысла здесь оставаться.

— Куда же нам пойти? — спросила Мэриэнн. — Обратно в комнату?

Классический вариант, вполне в моем характере. Забраться в постель с женщиной моей мечты и ждать, пока падет тьма раз и навсегда. Умереть, не снимая сапог, по-солдатски. Я сказал:

— Надо надеть скафандры, Мэриэнн. Если выйти наружу, мы сможем наблюдать.

Наблюдать… Я видел, как загорелись ее глаза — только для меня.

Мы рука об руку прошли между рядами и, выйдя за дверь, почти пробежали по длинному коридору к лифту, поднимающемуся в промышленный комплекс у поверхности. Лифт уже подходил, когда я услышал голос Поли:

— Подождите! Подождите меня!

Он бежал к нам один, без Ольги, длинные пряди волос и борода развевались.

Мэриэнн нажала кнопку «стоп», улыбнулась мне:

— Вежливость не повредит. Уже не повредит.

Мы поднялись в большой воздушный шлюз и забрались в скафандры, имея в запасе несколько минут. Здесь уже собралось удивительно много народу, и подходили еще люди. Я подумал о команде МКС[60]. Вот и говорите о теплых местах! Они уйдут последними. Когда мы с Мэриэнн и Поли садились в тележку, меня хлопнул по плечу Джонас.

— Куда едем?

— А, только до склона горы, — отозвался он. — Помнишь, откуда мы смотрели посадку?

Кто-то нажал кнопку спуска давления, и воздух, выходя, зашипел, наши костюмы немного раздулись, потом все прошло, и пол завибрировал, когда дверь сдвинулась вверх.

— Господи!

Это сказал Джонас, а не я.

Я прошептал:

— Мэриэнн…

Она обернулась ко мне: лицо залито серебристым сиянием — тележка катила вверх под ярким полуденным светом. Небо было черным, на нем сияли окружавшие нас вершины. Высоко в небе, где полагалось быть солнцу, висел огромный серебряный шар, по нему пробегали искорки, переливались волшебные огоньки.

Мэриэнн сказала:

— По крайней мере, это красиво.

Поли вскрикнул:

— Смотрите, это же луна!

Луна разбухала, горя серебром, как и все вокруг.

Шар серебряного пламени быстро рос, в перспективе казалось, будто огромный стальной мяч падает на нас с неба.

Луна взорвалась, разлетелась жидкими брызгами магмы, маленькие черные точки твердой материи почти затерялись на ее фоне.

Я обхватил Мэриэнн, крепко, как только мог, прижал к себе, открыл рот, чтобы заговорить, и тут нас выдернуло из тележки, мы стали падать в небо, словно мир перевернулся вверх тормашками.

Крики. Люди кричали, падая вместе с нами.

Через плечо Мэриэнн я видел горы, Землю, улетающую от нас. Серебро плавилось и таяло у меня на глазах.

Я слышал, как причитал Поли:

— Боже, о боже, Скотт, я обос…

Мои наушники наполнились оглушительным жужжанием помех, радио взвыло, я не знаю названия этим ужасным звукам.

Сквозь лицевую пластину шлема я видел глаза Мэриэнн, полные страха, полные… мной. Ее губы шевелились, произнося слова, с которыми мы слишком долго тянули.

Мир вдруг залился рыжим пламенем, Земля взрывалась, взлетала в небо следом за нами. Кажется, я видел железобетонные стены и крыши Редута, которые, разворачиваясь, выбрасывали в небо массы людей, словно полный муравейник, а потом они исчезли под пенящейся лавой.

Мэриэнн, видевшая свет на моем лице, а может быть, и отражение в глазах, приникла шлемом к моей груди, закрыла глаза, стараясь прижаться ко мне.

Ну вот. Теперь мы вместе. Остальное не важно.

Но я чувствовал, как колотится мое сердце.

Чувствовал, что я этого не хочу.

Совсем не хочу.

Только не теперь.

Огонь быстро догонял нас, выметывал, словно огненные горы Гавайев, раскаленные глыбы, темневшие изнутри твердыми кусками. Попробуй не струсить. Держи глаза открытыми. Ты же не хочешь ничего упустить, когда…

Жестокий удар развернул нас. Я увидел, как, полыхнув, раскрылись глаза Мэриэнн. Я видел, как открылся в крике ее рот. Новое столкновение. Что-то ударило меня по шлему, потом еще раз, намного сильнее. Стекло треснуло и вылетело наружу с завывающим ревом.

Огненная рука протиснулась мне через глотку прямо к легким.

Времени хватило на один протяжный жуткий хрип.

И время кончилось.

А началось это, как обычно, однажды, черт знает, как давно…

О, прежняя жизнь была паршивой.

Но другой у нас не было.

До Конуса.

То субботнее утро было ясным и светлым, ни облачка на смуглом небе. Я встал раньше Конни, оделся, выпил кофе, позвонил Поли, разбудив его, и сказал, что, если ему интересно знать, что я нашел, можно встретиться через полчаса у южного входа в парк Амстеда.

— А попозже нельзя?

Еще секунда — и он заснет и продрыхнет, пока солнце не взойдет высоко, а воздух не превратится в пар.

— Эй, Поли, нашему миру приходит конец. Тебе пока нормально?

Я сел в машину и выехал, даже не попытавшись подняться наверх и растолкать Конни. Опустил стекло и погнал с превышением скорости по фривею на Ай-40 мимо аэропорта, добрался за семнадцать минут, может даже немного быстрее, напевая на ходу идиотскую старую песенку скейтбордистов, и с удивлением обнаружил, что Поли уже ждет меня.

Дул прохладный ветерок. Поли выключил дурацкий древний хеви-метал, гремевший в его машине.

— Новость должна быть чертовски стоящей, — сказал он.

— Пойдем пройдемся, старина!

Когда мы зашли в тень деревьев, запыхавшись от усилия не отстать друг от друга, он воскликнул:

— Так что там такое, черт возьми?

Я развернулся, пошел, пятясь, поскользнулся на хвое, так что ему пришлось меня подхватить.

— Конус аннигиляции, Поли! Конец света. Через каких-нибудь восемнадцать лет!

— Хороша шуточка, Скотт.

Я остановился и подождал, пока он встанет ко мне лицом. И рассказал ему, что обнаружил прошлой ночью на моем маленьком незаконном серверном зонде. Конус Шоватского, тонкий как иголочка, всего в нескольких секундах дуги, протянувшийся в небе от Глизе-138 до конца света, стирая на пути звезды и галактики.

Смешно было видеть, как меркла ухмылка Поли. Наконец:

— Скотт, подлый ты ублюдок! Не смешно.

Я сказал:

— Распечатка у меня в машине, Поли. Я покажу после прогулки, — и, повернувшись, зашагал по тропинке.

— Подожди! — сказал он. — Скотт, как, черт побери, ты его обнаружил?

Я рассказал.

Еще один недоверчивый взгляд.

— Ты дашь мне копию этой твоей программы?

Я покачал головой:

— Я пользовался железом HDC и линиями цифровой связи. Ты непременно попадешься. — Я начал спускаться по длинному крутому склону к ручью Крэбтри.

— Ладно, предположим, это правда. Что дальше?

— Черт, откуда мне знать? Восемнадцать лет? Нам будет чуть не по семьдесят. Мой отец умер в семьдесят один.

Верно.

— Какого черта этот долбаный Конус нацелился на Землю? Мы что, схлопнули его волновую функцию своими телескопами и прочей дрянью?

Он сказал:

— Перст Господа.

Ладно.

— Поли, давай мы с тобой будем и дальше притворяться атеистами, а? Зачем?

— С какой, говоришь, скоростью он к нам движется?

— Этак на волос ниже световой.

Он сказал:

— Изящно выражаешься, Скотт. Так. Острие Конуса приближается со скоростью чуть ниже световой. А на планковскую длину дальше к нам с той же скоростью приближается кольцо Конуса, только с релятивистским отставанием. За ним, еще на планковскую длину дальше, следующее кольцо.

Я споткнулся о корень и чуть не ткнулся носом в землю, удержавшись о липкий от сока ствол. Чешуйки коры остались у меня на ладонях.

— Стало быть, это не тонкий конус, а толстый?

Он кивнул:

— Или, может, плоскость, развернутая от нас…

— Что может погнать плоскую волну через всю Вселенную, гнобя звезды?

Он фыркнул, подавив смешок:

— Чтоб я знал. Плохой фантаст в поисках сюжета?

Мы с ним много лет собирались написать книгу о писателе-фантасте, по ошибке ставшем богом. Так и не написали, потому что Поли считал сюжет глупым и не хотел его разрабатывать. Я сказал:

— Знаешь, если эта штука обладает малейшей римановой кривизной, она обернута вокруг неба за звездами.

— Глупости. Откуда тогда директория? Почему мы вообще видим этот Конус в конкретной части неба?

— Гейзенберг? Квантовые осцилляции?

Мы помолчали, переходя ручей по шаткому металлическому мостику, выкрашенному зеленой краской, — тому самому, который недавно сорвало с опор ураганом «Фрэн», — а потом Поли заговорил:

— Итак, острие Конуса будет здесь через восемнадцать лет, и что? В небе вдруг появляется черная точка, звезды быстро расширяются, попадая в световые кольца, начинают взрываться, а там и Солнце…

Подумать только, фантастический сюжет вдруг станет реальностью, когда мне будет шестьдесят восемь лет — если я столько проживу.

— И что случится, если Солнце погаснет?

— Надо подумать. Помнится, Шоватский говорил об инфракрасных источниках внутри Конуса. Вроде бы звезды не должны гаснуть, только потускнеют, заглушенные электромагнитными волнами.

— Мозговая волна?

Фантастический сюжет. Сюжет, полный звезд и снега.

— Все-таки это наверняка просто сложный розыгрыш, — сказал он. — Шутка, какие играют друг с другом ученые.

— А если нет?

Он пожал плечами:

— Восемнадцать лет — долгий срок.

Хватит времени умереть и не дождаться всего этого.

Он налетел на меня сзади, когда я вдруг остановился.

— Что еще?

Я спросил:

— Насколько отстает волновой фронт от света, который мы видим сейчас?

— Что ты… А! Да. Конус должен догонять свою световую волну — при релятивистских скоростях-то. Иначе он выглядел бы точечным источником, а не конусом. Нет, не то. Не бывает точечных источников не-света. Черт! Почему ты не обсудил это с кем-нибудь из группы? В группе Шоватского должны знать.

Я быстро соображал, сам не веря тому, что говорю:

— Так что? Он будет здесь на следующей неделе? Через месяц? Через год?

Точечный источник. Любопытно. А если Конус движется со скоростью света, он окажется здесь без предупреждения.

Поли поскреб в запущенной жесткой бороде:

— С цифрами в руках можно кое-что просчитать. Если мозгов хватит. — Он остановился, глядя в сторону. — Как бы, черт возьми, выяснить, настоящий ли он?

— Шоватский планировал собрать в понедельник пресс-конференцию.

Через год… Конец света настанет в будущем году? Мы уставились друг на друга, как два тупых лопоухих пса.

С той точностью, какой мы сумели добиться, сидя за столом для пикников в тенистой части парка, используя калькулятор, захваченный Поли из машины, и прочесав распечатки в поисках наводок, мы прикинули, что острие Конуса достигнет Солнечной системы через четырнадцать месяцев.

— В будущем августе, Поли, — прошептал я.

А теперь? Теперь что?

Мы мертвы. Мертвы, Поли! Ты меня слышишь?

Его лицо воздушным шаром, вопя, проплыло мимо, вдруг остановилось, разворачиваясь ко мне, выпучив шары глаз. «Это все ты виноват», — сказал он.

Проклятие!.. Острота раскаяния. Вы можете себе представить? Мир гибнет, я убит, а тут чертов Поли преследует меня укорами, словно привидение? Мэриэнн?

Никого. А какого черта я ожидал? Может, ожидал, что мимо воздушным шаром проплывет Мэриэнн? Или Конни? Лара? Кто еще? Мэдди, трахавшаяся на вечеринке, прямо на полу, под общий хохот, когда мы оба надрались чуть ли не до рвоты? Кэти? Кэти — воздушный шар?

Никого. Только шар головы Поли, вращающийся вокруг меня, словно Дактиль вокруг Иды[61]. Медленно.

Затылок кольнули иголочки понимания, словно холодный сырой ветерок, дыхание гнилых болот. Ах да. Дурная новость, старик, дружище. Голова-шар завопила:

— Это ты виноват! Ты меня заставил!

Кажется, я улыбнулся. Трудно сказать. Стал ли я тоже головой-шаром?

Эй, Поли, может, все не так страшно? Может, это мой предсмертный бред? В голове много крови и кислорода, сам знаешь. Вот и отлично! Отсюда и символ головы-шара! Видишь ли, мы как раз умираем, но наши мозги еще уцелели и функционируют, создавая сон о том, что мы спаслись.

Губы головы-шара яростно скривились, пустые глаза смотрели укоризненно. «Ты что, хочешь сказать, что это очередное самооправдание?»

Кажется, я рассмеялся.

Голова-шар шептала: «Ты виноват».

Эй, брось. Держись, Поли. Это будет забавно. Мы увидим свет в конце длинного темного туннеля, он приблизится, мы будем падать в этот свет, пока доктор не поднимет нас за пятки и не хлопнет по попкам, чтобы мы возродились. Понял? Вот я тебя локтем подтолкну и подмигну.

Шар: «Я просто хотел остаться».

Что-то во мне притихло от отчаяния. Я попробовал развернуть себя. Повернуться к нему спиной. Ну-ка, голова — воздушный шарик, оставим тебя за спиной. Поли уплыл по орбите, гневно шевеля губами, глядя обвиняющим взглядом, и пустоту вокруг нас наконец-то залил чистый белый свет.

Жизнь продолжается, хотите вы того или не хотите. Можете, если желаете, назвать это приключением. Мы так и делали, выкачивая те денежки из HDC, мошенничая с налогами, устраивая убежище в горах, бетонный редут на случай, если оледенение окажется не слишком жестоким, и спасательную капсулу на случай, если не окажется. Поли держался все более странно и таинственно до последнего дня, когда я уснул на крыльце, ожидая восхода черного солнца. Меня резко разбудила рука, встряхнувшая за плечо. Поли стоял, глядя на меня сверху вниз. Он выглядел отдохнувшим, был одет лучше обычного, волосы аккуратно приглажены и стянуты в конский хвост. Даже борода, снова отросшая за зиму, была расчесана. Он сказал:

— Десять часов.

Десять утра. Бледное голубое небо. Темно-зеленый лес. Чирикают птицы. Гудят пчелы. Далекий рев машин на дороге. Жарко. Пожалуй, уже восемьдесят пять градусов.[62] Господи. Глядя на солнечный свет, я спросил:

— Так. И что теперь будем делать?

Он пожал плечами, глядя не на меня, а в сторону, за лужайку, туда, где стояли наши машины. Я сказал:

— Что случилось? Ошибка в сроках или?.. Правительство, Поли, они выстроили все эти убежища! Что случилось?

Он отступил от меня на несколько шагов, с нервно бегающими глазами. А потом спросил:

— Ты помнишь — тогда, на Рождество?

Рождество? Я ничего не помнил, кроме Конни.

— Нет. Я, э-э…

Он сказал:

— Когда я узнал… после того, что ты сказал и сделал. Насчет программы.

Я прошептал:

— Поли, ты рисковал.

— Фигня.

Я наклонился вперед в кресле, глядя, как он пятится к ступенькам.

— Что ты сделал, Поли? Скажи мне.

Он сказал:

— Я купил ноутбук и сотовый модем. Держал их в машине. Пользовался, только когда тебя не было.

Холодные пальцы погладили мне спину.

— Поли…

Он сказал:

— Я провел собственное расследование, Скотт, вроде твоего. — Кажется, его позабавила моя реакция, мой разинутый рот. — В феврале, Скотт, я убедился, что Конус, удар астероида, ракетная угроза и все прочее… все это прикрытие.

— Для чего?

Он начал спускаться по лестнице спиной вперед, нащупывая ногой опору, чтобы не споткнуться.

— Я узнал это от группы из Монтаны, занимавшейся кое-какими раскопками, Скотт. Та группа назвала себя «Novus Ordo Seclorum».

— Новый порядок на века? Поли, это же надпись с долларовой бумажки!

Он кивнул, добравшись до последней ступени, встал, засунув руки в карманы по-модному мешковатых слаксов.

— Скотт. Скотти… — Он тихо хихикнул. — Все это — прикрытие для установления нового мирового порядка. Правительства технически развитых стран — наше, русское, японское, французское… Это час объединения, конец войнам, начало… всему!

Я откинулся назад, высматривая свет безумия в его глазах. Только чьего безумия? Его или моего? Я прошептал:

— Почему ты мне не сказал, Поли?

Он сердито оскалился:

— Потому что ты меня никогда не слушаешь, Скотти. У нас всегда все делается по-твоему.

— И что дальше?

Снова улыбка.

— В мае, малютка Скотти, я не зря ездил в Вашингтон. И когда на той неделе явится с аудиторской проверкой налоговая служба, я буду на другой стороне. Скотти, они обещали мне…

Он вдруг отпрянул, отступил еще на шаг, выдернул из кармана револьвер, маленький револьвер тридцать второго калибра, и нацелил на меня:

— Сиди, как сидишь, Скотт!

Я все же встал, желая, чтобы он выстрелил, слыша звон в ушах и чувствуя себя так, словно во мне было десять футов роста. Может быть, я был на грани обморока. Лицо пылало, пот катился по спине.

— Почему ты так со мной поступил, Поли?

Он все пятился, а я наступал на него по лестнице, теснил к машине. Он прошептал:

— Не приближайся, Скотт. Я убью тебя. Убью.

— Уже убил, паршивец.

Он сказал:

— Ты должен понять, Скотт. Мне пришлось. Из-за того что ты…

Я сделал еще шаг, воображая, как брошусь на него. Солнечный свет вокруг странно остекленел. Может, я опережу его, может, мы станем вырывать друг у друга револьвер. Может, один из нас умрет. Или оба.

Пол отвел глаза, смятение исказило его лицо, он опустил взгляд в землю, себе под ноги, оглянулся на тени. Что-то с тенями.

Я посмотрел через его голову на горизонт, на небо над черным гребнем леса.

— Поли, — мой голос звучал дико, будто издалека, — отчего все такое розовое?

Нет ответа.

Я развернулся к востоку, к солнцу. Незнакомый лило вый диск в небе, в ореоле серебряной дымки. Здесь и там чернели языки, словно нереальное, застывшее под кистью художника пламя.

Короткий гортанный звук.

Когда я обернулся, Поли стоял на четвереньках, рядом валялся в траве маленький пистолет.

В моем предсмертном бреду зашумела спущенная в туалете вода. Плещущий гул открытого клапана. Высокий звук входного клапана, впускающего новую воду по мере того, как опускается поплавок. Какашки, смытые со дна унитаза, крутятся в потоке. Туалетная бумага тонет, всасывается в темную трубу.

Мы кружимся и уходим вниз. Куда-то. Куда-то в давние времена в далекую-далекую Вселенную.

Хм… Неужели это будет так давно и так уж далеко?

Или просто: однажды, давным-давно?

Увижу ли я открывающиеся в темноте зловещие глаза цвета индиго?

Нет. Просто еще одна история пропала и теперь забыта. Развалилась на куски.

Из темноты прозвучал очень вежливый, самую чуточку снисходительный мужской голос:

— Извините за неудобства, сэр. Прошу вас, следуйте за мной, я отведу вас туда, где вам место и где вы сможете продолжать жизнь.

— Хм… Удивительно, как это у мертвеца в брюхе становится жидко от страха. Ты кто такой? Мой чертов ангел-хранитель?

Голос весело отозвался:

— Какое восхитительное мужество перед лицом вечности!

Нечто, видимо мое горло, сглотнуло без слюны и слабо, призрачно скрипнуло.

Голос говорил:

— Мой дорогой мистер Фарадей, ангел-хранитель — это недалеко от истины, но вам в данном случае лучше воспринимать меня как нейротрансмиттер. Моя обязанность — провести вас через Пространство Перехода в Область хранения.

— Область хранения?

Вздох.

— В жизнь вечную, если вам так удобнее. Пройдемте.

— Жизнь вечная? Вот дерьмо!

В голосе послышался легкий смех:

— Все будет хорошо, мистер Фарадей. Мы ужасно сожалеем, что причинили беспокойство.

— Мы?

Он сказал:

— Ох. Они меня не предупредили, что у вас будет столько вопросов. Тсс!

— Они?

— Я — элемент одиночного спасательного кластера, субъединицы вероятностно объединенной исследовательской группы, которая, в свою очередь, включена в иерархию ликвидации катастроф. Мы присоединяемся к заполненному мемами пространству, что требует от нас веры, будто псевдомыслящий биопродукт катастрофоморфной сущности имеет право на существование, хотя в действительности и не принадлежит к области С11.

— Что за чушь! Какая еще область С11?

Вздох.

— Вы знакомы с концепцией, согласно которой Вселенная существует в одиннадцати измерениях?

— Той, где лишние измерения свернуты в кванты массы, оставляя снаружи только три пространственных измерения и время? Волее или менее.

— Ну, это не совсем так, но вы мыслите в правильном направлении. Мистер Фарадей, область С11 — это полный набор объектов Калуцы-Клейна содержащих бесконечное количество энергии. Возможно, проще всего представить это пространство как случайный доступ к памяти, где базовые установки обладают ценностью. Допустите, что существует квантово-неопределенный процесс, который время от времени переустанавливает ценность пакета информации на ноль. Затем допустите, что существует некая универсальная программа, позволяющая выполнять определенные операции на всех пакетах информации с нулевой ценностью. Считая это постоянной Вселенной, вы окажетесь недалеки от истины.

— Кажется, именно это писатели называют бюрократической абракадаброй? Или это просто автоматический сброс данных?

В голосе прозвучало нелепое веселье:

— О, мистер Фарадей, если вы так на это смотрите, что еще мне остается сказать?

— Кто вы такой, зачем мы здесь, куда направляемся и что, черт побери, происходит?

— Вполне законные вопросы, мистер Фарадей. Кто я такой, я вам сказал, хотя не думаю, что вы мне поверили. Что происходит? Это не так просто, но я попытаюсь упростить. Как вы могли бы предположить, область С11 обладает своего рода эволюцией, и поскольку длительность ее существования составляет около десяти в пятьдесят второй степени лет, для развития остается достаточно времени. Со временем возникают невообразимо сложные сущности.

— Это насколько же сложные, придурок?

— Тсс, мистер Фарадей. Невообразимо для вас. Так о чем я?.. Со временем эти сущности дорастают до понимания свойств Вселенной, в которой они обитают, и начинают манипулировать ею в своих целях, для вас также невообразимых.

— Тогда какой смысл мне рассказывать?

В ответе прозвучала обида:

— Вы сами просили, мистер Фарадей. Будьте, пожалуйста, терпеливы. Однажды, действительно очень давно с вашей точки зрения, они открыли, что могут создать субобласть со свойствами, аналогичными С10, если бы такое пространство существовало. Им оставалось только создать ее, и они получили бы доступ к технологии, в чем-то аналогичной вашей технологии обработки данных, но бесконечно превышающей ее мощь.

Меня поразила жуткая мысль. Вот тут-то я действительно почувствовал себя обманутым.

— Ты что, хочешь сказать, что я не что иное, как компьютерная игра? Вот это оригииальная идея!

— Какой откровенный сарказм, мистер Фарадей. Прошу вас! Нет, отнюдь не так банально. Будь это так, вы, полагаю, никогда бы не узнали, что являетесь… э-э… симуляцией. К несчастью, те существа, запустив свой десятимерпый компьютер, сумели разработать свойства области С9 и вычислили, что ее можно использовать для физических передвижений, нарушающих законы С11. Межзвездные корабли, если хотите. Путешествия во времени и тому подобное. Магия.

— Как удобно!

— Мистер Фарадей, когда подключили первое устройство С9, оно породило цепную реакцию, обрушивающую измерения друг в друга, практически обгладывающую высшие измерения. Надо было как-то остановить эту катастрофу, и вот кто я такой, и вот что происходит.

— Не понял…

Вздох.

— Полагаю, не поняли, мистер Фарадей. Послушайте: масштабы времени в высших измерениях значительно продолжительней, чем в вашем. Пространство С3 возникло как авария на производстве, и все в ней является продуктом той аварии. Вы — токсичные отходы, а теперь прибыла команда уборщиков.

— О!

— Мистер Фарадей, обитатели C11 не знают о вашем существовании, а если бы знали, оно бы их не интересовало. Они намерены всего лишь устранить последствия катастрофы и в другой раз быть осторожнее.

— Так кто же ты все-таки такой? И… и…

— И что будет дальше? Подотрем ли мы вас с полу и окончим ли этим? Нет. Мы — машины, созданные, чтобы разгребать грязь, и мы заметили вас, мистер Фарадей. Некоторые из нас осознали, что мы не вправе вас уничтожать, и мы создали место для вашего… продолжения. Да, это самое подходящее слово.

— Продолжение…

— Может быть, вы предпочтете называть нас богами малого творения? Да, вполне подходящее название.

А наше малое творение вы могли бы называть Областью храпения.

— И долго нас будут хранить?

— Я же сказал, мистер Фарадей. Наши временные масштабы намного продолжительнее ваших. Вам понравится то, что мы для вас создали. Земной пузырь со всем, что когда-либо жило на Земле. Это мое собственное создание, хотя мне говорили, что другие пузыри получились не хуже.

— Другие пузыри?

Голос сказал:

— Мы прибыли, мистер Фарадей. Очень приятно было познакомиться, сэр.

И вот, милые мальчики и девочки, нас смыли через фановую трубу в море.

Ясно?

После того как погасло Солнце, холодало все сильнее — и скорее, чем мы ожидали. Мороз пробивал толстую одежду, справлялся с масками, которые мы приспособили на лица, обогревателями и прочим, пока не пришлось перебраться в скафандры — не от недостатка воздуха, а из-за проклятого холода.

Вы не представляете, как было холодно, — сто восемьдесят градусов[63] дают о себе знать.

При ста восьмидесяти замерзает жир на лице. Трескается кожа в уголках глаз. Моргаете — и кожа лопается. Скафандры, похищенные в погибшей Филадельфии, оказались поразительно тяжелыми и на удивление сложно надевались, а еще сложнее было собрать их — прямо как рождественские игрушки с надписью на пакетах: «Требуют небольшой сборки».

С другой стороны, в них было тепло и уютно, и к каждому прилагалась подставка, так что они стояли словно ряды пустотелых людей, ожидая, пока мы заберемся в отверстие на спине. Жаль только, что они весили каждый по сто пятьдесят фунтов, будто средневековые боевые доспехи с самообеспечением. «Латники в космосе». Жаль, что никто не додумался до столь замечательного заголовка для космической белиберды. Хотелось бы знать, выжил ли кто из тех. Надеюсь, что нет.

Конни и Джулии пришлось помочь нам взобраться на верхний этаж промерзшего отеля, который мы использовали как шлюзовую камеру, зато уж там мы могли стоять без поддержки и ковылять кое-как, переругиваясь и жалуясь друг другу. Поли сказал:

— Ты никогда не научишься в этом ходить, Скотт.

— Конни научится. Она в лучшей форме, чем мы оба. И весит сто сорок пять, знаешь ли. И ростом пять и восемь.

Он сказал:

— Ну а во мне двести шестьдесят, и если я свалюсь…

Я легонько подпрыгнул:

— Во мне и двухсот не наберется, Поли. В тебе не меньше восьмидесяти фунтов мертвого груза, не считая скафандра.

— Чтоб тебя…

— Не сегодня, Поли. У меня голова болит.

— Придурок.

— И тем горжусь. Ну, проверим, сумею ли я выйти наружу, не скувыркнувшись со ступенек.

Снаружи было черным-черно. Пусто. Мертво. Наверное, тихо, хотя я слышал пыхтение и визг своей системы жизнеобеспечения. Я запнулся о порог и едва удержался на ногах.

— Осторожно! — сказал Поли. — На кой черт у этих сапог каблуки? Вроде бы скафандры предназначались для орбитальной станции.

— Нехватка воображения. — А может, они думали, что когда-нибудь мы снова попадем на Луну, отправимся на Марс? Раскатали губу.

Нелегко было спуститься по ступеням на газон. Я тяжело дышал, а пыхтение Поли все время активировало микрофон и шумело у меня в ушах.

Он сказал:

— А если мне станет плохо с сердцем?

Я спросил:

— Как по-твоему, Джулия после твоей смерти захочет, чтобы я и с ней спал?

Он выругался и замолчал, сберегая дыхание для ходьбы. Мы не добрались до вершины холма — куда там, хорошо хоть, дошли до конца подъездной дорожки. Там стоял темный грузовой пикап, приткнувшийся капотом к почтовому ящику. Я развернулся, чтобы взглянуть на отель, на освещенный купол за горбатой крышей гаража. Никого.

Я сказал:

— Догадайся мы включить охранную систему, увидели бы, как они подъехали.

А мы не догадались, так что киношная толпа крестьян, вооруженных серпами и вилами, могла ворваться к нам без всякого предупреждения.

Поли хрипло, с кряхтением дышал, пока мы медленно подходили к грузовику. Я задумался, не ждет ли нас в ящике почта. Может, сообщение от налоговой?

В кабине за рулем сидел Гэри, глаза и рот открыты и подернуты изморозью. Рядом с ним женщина в пухлой белой парке с меховой оторочкой, глаза закрыты, голова упала на плечо, словно она спала. Толстая прядь прямых черных волос выбилась из-под капюшона и свисала почти до колен.

— Пожалуй, хорошо, что мы забыли включить камеры. Видал, что у него в кузове?

Я задумался — где он раздобыл пулемет?

Поли прижался лицом к визору шлема, стекло уменьшало его черты и придавало ему комичный вид. Он уставился на женщину.

— Ты ее знал?

Он кивнул:

— Его сестра.

Сестра. Ну-ну. Была ли она среди тех, кого мы отогнали, или он пустился в долгую поездку к Чапел-Хилл ради нее? И чего ради? Предложить мир? Эй, Поли, меняю свою сестру на Джулию. Меня затошнило: может, от усталости, может, еще от чего.

Мы отвернулись и поволокли ноги обратно по дорожке. Небольшой уклон вверх давался нам туго. Поли начал захлебываться между вздохами, словно готов был проглотить язык, и я задумался, справимся ли мы. Когда кончится воздух, сопротивление сочленений костюмов возрастет многократно.

Поли остановился и запрокинул голову к небу:

— Что… — словно увидел чудо.

Я посмотрел вверх. Конус нависал над нами, низко над горизонтом, грозный и отвратительный. Он словно заглатывал небо. Черт. Так и есть. Вон. Недалеко от него серая клякса. А вон там еще одна, еще больше, перламутровая, с легким отливом.

Визуальные?..

— Поли…

Он проговорил:

— В тропопаузе, вероятно, намного холоднее. Меньше тепла, излучаемого Землей.

— О чем ты?

Он повернулся ко мне:

— Думаю, это кислородное облако.

У меня внутри пробежали мурашки, угрожая вырваться через задницу. Так это… это… что? Настоящее? Поли смотрел на снег, покрывающий землю кругом. Включил фару на шлеме, и я поразился, увидев, как обращается в пар углекислый иней. Здесь и там, словно лунки на поле для гольфа, виднелись темные углубления. Сурки?

Я предложил:

— Пойдем-ка лучше внутрь.

Он проковылял к одной лунке, попробовал ковырнуть ее носком, покачнулся. Она была твердой, как мисочка со льдом, примерно двух дюймов в поперечнике.

— Нет. Это что за фиговина?

Нам пришлось сделать пятнадцать передышек, и только через три часа мы добрались до вершины. Я сказал:

— Похоже, не будет у тебя сердечного приступа, Поли. Не видать мне Джулии.

Он смотрел на восток, одышка еще не давала ему заговорить, но я, проследив за его взглядом, увидел призрачный, едва различимый свет над горизонтом. По мере того как приспосабливались глаза, он как будто разгорался, потом медленно поблек, замер, затрепетал и разгорелся снова.

— Ричмонд?

Поли проглотил воздух, пытаясь совладать с одышкой, снова запыхтел и выговорил:

— Может быть… Пожар?

Я сказал:

— Что может гореть на таком холоде, Поли?

— Бомба.

— Отсюда до Ричмонда чуть больше ста миль. Если бы кто рванул там небольшой атомный заряд, мы бы почувствовали сотрясение.

— Мы могли спать. — Он дышал уже легче.

Над головами, кажется, разрасталось кислородное облако.

— Может, и спали. Или трахались. Эй, Поли, а ты чувствуешь, как плывет земля, когда ты кончаешь?

Он даже не рассмеялся, перевел взгляд со свечения на облако и…

— Там. — Он приподнял руку в попытке показать мне.

Что-то двигалось к нам — маленькая слабая точка света. Фея Динь-Динь в поисках Питера Пэна. Она плыла к нам, как пушинка одуванчика на ветру, медленно опускаясь. Когда приблизилась, я рассмотрел серебряный шарик не больше мяча для гольфа. Мерцающий мыльный пузырь.

— О господи! — шепнул Поли.

Я никогда в жизни не слышал такой радости в его голосе.

Шарик, приближаясь к земле, начал испаряться, чуть не завис над сугробом, окутался паром, съежился, осел. Я вдруг понял, что, чем бы это ни было, оно было слишком холодным, чтобы сублимировать СО2. Ниже, ниже.

Паф!

Оно взорвалось с резким шипением, раздувшись в газовый шар мутного света. В снегу на его месте осталась ледяная чашечка. Я сказал:

— Ну, теперь мы знаем, откуда эти лунки.

Поли вроде бы готов был опуститься перед ней на колени. Куда там! Он смешно подбоченился, неуклюже задрал голову к яркому облаку, заметно расползавшемуся по черному звездному небу.

Я усмехнулся:

— Кислородный дождь.

Он улыбнулся в ответ, глаза неестественно блестели.

— Ага.

Я сказал:

— С Рождеством, Поли.

Сколько раз человек может проснуться и медленно открыть глаза?

Сколько надо.

Пока совсем не проснется. Над головой было чистое голубое небо, как в сказках, васильковое, с легкими белыми облачками, плывшими так высоко, что почти не различить было их формы — скорее далекий туман, чем облака. Дул ласковый ветерок, и было прохладно. Ровно настолько, насколько надо для комфорта, как если правильно настроить кондиционер.

Как раз настолько, чтобы расхаживать голышом.

Я слышал, как шелестит листьями деревьев ветер, и еще один звук, слабое шипение, — такой звук слышишь, когда стоишь посреди поля колышущейся под ветром зрелой пшеницы. И еще что-то. Океанский прибой вдали. Солнце грело кожу. Оно стояло низко над далекими зубчатыми белыми горами.

Отлично. Горы. Я…

Я вдруг резко сел, сердце дернулось в груди, я огляделся, выпучив глаза. Ох!

Подо мной растянулся склоном пологого холма Земной Пузырь, Область хранения, дар богов меньшего творения. Огромная, плавно изгибавшаяся чаша — словно мир поместили в котелок, окаймив горами, рядом с которыми Гималаи выглядели бы мелковато.

Там были еще холмы, под холмами море, окруженное белой полоской пляжей, за берегом горы, может быть Альпы, за горами еще одно море, за морем темнеющая равнина, а над ней кипящие кучевые облака.

Вон там гигантская черная наковальня, из нее бьют в землю зигзаги молний.

Горы, моря, разветвляющиеся серебристые реки, протекающие справа и слева. Пустыни — и желтая, и красная. За изгибом земли, на дне котелка, висел белый туман. Дальше новые ландшафты, крошечные, как игрушки, зеленые, белые, серые, и горы под солнцем.

Пеллюсидар[64], подумал я, или мир, который я придумал, но так и не описал в книге о пространственно-временной колеснице Джаггернаута. И если Бог не соврал, где-то в нем сейчас просыпаются все. Все. Люди вроде меня, воображающие, что пробуждаются на светлой стороне собственных грез, другие, боязливые, видящие перед собой небеса или ад. Или Нетер-Керт.[65]

Где-то пробуждается царь Кемта, смотрит в небо и выкликает имя Атона[66].

Еще где-то просыпается грешник и гадает, куда они запрятали озеро кипящей крови.

Я поднялся на ноги, отряхнул с голого зада стебельки травы, пошевелил пальцами в прохладной мураве и задумался, нет ли поблизости Данте, дивящегося, почему в аду так много итальянцев.

Там были деревья, высокие тонкие штуковины с серыми чешуйчатыми стволами, окруженные ковром бурых сосновых иголок, и стоило мне поднять глаза, как появились двое, мужчина и женщина, оба очень худые. Она была рыжая, он с тонкими каштановыми волосами и скульптурнокурчавой каштановой бородой. И при виде меня они замахали руками, спеша навстречу.

— Скотт! Скотти!

Одно имя прокричала женщина, другое мужчина.

Как я ни сопротивлялся, взгляд притягивало к ее лобку, и от этого она застенчиво улыбнулась. Он тоже.

— Кэти. Бен.

Он сказал:

— Это ты чертовски здорово придумал.

— Рад, что вам понравилось. Гм…

Он засмеялся:

— Было совсем не так плохо, как я ожидал. Ты знаешь, мы продержались почти до конца.

Во мне шевельнулось чувство вины, когда я вспомнил, как послал его умирать. И все зря. Я мог бы сказать ему захватить Кэти и возвращаться с ней. Но не сказал. Так чем же я отличаюсь от Поли? Разве Бен не был мне другом? И Кэти, с ее чудесной маленькой штучкой.

— Я… гм, я надеюсь, вам не слишком плохо пришлось. То есть…

Кэти сказала:

— Все довольно просто, если у тебя достаточно секонала.[67] — И рассмеялась в ответ на мой взгляд. — Знаешь, мы с Беном проснулись вместе. Он мне сказал, что вы с Конни…

Я покачал головой:

— Мы прошли через это вместе. А потом…

На лице Бена лежала тень, какой бы солнечной ни выглядела Кэти. И конечно, для них конец наступил только что, домашние хлопоты остались всего в нескольких минутах позади. Только посмотреть на них. Неразлучная парочка.

А где-то там… Конни? Лара? Я…

Оба они с любопытством уставились мне через плечо. Обернувшись, я увидел нагую кудрявую черноволосую женщину, улыбающуюся так, как и следовало ожидать. И она сказала:

— Так вот моя награда в будущей жизни?

Какая улыбка!

Вряд ли она ожидала, что я на нее наскочу, чуть не сбив с ног от восторга. Она оттолкнула меня со смехом, вытерла губы.

— Боже! Успокойся!

Кэти за моей спиной усмехнулась:

— Ого! Не теряй времени, Скотт. Тебе знакома эта обнаженная красотка?

К его чести, обнаженный Мелликан даже покраснел. Когда я представил всех друг другу, Кэти оглядела Мэриэнн с головы до ног, по-женски задержав взгляд на груди, и сказала:

— Привет. Скоро объявится Конии, мы сможем сравнить впечатления, — тем указав Мэриэнн на ее место.

Та глянула на меня, прикусив губу, криво усмехнулась и пожала плечами. Я ощутил, как что-то холодное прошлось у меня по спине, яички немного поджались. Я снова уставился вниз, на сверкающее море под холмом. Повсюду из кустов выходили люди, перекликались между собой.

Там внизу, наверно не слишком далеко, симпатичная блондинка разглядывала свое правое запястье и гадала, что же она, черт возьми, сделала не так. Что бы я сказал, столкнувшись с ней?

Где-то поблизости, прямо за деревьями, затрубил слон, и мы услышали полный ужаса человеческий крик. Милликан обернулся на шум, потом, через плечо, на меня:

— Кажется, я плохо слушал речи богов. Они ничего не говорили насчет зверей?

Боги? Выходит, не мне одному сказано, где мы? Я сказал:

— У тебя симпатичный зад, Бен.

Он странно покосился на меня и опять повернулся к лесу. Чертов слон был виден как большая серая тень, проламывающаяся сквозь сосняк, круша деревья, размахивая во все стороны хоботом. Перед ним мчался в нашу сторону толстый белый мужчина. Он то и дело оглядывался через плечо, вопил, спотыкался и падал, поднимался и спотыкался снова.

Мэриэнн сказала:

— Деревья пришли на небеса вместе с нами, почему бы и не слоны?

Я обнял ее за талию и сказал:

— Пока ты здесь, подробности не имеют значения.

Она извернулась в моих руках, чтобы заглянуть мне в лицо. Я вздумал попятиться и вдруг осознал, что дальнозоркость, нараставшая у меня на четвертом и пятом десятке, пропала.

Она сказала:

— Даже если Конни появится и передумает?

Я улыбнулся:

— Особенно тогда.

Этот спокойный строгий взгляд.

— А что с другой?

Я набрал в грудь воздуху:

— Лара, когда резала бритвой запястье, знала, кто найдет ее утром. У меня было двадцать лет, чтобы это обдумать.

Медленный кивок.

— У меня тоже есть прошлое. Ты никогда не расспрашивал.

— Если это важно, ты мне расскажешь. А пока… смотри! — Свободной рукой я указал вниз, в отступающий туман. — Все и вся, кто когда-то существовал, были там, в этой долине. Мы…

Толстяк вывалился из-за деревьев, все еще оглядываясь, хотя слон, видимо, отказался от погони, запутался в поваленных стволах. Я махнул рукой:

— Поли! Там!

Мэриэнн прижалась к моему уху и шепнула:

— Помалкивай. Может, он не заметит.

Он побежал прямо через откос к холму, снова запнулся, замедлил бег, перешел на шаг. Немного не дойдя до крутого подъема, ведущего к нам четверым, он свернул, пробежал вдоль подножия и снова повернул от нас.

Пыхтя. Пыхтя и задыхаясь.

Он вдруг завопил:

— Джулия! Джулия, постой!

Я обернулся. Там. Голая, длинные волосы развеваются за спиной, убегает прочь, к другому темнеющему сосняку. Держится за руки с другим толстяком. Конечно, это Гэри, излеченный от пуль и холода. Поли упал, вскочил, крикнул:

— Джулия! Ради бога! Прошу! Я люблю тебя! — побежал, спотыкаясь, и следом за ними скрылся среди деревьев.

В конце концов распад дошел до стадии, когда скафандры стали бесполезны, и загнал нас в убежище. Однажды вечером мы все скинулись и устроили лучший ужин в моей жизни. Курица по-корнийски. Брюссельская капуста. Печеный картофель, фаршированный кукурузой. Салат с соусом из бальзамического уксуса. Мы все теснились в кухне для сотрудников, поглощая излюбленные лакомства, сталкиваясь локтями, смеясь над всякими глупостями, как в старые времена, как будто мы каким-то образом зажили жизнью, о которой мечтали, которой, может быть, даже заслуживали. Там был соус из гусиной печенки, настоящее масло, сметана.

Каждый пил любимое вино — от снобистского, подходящего разве что для цыпленка сухого белого Джулии до моего темного портвейна. Я поднял кружку и взглянул на них. В тишине? Не совсем. На заднем плане слышалось тихое биение, медленная дробь, глухие неравномерные удары взрывающихся капель кислородного дождя.

— За нас, — сказал я, — здесь и сейчас.

Поли поднял бокал для шампанского с каким-то «Черным опалом»:

— Не за то, что было, не за то, что может быть. Просто за нас.

Джулия с удивленным видом смотрела на него:

— Хороший тост, Поли. Хорошо бы ты придумал его раньше, когда жизнь была настоящей и были вещи, которые еще могли быть.

Мы молча стали есть, шум исходил только от Поли, который так и не научился жевать с закрытым ртом. Где-то еще поглядывали на него через плечо его умершие родители, крича и заламывая руки в отчаянии, потому что он вел себя не так, как они хотели.

Шум дождя над головой на минуту стал громче и снова затих. Словно кто-то забавы ради выплеснул на нас лишнее ведро капель. Конни отложила вилку и оглядела потолок, словно проверяя, нет ли протечек.

Конникин, если эта крыша протечет, нам конец.

Она спросила:

— Так все и будет дальше?

— Мы не знаем.

Поли поморщился:

— Да знаем мы. Через несколько дней начнется настоящий дождь, ливень.

— Ну, это мы так думаем, Поли. А мы уже не раз ошибались, помнишь?

— Слушай, то, что сейчас, — это только начало. Капель редкая, потому что капли имеют малую плотность и падают сквозь газообразный воздух. Но это воздух и падает.

Атмосферное давление начнет понижаться, кислород будет конденсироваться, потом придет очередь азота. С падением давления капли станут бить сильнее. Под конец будут валиться как камни. — Он усмехнулся. — Как пушинки в вакууме.

Джулия медленно ела, не отрывая глаз от тарелки, словно не слыша нас.

Конни спросила:

— Что тогда будет с нами?

— Для того мы и навалили на крышу лишний слой земли. Возможно, поможет. Наверняка не повредит. Если станет слишком страшно, заберемся в капсулу и загерметизируем люки.

Она говорила тихо, глядя мне в глаза:

— А… потом?

— Увидим, никуда не денемся. Я…

Стол дернулся, задребезжали тарелки и бокалы, у меня в кружке плеснуло пиво. Я подскочил и выбежал на лоджию, выглянул через большое окно в ярко освещенный гараж. Ничего. Бульдозер у дверей. Две машины. В тени виден нос Кэт. Маленькая дверь отеля по-прежнему запечатана слоем земли и бетона.

За моей спиной Поли предложил:

— Пойдем в купол.

Я кивнул, глядя на открытую дверь в туннель. Пусто. Темнота.

— Ага. И может, лучше ее закрывать, пока нас здесь нет?

С купола был виден огонь за холмом, с которого мы раньше вели наблюдения, — большой пожар, огромные языки пламени лизали небо, выплескивали плотный черный дым, словно горела сырая нефть, заставляя вспомнить войну в Заливе, когда отступающие герои Саддама подожгли скважины. Дым уже стоял отвесным черным столбом на фоне ярко-зеленого неба, освещенного оранжевыми языками и карминовыми молниями.

Повсюду блестели брызги дождя, падавшего теперь чаще, и лопались, касаясь земли, взблескивали по краям дымного столба, вспыхивали и вихрились в пламени.

Поли сказал:

— Почти в центре шрода. Может, главная заправка взорвалась.

— Не думаю. Это что-то большое. Дальше, чем тебе кажется, может у Палмерс-Ридж. Там ничего, кроме лесов.

— Крушение самолета?

— Господи, Поли, какие самолеты могли бы летать при минус двухстах?[68]

Пламя все разрасталось, из сердцевины тянулись длинные языки, возможно от пылающего кислорода.

Конни прижалась лицом к кварцевой пластине и отпрянула. Я потрогал. Холодная. Холодная до боли. Она спросила:

— Для нас это опасно?

Я сказал:

— Что бы это ни было, оно не распространится далеко. Скоро погаснет.

Поли разглядывал панель метеорологических приборов под окном.

— Вообще-то, температура на несколько градусов поднялась. Оно такое горячее. Давление упало сильнее, чем я ожидал. Снаружи около двенадцати psi[69].

Я глубоко вздохнул, почувствовав, как нервно дрогнуло сердце:

— Все равно, мы здесь в безопасности. Думаю, закрылись достаточно надежно.

Я оглядел отель. Его окружал кипящий голубой туман, столб пара поднимался к небу. С крышей было что-то не так, — может, недоставало засыпки кровли, и видны были редкие вспышки падавших капель. Протечет ли? Трудно сказать. Возможно, на дереве кислород испарится, но…

Я сказал:

— Он не выдержит, Поли. Надо подумать, как закрыть клапаны геотермальных вод, чтобы не взорваться, когда он рухнет.

Он сказал:

— Дело пойдет быстрее, как только достаточно похолодает.

— Надо оставить включенной видеокамеру. Чтобы потом у нас была запись.

Потом? Господи, какое «потом»?

Поли хмыкнул, отвернувшись от люка в туннель, и направился к жилой части, где остывал наш ужин. Я перевел взгляд на Конни: она так и застыла у окна, глядя не на пожар, не на отель, ставший нашим домом, а на грузовичок Гэри. Он был заметно побит, ветровое стекло исчезло, оставив на раме несколько осколков, болтавшихся на защитной пленке. Внутри ничего не видать, даже когда там вспыхивали капли.

Может, их разъело напрочь. Может, их уже нет. Она наверняка видела его, когда мы в первый раз приходили сюда, чтобы нагрести землю для кровли. И не сказала ни слова.

Она повернулась ко мне с улыбкой, протянула руку к моей груди, скользнула пальцами к пряжке ремня.

— Идем, — сказала она. — Придется разогревать все в микроволновке.

Грики, грики, грики, грики…

Ночи на небесах довольно темные и наполнены звуками, которые возвращают вас в детство. Грики… Вроде тех похожих на сверчков созданий, выдуманных мной для ненаписанной книги о человеке, который не знал, кто он такой. Теперь все это пропало.

Может, и к лучшему. Иногда вдалеке орал большой кот, пронзительный вопль переходил в низкое урчание, как заглушенный дизельный мотор. Мэриэнн рядом со мной вздрогнула: может, ей приснился тигр или она озябла во сне? Я снова обхватил ее за плечи, сам радуясь этому прикосновению.

О, круто. Еще одно испытание. Рано или поздно она устанет от этой дряни.

Мы собрали еще несколько человек на вершине холма — по большей части из редута: команда Eva, кое-кто из HDC, пара приятелей Бена. Вместе мы сумели выкорчевать колючие кусты, бранясь на царапины. Джон завопил, когда одна колючка вцепилась ему в конец, пока он сооружал на вершине ограду от диких зверей.

Милликан потряс меня тем, что знал, как добыть огонь с помощью деревянного сверла, и, когда толстое рыжее солнце закатилось за дальние горы, мы разожгли веселый костерок.

Милликан ухмыльнулся, видя мое изумление:

— Чем, по-твоему, я занимался, проводя отпуска на природе? Говорил я тебе, давай с нами!

Мэриэнн подтолкнула меня в плечо и указала на небо:

— Интересно, у них есть названия?

Она смотрела на маленькую розовую луну, неправильной формы астероид, появившийся над горами пару часов назад. Она росла, поднимаясь, кувыркаясь и мигая под черным провалом неба.

Я сказал:

— Если нет, придется придумать.

Пока что их было три: желтая, голубая и вот еще розовая, хотя одновременно мы видели не больше двух. Далекие ровные огоньки напоминали мне планеты, вон та, знакомая, может быть Венерой, бледно-желтая — Юпитером, а розовая — Марсом. Но ничего похожего на звезды, только глубокая бархатистая тьма во все стороны. До бесконечности. Так сказали боги.

Это меньшее творение, содержащее все, что боги решили сохранить из создавшей нас ошибки.

Что, если большие боги, неведомые и непознаваемые, проведают о поступке своих орудий? Не смахнут ли нас тогда тряпкой в конце концов?

Мэриэнн встала и потянулась, все так же глядя в небо. Ее тело то освещалось, то затемнялось в мерцании костра: груди, волосы, бледная кожа.

— Как ты думаешь, мы теперь бессмертны?

Разве не так положено в подобных делах? Я сказал:

— Если бы это был мой сюжет, я бы закончил его так.

Глядя в черную пустоту бесконечной долины, предположительно заполненной всем живым, что когда-либо существовало на Земле, она сказала:

— Никогда не понимала, как скучные люди могут жить вечно.

В конечном счете единственным местом, куда не пробился воздушный дождь, если его можно так назвать, оказался бункер с нашими спасательными капсулами. Поли с Джулией прятались в своих, порознь, мы с Конни вместе, на этот раз в моей. В случае если бы нас сбросило на пол, моей было бы не так высоко падать.

Мы оставили свет включенным и скорчились там, закусывая и прислушиваясь к реву дождя, похожему теперь на океанский прибой над самым ухом. Мы доедали вчерашние объедки, как будто так и надо, как будто снаружи просто дождливая бурная зимняя ночь Северной Каролины.

Завтра будет солнечно и мы отправимся на прогулку по Умстедскому лесу среди нагих серых деревьев под хрупким безоблачным темно-синим небом. А в свой черед вернется лето.

Нам немногим больше пятидесяти, Конни. Мы молоды. Молоды и красивы. Не забыла?

Тунец, вылежавшийся за ночь, стал еще вкуснее, а Конни раскопала в шкафу отличный велспрингский хлеб.

— Последний, — сказала она, упираясь ногами в дрожащий пол и взмахивая острым ножом.

Сэндвич с пикулями, чипсы и французский луковый соус, для меня пластиковая бутылка «Велча», а для Конни — ее диетическая кола.

Подумать только!

Как бы ты ни старалась, милая моя Конни, растолстеть уже не успеешь.

Я то и дело протягивал руку к ее бедру, гладил теплое местечко между ног, а закончив, мы растянулись на тихо покачивавшейся под нами койке и прижались друг к другу носами. Моей руке в ее трусиках было тепло и приятно. Конни улыбнулась мне в щеку и пробормотала:

— Неисправим.

Мне хотелось, чтобы она опять назвала меня Скотти, чтобы почувствовать, как тает от этого сердце.

БАМ!

Бункер содрогнулся так, что нас подбросило в воздух, а на той стороне помещения завизжала Джулия — высокий протяжный вопль, как спецэффект в дешевом фильме.

Крак!

Капсула сильно накренилась, стены вокруг нас дрожали и стонали, она наклонилась в другую сторону, сбросив нас всех на внутреннюю сторону бункера. Пол громыхал, Поли невнятно ругался, кажется даже без слов. Когда я нашел его взглядом, он на четвереньках торопился вернуться к койке.

Флуоресцентные лампы замигали, словно стробоскоп.

Балласт уже не держит, догадался я. И обернулся к Конни, выкинув из головы Поли, Джулию и прочее. Она выглядела испуганной насмерть. Бледная, с круглыми глазами. Глаза искали что-то в моих — хоть что-то.

Я тихо поцеловал ее и просунул ладонь под резинку ее трусов, положив плашмя на живот. Улыбнулся. На заднем плане всхлипывала Джулия. Поли не слышно. Эй, Поли, все прячешь голову под подушку?

Конни, кажется, ответила на мою улыбку.

Я сказал:

— Я рад, что ты такая храбрая.

Кровать под нами дернулась, наклон пола стал еще круче. Снаружи что-то гудело и хлопало так громко, что я не мог представить, что происходит. Господи, звучит так, словно гигантские простыни хлопают на сушилке. Гигантские простыни и одеяла. Под ураганом.

Она сказала:

— Не знала, что я храбрая. До сих пор.

Я просунул руку в самое тепло ее паха, добрался пальцами куда нужно. Снаружи что-то громко стонало, словно в кино про дровосеков падало гигантское дерево. Черт, о чем я думаю! «Иногда великая идея»[70]? Это вроде бы Пола Ньюмена. Парень тонет, прижатый упавшим стволом. Не смейтесь!

Я задумался, что скажет Конни, если я решу сейчас ее взять. Может, если хорошо рассчитать, мы кончим как раз ко взрыву капсулы. Я загнал обратно в горло смешок.

Поли теперь что-то говорил. Болтал без умолку.

Конни чуть отстранилась, взяв мое лицо в ладони, глядя на меня:

— Никогда не видела двоих, испуганных так, как Поли и Джулия. Почему ты не боишься?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Наверно… я всегда боялся только людей. А это… черт, надо же когда-нибудь умирать.

— А мы уже умираем?

Снаружи снова громко простонало, потом глухо ударило, словно кто-то захлопнул капот седана эпохи 1950-х. Я сказал:

— Скоро узнаем. Так или иначе.

Она прижалась спиной к стене, приподняла ногу, чтобы мне было удобнее, и спросила:

— А если мы выживем?

Я пожал плечами:

— Какая разница?

Трудно было стянуть трусики на наклонной койке, но мы справились. Постель подскакивала и содрогалась. Где-то на середине под визг — ветра или кого-то живого — потух свет.

Мы заметили только потом.

Что удивительно, если подумать.

Потом?

Ну, тишина.

Очень тихо.

Мы с Поли стояли в скафандрах, заполнивших шлюзовую камеру, закончив проверку герметичности и заканчивая последний спор о том, разумно ли тратить воздух из шлюза.

Черт, Поли, мы ничего другого не предусмотрели.

Л узнать надо.

В темных глазах сомнение.

Конечно, дурацкие огоньки показывали, что сточная труба пробита, но внешнее питание сохранилось. Это все, что требуется знать. Мы в безопасности.

Пока что.

Конни осталась внутри, работала за панелью связи, просматривая на экране изображение с наших нашлемных камер. Даже Джулия наконец выбралась из долбаного бункера, хотя говорить с ней теперь было не о чем. Пустой взгляд. Пустышка.

Все кончилось скорее, чем мы ожидали, последний удар более или менее выровнял капсулы, и тот же удар разорвал сточную трубу, а потом только стонал и стонал ветер, все тише и тише, пока не стал почти неслышным.

И совсем затих.

Система освещения восстановилась без труда — флуоресцентные лампы просто разбились. Их заменили, и вот они мы. Поли в джинсах, пальто, военных ботинках, словно они чем-то помогут, если рванет капсула. Я опять голый.

Я дрогнул, когда он сказал:

— Снаружи тихо потому, что воздуха не осталось.

Конни заставила меня одеться, и мы поели, в первый раз вскрыв неприкосновенный запас — ужасно соленые продукты; я сомневался, что когда-нибудь сумею к ним привыкнуть. Если у нас будет время привыкать. Мы прибрались, еще раз поели, повозились с коротковолновой рацией. Снова поели. Обсудили, что делать. Ни камер, ни спутниковых тарелок. Ничего.

Клапан шлюза визжал, пока воздух вырывался наружу, а потом и он стих. Поли уставился на меня сквозь окошки в двух шлемах, и я задумался, через какую камеру видит это Конни. Что она предпочла: видеть меня или то, что вижу я?

— Ну, — сказал я, — нет лучшего времени, чем сейчас.

Поли ухмыльнулся:

— Мне вдруг стало больше по нраву прошлое.

Я спросил:

— Конни, что показывают приборы?

Ее голос в шлеме прозвучал жестко, но утешительно знакомо:

— Давление держится постоянно, так что, думаю, герметичность не нарушена. У вас в шлюзе двадцать три миллибара.

Поли чуть скривился:

— Намного больше, чем на Марсе.

Возможно, поддерживается на высоком уровне благодаря выпуску газа из баллонов PLSSЯ произнес «плисс» совсем как астронавты с «Аполлона». Господи, вы бы слышали мое чертово сердце! Галопом скачет. Страх? Волнение? Или просто тяжесть проклятого скафандра?

Я занялся рычагом запора, вытащил болты-заглушки. Ничего не случилось. Я кивнул Поли:

— Порядок.

Он протянул руку в неуклюжей перчатке, поколебался и дернул за рукоять люка.

Дверь откинулась и распахнулась, мы не успели ее перехватить, петли щелкнули о стопор. Господи. Невероятно!

Конни позвала:

— Я слышала. Вы в порядке, ребята? Давление вдруг упало до девяти миллибаров.

О, станция «Мир». Так они в тот раз взламывали дверь шлюза. Я отозвался:

— Все хорошо.

Порядок.

Звук прошел через систему капсулы, и я услышал его по радио, только и всего.

Почему-то я ожидал, что снаружи будет темно. Темно, как в фильмах о космосе. Снаружи светилась бледная бирюза. Очень бледная. Очень смутная, но светилась. Дымка повисла над мягким белым ландшафтом. Кое-где нанесло сугробы снега. Или чего-то похожего на снег.

Я вылез первым, оттолкнув Поли. Пригнулся в дверях и все-таки царапнул антенной шлема. Я стоял на маленькой площадке вроде парадного крыльца с рваными краями. Кусочек бетона еще держался на корпусе капсулы. Дальше начинался пологий склон, постепенно становившийся круче, переходя в край каньона примерно в двухстах футах от меня. На половине этого расстояния виднелись перекрученные остатки чего-то похожего на нож бульдозера.

Бульдозера, впрочем, не было.

Туман немного поднялся. Небо над ним было темным, с булавочными проколами по-прежнему белых звезд. Звезд было много. Поли уже стоял рядом со мной и молча оглядывался.

Падали мелкие восковые снежинки — падали редко, опускаясь вертикально и чувствительно ударяя о землю. Воздуха едва хватало, чтобы замедлить их падение. Какого воздуха? Благородных газов?

— Смотри!

За туманом мерцал вихрь: призрачный белый фонтан, еле видный на фоне черного неба. За окошком скафандра Поли ярко блестели его глаза.

— Это азотный гейзер. Как на Тритоне!

Короткий смешок чистой радости немного напугал меня.

В наушниках резко прозвучал голос Конни:

— Ну, каков прогноз? Долго мы продержимся?

Я сказал:

— Восемь недель на запасах капсулы. Больше, если…

Я отвернулся от гейзера, взглянул левее, туда, где прежде была штаб-квартира. Ни следа. Двадцать футов постройки, сорок футов засыпки, фундамент — все пропало. На месте кладовой осталась смятая груда металла, часть почему-то синяя. Мой «камри»?

Поли все таращился на гейзер, шевеля губами. Говорил сам с собой — о чем? Я шагнул вперед, глядя через его голову на рваный край бетонной стены и плавный изгиб частично открывшейся капсулы. Надо что-то делать. Попробовать засыпать ее землей или еще что.

Откуда мы возьмем лопаты, черт бы их побрал?

Почему не запасли в капсуле инструментов?

Дальше земля горбилась на высоту капсулы, прикрывая кусочек бетонного пола и отрезок стены с ржавой стальной дверцей. Сердце у меня зачастило, перевернулось в груди, как говорится. Ладно…

Я спрыгнул вниз, тяжеловесно приземлился, чуть не упал. С чего это я ожидал понижения гравитации? С того, что на мне чертов скафандр? Может, я вообразил себя на Луне? Я с трудом дотащился до земляного горба и попытался взобраться на крыльцо. Черта с два. Если я отсюда сумею дотянуться до нижней кромки двери и…

Она застряла, поднялась косо, и мне послышался визг замерзших роликов по направляющим. Тишина. Она подалась всего на пару дюймов и крепко застряла, но я сумел посветить внутрь фонарем шлема и заглянуть туда.

— Ну, дерьмо вонючее!

Конни позвала:

— Скотт?

Теперь уже я безумно расхохотался.

— Скотти?

Я снова повернулся к Поли и с облегчением убедился, что привлек его внимание.

— Похоже, отсек с Кэт уцелел. Похоже, у нас будет вакуумный вездеход.

Он осторожно спустился с площадки капсулы и навалился мне на плечо.

— Часть нашего снаряжения не могла пропасть. Воздушные баллоны и тому подобное.

— И что?

Он сказал:

— Ручаюсь, в этой щели полно дерьма, которое можно спасти.

Взглянув в ту сторону, я увидел сквозь туман еще один азотный гейзер, а вдалеке третий, отсюда совсем маленький. Вот это, подумал я, и называется адским холодом.

После этого мало что случилось.

«Робинзон Крузо». «Швейцарская семья Робинзонов». Или «Свободное владение Фарнхэма»[71]. Почти что «Остров в море времени», помните? Только без Нантакета[72].

Я проснулся на следующее утро, чувствуя, что пузырь готов лопнуть, ощущая на губах вкус Мэриэнн. Она свернулась рядом, крепко спала и тихо похрапывала, а солнце над горами поднималась как большой розовый воздушный шар.

Я встал, с хрустом потянулся — все суставы закоченели от сна на холодной-холодной земле — и задумался, почему чертовы боги оставили меня пятидесяти летним. Конечно…

Я отыскал узкий проход в изгороди, уже раздвинутой кем-то другим, прохромал несколько шагов вниз и бодро помочился. Рядом, в нескольких шагах, мочился Джонас. Поймав мой взгляд, он весело подмигнул:

— Глубоко там!

Ниже по склону что-то зашевелилось, и я, обернувшись, увидел необъятно толстую женщину, шагавшую к нам. Груди ее подскакивали, валики на животе извивались. На ляжках очень неплохие мускулы.

За ней вприпрыжку, бочком поспевал Поли, причитая:

— Ольга, ну пожалуйста, Ольга, я не хотел…

Она вдруг остановилась и развернулась, расставив ноги дюймов на восемнадцать, размахнулась сплеча, и ее кулак звучно врезал Поли по носу. Она двинулась дальше, направляясь к лесу, где вчера видели слона.

Поли опрокинулся навзничь, зажимая лицо руками. Когда он отвел ладони, под ними оказалось много крови, нос его искривился, может был сломай.

— Оу!

Он снизу взглянул на меня — кровь текла из обеих ноздрей, по губам, по подбородку и по груди — и расплакался.

Вот вам и небеса!

Оставшись с одной спасательной капсулой, притом что температура все падала, нам ничего не оставалось, как откопать Кэт и попробовать добраться до Национального Редута. До самого Колорадо. Полагаете, они нас впустят — теперь? Господи!

Думаю, мы одолели сотню миль.

Чуть быстрее пятнадцати миль в час проклятая штуковина начинала подскакивать, дергаться и крениться, Поли орал, что ни черта не разбирает на экране компьютера, Джулия бранилась, стонала и уверяла, что ее сейчас стошнит. Мы делали остановку, Конни требовала выпустить ее из скафандра, мы двигались дальше, останавливались на обед, снова двигались…

Так прошло, может быть, часов десять, и я крепко спал, когда это случилось.

Не знаю. Вел Нол, за штурмана была Конни, и в кабине воняло мочой. Может, их отвлекла Джулия, когда поймала частоту МКС на рацию Кэт.

МКС в небе!

— Мы здесь, на Земле!

ПОМОГИТЕ! НА ПО-ОМОЩЬ!

Помнится, я проснулся вроде как в невесомости, плавая в скафандре, голова кружилась при виде прилипшего к потолку Поли, Джулия вопила, Конни вопила, скрежетало сминающееся железо, и мы катились с проклятого холма.

Остановились крышей вверх, без освещения.

Джулия всхлипывала.

Все остальные молчали.

Прислушивались.

Тихое постукивание дизеля на холостом ходу, еще более тихие хлопки и шипение воздушных клапанов, питающих двигатель из воздушных баков в прицепе, компрессор, испаритель, дробь кислородных снежинок.

Нормально. Хорошо. Все цело.

Вслушайся. Ничего не шипит?

— Поли?

— Я в порядке.

Отлично. Кому ты, на фиг, нужен? Лучше бы ты сдох, Поли.

— Включи свет.

Щелчок.

— Питание включено. Должно быть, поломка.

— Роскошно. Конни?

— Здесь, Скотт.

Я умостил зад на сиденье и что-то прижал. Почувствовал сладковатый запах мочи, и Конни сказала:

— Скотт…

— Извини.

Я стал рыться в хламе на полу, в полотняных мешках, пока не откопал фонарик. Щелк. Желтый луч выхватил лицо Поли за открытым визором шлема. Разбил…

Я пробрался к окну и посветил наружу. Отвесные неровные белые стены по обе стороны, узенький проход впереди.

— Дерьмо дело.

— Что там, Скотт? — спросила Конни.

— Мы в расщелине, чтоб ее…

Пол тихо икнул:

— Я… не видел…

— Подвиыь задницу.

Я втиснулся на водительское место, подключил траки и шины, нажал газ. Двигатель заворчал, снаружи что-то обвалилось, но мы остались на месте.

Пол сказал:

— Знать бы, стоим ли мы на грунте.

Я повернулся и посветил фонариком на герметичный люк. Заступы и лопаты на бортах. Может… я оглянулся на Поли.

— Ну, что скажешь?

Он зажмурился и, кажется, на секунду задержал дыхание. Потом беззвучно зашевелил губами. Что за фигня, Поли? Молишься? Только это нам и осталось. Он открыл глаза и сказал:

— Я так устал. Не хочешь попробовать?

Загнанный вид, глаза блестят все ярче. Господи, только не плачь, Поли. Он сказал:

— Мне надо посрать.

— Ну, это дело важное.

— Пожалуйста, ох…

Звук, когда он выпустил это из себя, был ясно слышен, глаза скошены, лицо наморщено.

Конни, которая сама плавала в моче, рявкнула:

— О дьявол!

Я ухмыльнулся;

— Что за дерьмо ты вчера ел?

— Замороженные тако.

— Умно.

Я еще раз посветил в окно и выключил фонарь. Над расщелиной виднелось небо, полное звезд.

— Слушайте, если мы сейчас попробуем выбраться наружу, только быстрее загнемся. Не говоря уже о расходе воздуха. Почему бы пока не поспать? Может, с утра что-нибудь надумаем.

Потом я открыл глаза в темноте, не зная, который час и долго ли я спал. Я был один на переднем сиденье, раскинулся, упершись ногами в край пассажирского кресла, лицом к окну. Я видел звездное небо без знакомых созвездий. Сиденье тихонько вздрагивало от холостой работы двигателя.

А если бы он заглох, пока мы спали, а? Ни за что бы не завести на такой холодине. Конни растянулась на средней койке, тихо ахала во сне, закинув одну руку мне на бедро.

Пол с Джулией, должно быть, теснились вдвоем сзади. Если бы мог, Поли, выбрался бы ты из скафандра ради одного последнего перепихончика? Или это я о себе подумал?

Кто-то тихонько хлюпал носом. Не Джулия.

Глядя на звезды, понял, что вижу, как они медленно сдвигаются с востока на запад. Мир еще вращается? Ну, хоть это.

И какого черта нам делать?

Когда дизельное топливо выгорит и мотор встанет — через неделю или через десять дней, — мы продержимся еще шесть-семь часов на батареях скафандров, а потом замерзнем насмерть.

Вот и все, люди?

Или выйти наружу, потеряв целую кабину воздуха и попытаться высвободить чертову Кэт? А дальше что? Предположим, мы ее освободим. А сумеем ли вывести отсюда? Под передним бампером есть лебедка. Может быть…

Черта с два — может быть.

Дерьмо это все насчет «не умирай прежде смерти».

И где этот чертов Супермен, когда он нужнее всего? Может быть, та другая мысль была не так плоха.

Я следил за медленным, торжественным танцем звезд и через какое-то время задумался, почему не все они движутся с одной скоростью, а еще немного спустя — почему не все в одну сторону. Вот та звезда справа, что чуточку ярче других, как будто сорвалась с места и ползет наискосок.

— Поли?

Хлюпнул носом.

— Поли, проснись.

— Какого… тебе надо?

Обида. Горечь. Все что угодно.

Все, что между нами было плохого. Я сказал:

— Теперь ведь отраженного света не хватит, чтобы осветить большой спутник?

Его презрение, как говорится, можно было пощупать.

— Конечно нет.

Я ткнул пальцем в окно и сказал:

— Тогда что это за фиговина?

Корабль оказался из Колорадо, люди на борту исследовали таинственный источник нашего инфракрасного излучения и очень удивились, увидев построенный нами луноход.

Ну, остальное вам известно. Полет к Национальному Редуту, уход Конни, потом благословенная Мэриэнн, экспедиция к Солнцу и… верно. Конец.

Мэриэнн все вытягивала шею, пока мы прокладывали путь через высокую осоку, привставала на цыпочки и затеняла глаза ладонью, следя за стаей пугливых шимпанзе, которые уже несколько дней держались на параллельном курсе. Там были большие мохнатые самцы и самки с младенцами, чертовски хитрые. Следили за нами, держались рядом, но близко не подпускали.

Мэриэнн прошептала:

— Чего они хотят, как ты думаешь?

Я взвесил в руке закаленную в огне палку с острым концом, служившую нам копьем, и сказал:

— Возможно, понимают, что саблезубые коты нас боятся.

Прошел уже месяц с тех пор, как наше маленькое племя покинуло вершину холма и стало спускаться ко дну долины Земного пузыря, — месяц, отсчитанный по зарубкам, которые Милликан делал на палке своим первым кремневым ножом. Чертовски толковый сукин сын. Впрочем, он заставил меня вспомнить, что я тоже кое-что умею. И заставил всех нас задуматься, чего же мы хотим. Конни за этот месяц не объявилась, Лара и прочие тоже, и страх перед такой не гречей понемногу сошел на нет. Но я все же задумывался. Будет ли Лара, если я ее найду, по-прежнему тридцатилетней? Неужели?

От нее мне остались только смутные воспоминания о замечательных ночах. Так ли потрясающе это было? Единственный способ проверить — если она появится и…

Джонас, шедший впереди, поднял широкую руку и глубоко вздохнул:

— Чувствуете, как пахнет морем? Оно должно быть где-то рядом.

В воздухе и впрямь ощущался солоноватый привкус. И равномерно шелестел наверняка не ветер. Я сказал:

— Когда поднимемся на дюны, видно будет дальше.

Снизу нам видны были только снежные вершины Кольцевых гор.

Бог. Всему даю имя.

Внезапно что-то басовито взвыло, словно неподалеку унылый великан заиграл на трубе. Шимпанзе дернулись, выпучили глаза, болтая и жестикулируя, сбились поближе к нам.

Милликан выглядел еще более испуганным, чем обезьяны, и сказал:

— Как, говоришь, назывались те трубящие чудовища?

— Паразауролоф[73].

Спускаясь под уклон, мы быстро установили, что жизненные формы разных эпох располагались поясами, уходя все дальше во времени по мере погружения в туман. Без машинной технологии мы далеко не уйдем. Здесь, внизу, должно быть другое содержание кислорода в воздухе. А еще глубже, в архейской эре…

Мы едва ли добрались до границы плейстоцена, впервые в жизни увидели мамонтов и прочих, а уже показались динозавры. Семьдесят шесть миллионов лет назад мир был населен большими подвижными животными. И ничто не мешало им прогуливаться вверх по склону.

Каково-то будет, когда эта смесь дойдет до кипения?

И что, черт возьми, станет со мной, если я погибну здесь?

Боги об этом почему-то ничего не сказали.

Милликан рассматривал свое копье.

— Против тираннозавра с него будет мало проку.

— Вовсе не будет.

Джонас поднялся на гребень дюны и вдруг бросился плашмя на землю.

— Боже!

Я вскарабкался к нему, подтянул за руку Мэриэнн и остановился, как только смог заглянуть за гребень.

Океан. Жирный, плоский океан тянулся так далеко, что казался нереальным. В нем виднелось что-то большое. Большое, как кит.

Мэриэнн сказала:

— О господи, ты посмотри! — указывая на широкий белый пляж, словно собранный из тысячи Вайкики.

Одно из мелких волосатых созданий оторвалось от еды, выпрямилось, зажав в одной руке устрицу, в другой — плоский камень. Раскрыло раковину и выело внутренность. Небрежно пнуло соседа и кивнуло на дюну. Стоявшее на коленях существо, самка, судя по обвислым волосатым грудям, обернулось и взглянуло на нас. Застыло.

Мэриэнн сказала:

— Это ведь умелый.[74]

Я кивнул, на миг пожалев, что здесь нет Поли и я не могу сказать, что они — вершина эволюции.

Бен Милликан, присевший на корточки рядом со мной, ухмыльнулся себе в бороду:

— Самое крутое приключение в моей жизни!

За полосой прибоя что-то выскочило из воды, по-дельфиньи описало дугу и скрылось. Показалось снова, стоя на хвосте и глядя, кажется, прямо на нас, издало почти членораздельный визг, похожий на крик обученного словам попугая.

— Он как будто знает, что мы здесь, и радуется, — шепнула Мэриэнн.

Милликан усмехнулся:

— Может, этот чертяка — Флиппер?

Еще ближе простонал паразауролоф, и, оглянувшись, я увидел в нескольких шагах от себя отчаянно перепуганного самца шимпанзе. Натянуто улыбнувшись, я припомнил все, что когда-то читал, и жестом пригласил его подойти.

Когда мы остановились на ночевку, на небе появилось одновременно шесть лун.

Возрождение.

Это даже не назвать второй попыткой, потому что первую мне испортили, не дав и начать в лживом старом мире.

С перевала в Кольцевых горах Земной пузырь выглядел нереальным, больше походил на импрессионистское полотно, чем на Гранд-Каньон или вид на юг с Килиманджаро. С любой вершины мир кажется запрокинутым, кренится чем дальше, тем круче. С южного края Гранд-Каньона облака над северным краем кажутся неправдоподобно скошенными кверху. Только не здесь.

Здесь была чаша тумана, чаша неизвестной величины, заполненная цветными, подернутыми дымкой ландшафтами: пестрыми — зелеными, золотыми, синими — кругами над бездной густого желтовато-белого тумана. Там, в самой глубине, был воздух, не пригодный ни для одного из животных фанерозоя.[75] Там лежал мир бактерий, которым принадлежала половина земной истории.

Их жизнь боги сочли не менее ценной, чем наша.

Мы проводили что-то вроде триангуляций, отмечая Кольцевые горы с разных точек пути, занося углы и азимуты на берестяные карты, пока обходили мир, день за днем, месяц за месяцем, год за годом, сперва медленно спускаясь в прошлое, потом поднимаясь к концу света.

Вы не жили, если не слышали вопля диметродона.

В какой-то момент мы прикинули, что долина должна иметь диаметр полмиллиона миль — плюс-мииус. Достаточно ли, чтобы вместить все, что когда-то было? Может, и достаточно. Трудно сказать.

Мне тогда вспомнился другой мир: придуманный мною «мир без конца», наклеенный на внешнюю поверхность творения, — последнее пристанище переселяющихся душ. Где-то здесь могла бы существовать Небесная Америка — если бы нам вздумалось ее устроить. Места хватит.

Только стоит ли труда?

Здесь, наверху, не было ветра — и хорошо, что не было, потому что холод стоял, какого до конца не бывало и в аду. Этот перевал мы высмотрели несколько месяцев назад, несколько месяцев взбирались к нему, поднявшись, пожалуй, на восемьдесят тысяч футов над травянистой зоной конца времен, к подножию Кольцевых гор.

Безнадежно.

Это Джонас заметил, что давление не меняется при подъеме и спуске, и предположил, что градиент гравитации здесь не таков, как был у нас дома, а соответственно, иная и атмосферная шкала высот.

У нас дома?

Забавно называть это домом.

Для меня там никогда дома не было.

Тот мир был домом только для дешевых лживых миллиардов, которые ни для кого не живут и ни за кого не умрут.

Мэриэнн сказала:

— Тебе идет седина и борода, Скотти. Я рада, что их не отобрали, когда возвращали нам молодость.

Возвращали молодость?

Едва ли.

Скорее, здоровье, а оно не хуже молодости.

Я взглянул на нее, стоящую рядом, и улыбнулся, думая, как пошло было разглядывать дали внизу, когда рядом была она. Тут же стояли и остальные: кто смотрел вниз, кто на вершины по сторонам прохода, кто, сбившись в группки, толковал невесть о чем.

Бен и Кэти, Джонас и его друзья. Черный парень из типографии HDC, который обрадовался, наткнувшись на нас в первую ночь. Даже Джек, чудаковатый директор по рекламе, всеми силами старавшийся быть не начальником, а милым человеком. Забавно было видеть его рука об руку с новым дружком, Остроглазым Коршуном из племени стройных темнокожих людей, называвших себя Детьми Матери.

Мы сочли их кроманьонцами, одной из пяти рас человечества, выплеснувшихся из Африки сто тысяч лет назад и затопивших Древний мир.

Один из троллей, поймав мой взгляд, махнул рукой. Глаза веймаранера[76] блестели над носом Дуранте[77], и все терялось в космах платиновых волос. Пять футов и четыре дюйма, сталь гнет руками. Имени нет. Речь — словно невнятное щебетание из мультфильма.

Ребята из типографии поначалу прознали его Фред-кремень. Но он скоро раскусил, что над ним смеются. Потом он жалел о погибшем, засыпал тело цветами и каменными орудиями и плакал над могилой.

Проход в Кольцевых горах оказался коротким, всего несколько сот ярдов, а спуск очень походил на подъем, и мы остановились над ним, разглядывая, что лежало по ту сторону.

Апельсиновый мир.

Будь здесь Поли, догадался бы он, что это Кзин[78]?

Оранжевая, надо думать, растительность, оранжевые облака. Зеленая вода, если это была вода. Странный запах, взволновавший нашего неандертальца, который забормотал, подставив рыльце ветру, если это был ветер.

Тумана здесь не было.

Эта долина, пока безымянная, походила на огромный метеоритный кратер, как положено, с центральной вершиной, поднимавшейся из кольца моря, воды в котором хватило бы на океаны нескольких миров. Вдали, не меньше чем в полумиллионе миль, виднелся другой край Кольцевых гор. А за ним, конечно, еще один мир, а за ним еще…

Я словно увидел их — как ямочки в неописуемо огромной вафле, протянувшейся от начала до конца времен. Мэриэнн рядом со мной заговорила:

— Не просто все миры старой Вселенной, а все миры всех вселенных, какие только существовали или могли существовать.

Я взял ее руку и вместе с ней сделал первый шаг вниз.

— Все, — сказал я, — и до всех можно дойти.

Невообразимое будущее?

Возможно.

Я думал, что буду скучать по тебе, Поли.

Но не скучаю.

 

[57]Имеется в виду роман Фреда Хойла (1915–2001) «Черное облако».

[58]Антарес — одна из ярчайших звезд на ночном небе, красный сверхгигант. Здесь имеется в виду картина Ч. Бонстелла «Антарес».

[59]«Ганга Дин» (1939) — американский приключенческий фильм но одноименному стихотворению Р. Киплинга из сборника «Казарменные баллады».

[60]МКС — международная космическая станция.

[61]Дактиль — спутник астероида Иды, обнаруженный в 1993 году.

[62]По шкале Фаренгейта. Соответствует примерно 29,5 °C.

[63]По шкале Фаренгейта. Соответствует примерно — 118’С.

[64]Пеллюсидар — мир, существующий внутри земной сферы, описанный в романах 3. Берроуза.

[65]Нетер-Керт — загробное царство в Древнем Египте.

[66]Атон — бог солнца в древнеегипетской религии. Фараон Аменхотеп IV (Эхнатон) объявил Атона единым египетским богом.

[67]Секонал — успокоительное, снотворное средство.

[68]По шкале Фаренгейта. Соответствует примерно — 129 °C.

[69]Psi (фунт-сила на квадратный дюйм) — единица измерения давления.

[70]«Иногда великая идея» — фильм по роману Кена Кизи «Порою блажь великая». Пол Ньюмен выступал в качестве режиссера и исполнителя главной роли.

[71]«Свободное владение Фарнхэма» — роман Роберта Хайнлайна.

[72]«Остров в море времени» — роман канадского писателя Стивена Майкла Стирлинга из альтернативно-исторической трилогии о Нантакете.

[73]Паразауролоф — динозавр мелового периода. Предполагается, что его полый гребень позволял испускать громкое мычание.

[74]Подразумевается человек умелый, одна из стадий развития первобытного человека.

[75]Фанерозой — эра «явной» жизни начиная с кембрия.

[76]Веймаранер — порода собак, близких к легавым.

[77]Джимми Дуранте — американский актер, отличающийся крупным МЯСИСТЫМ НОСОМ.

[78]Кзин — оранжевая инопланетная раса из романа Л. Нивена «Инженеры Кольца».

Оглавление