Глава 20

— Мне пора к самолету, — сказала Двора. — Все уже на борту.

Устав сидеть, она выбралась наружу и прислонилась к машине. Ночь была теплой, струи воздуха поднимались от нагретой земли, в них мерцали звезды. Вдоль взлетной полосы затемненного аэропорта стояли черные силуэты транспортных самолетов. На боку у Дворы висела сумка с боеприпасами и каска, на плече автомат. Амри Бен-Хаим стоял рядом с ней, в темноте красной искрой светилась его трубка.

— Спешить некуда, Двора, — сказал он. — До вылета еще не меньше получаса. А солдаты твои — взрослые люди, их не надо за ручку держать.

— Взрослые! — фыркнула Двора. — Фермеры да университетские преподаватели. Как они себя поведут, когда в них полетят настоящие пули?

— Отлично себя поведут, я уверен. Обучены они прекрасно, не хуже тебя. Только у тебя есть кое-какой боевой опыт, а у них пока нет, но ты можешь на них положиться.

В машине пискнуло радио.

— На связь вызывают, — сказал шофер.

— Ответь моим кодом, — попросил Бен-Хаим.

Внутри послышалось короткое бормотание. Шофер высунулся из окна.

— Там только два слова. Бет доар.

— Почта? — воскликнул Бен-Хаим. — Значит, удалось. Взяли Хартумскую станцию. Скажи Блонштейну, что ситуация — как он выражается — пошла. И иди в самолет. Нечего тебе тут болтаться.

Двора надела каску, включила микрофон, передала сообщение. Потом заговорила:

— Да… да, генерал. Будет сделано. — Она повернулась к Бен-Хаиму. — Генерал Блонштейн просит, чтобы вы приглядели за Израилем, пока его нет. Он хотел бы найти страну на месте, когда вернется.

— Я тоже. В следующий раз будешь с ним говорить — передай, что это зависит от него, а не от меня. А я буду сидеть на пороге и ждать, что там у вас получится. По крайней мере, пока будет на чем сидеть.

Двора быстро поцеловала его в щеку и побежала к самолетам; скоро шаги ее затихли в темноте.

Бен-Хаим стоял неподвижно и смотрел, как могучие самолеты запускают моторы. Из выхлопных труб вылетало пламя, потом исчезало, когда регулировались дроссели… Первая машина уже тронулась с места и теперь разгонялась все быстрее и быстрее, пока не поднялась в воздух. Остальные двигались следом с интервалом в несколько секунд. Работали обе полосы: беспрерывный поток проносящихся черных теней внезапно иссяк. Грохот моторов стал уменьшаться — и замер; вернулась тишина. Трубка у Бен-Хаима погасла; он постучал ею о каблук, выколачивая пепел. Он не испытывал ни подъема, ни сожаления — только огромную усталость после долгих дней напряженной подготовки. Теперь все. Кости брошены, изменить ничего уже нельзя. Он повернулся к машине:

— Все в порядке. Можем ехать домой.

А в небе — невидимые самолеты кружили над морем, набирая высоту. Воздушное пространство Израиля слишком мало для этого, а над соседними странами летать не стоило: радары там не опасны, но люди могли удивиться, кто там летает у них над головой среди ночи. Снова над Израилем самолеты появились на высоте больше шести миль; на земле звук моторов был уже не слышен. Выстроившись в два клина, они направились на юго-восток, вдоль Красного моря.

Григор выглянул в иллюминатор самолета и прищелкнул языком.

— Двора, — позвал он, — то, что я вижу, не слишком кошерно.

— Стадо свиней?

— Нет, с такой высоты их даже с моим зрением не разглядеть.

Григор был математик, ужасно рассеянный, наверно, самый скверный солдат в ее взводе. Но стрелял он потрясающе: в мишень попадал при любой спешке, всегда, а это качество редкое.

— Я не про свиней; я про то, куда мы летим. Мы должны напасть на космоцентр на западе Соединенных Штатов. Я знаю, не злись!.. Его название, которое стерли на всех картах, даже дети знают… Но как бы там ни было — когда мы поворачивали, Полярную звезду было очень хорошо видно, она осталась у нас позади. Значит, мы летим на юг. Вот я и подумал, что тут не все чисто. Или у наших самолетов такие баки, что до Америки можно через Южный полюс лететь?

— Мы летим не совсем прямо.

— Не очень понятно ты объяснила, Дворушка, — сказал пулеметчик Василь.

Все вокруг наклонились в ее сторону, прислушиваясь к разговору.

— Хватит секретничать, — произнес один из солдат. — Кому мы тут проболтаемся?

— Я могу вам сказать только об этой части полета, — согласилась Двора. — А остальное только после дозаправки. Сейчас мы летим на юг, над морем. Но очень скоро — над Нубийской пустыней — повернем на запад. Там есть — точнее была — радарная станция в Хартуме, но о ней уже позаботились. Она была единственной, которая могла нам помешать, потому что во всей Африке до самого Марокко ни одной больше нету…

Она запнулась и умолкла.

— А потом? — настаивал Григор. — Быть может, это как-то связано с большим черным крестом? Я нашел его на боку нашего самолета, когда помогал бумагу сдирать, нынче вечером. Мы что, под чужим флагом плывем, как пираты?

— Это совершенно секретно…

— Ну Двора, ну пожалуйста!

— Ну ладно, вы правы, конечно. Теперь уже никакого вреда не будет, скажу. У нас есть — как бы это сказать, — у нас есть агенты в руководстве ООН, на очень высоких постах. — Или мы у них есть, подумала она про себя. Но теперь сомнения недопустимы. Даже если это ловушка — им предстоит идти только вперед, к кровавому концу. — Так вот, мы знаем, что германские войска посылаются в Мохаву, на помощь гарнизону космического центра. На наших самолетах их код и опознавательные знаки. Мы хотим явиться вместо них.

— Не так просто это будет, — усомнился Григор. — Наверно, есть еще что-нибудь, чего ты нам не говоришь…

— Конечно. Но добавить могу только одно. Мы летим на час раньше немецких самолетов. Потому и с вылетом тянули. Очень важно двигаться точно по графику. С тех пор как мы поднялись в воздух, никакой связи с Землей у нас нет. С того момента все происходит только по расписанию. Так что — отдыхайте, пока есть возможность.

Медленно, ровно под ними проплывала темная карта Африки. В затемненных самолетах почти все спали; только летчики были настороже и следили за приборами, контролируя работу автопилотов. Генерал Блонштейн, сам отличный летчик, сидел в командирском кресле головного самолета. С такой высоты хорошо было видно, как за бледными пустынями Марокко возникает чернота Атлантического океана. Зашуршал приемник:

— Я Рабат. Диспетчерская вызывает Эйрфорс, маршрут четыре-семь-пять. Как меня слышите?

— Эйрфорс четыре-семь-пять, слышу вас, диспетчер.

Радиосвязь была простой формальностью. Наземная станция уже включила автоответчики всех самолетов, и те передали данные, заложенные в память, включая опознавательный код, маршрут и пункт назначения.

— Можете лететь на Азоры, Эйрфорс. — Какое-то время слышно было приглушенное бормотание. — Мы отметили на вашем полетном графике, что у вас опережение пятьдесят девять минут. Пятерка и девятка. На пятьдесят девять минут раньше графика идете. Как поняли?

— Сильный попутный ветер, — спокойно ответил Блонштейн.

— Понял вас, Эйрфорс. Отбой.

Этот разговор на частоте диспетчерской аэродрома слышали и другие уши. В небольшой роще у прибрежной автострады прятался человек в бурнусе. Параллельно автостраде тянулась высоковольтная линия электропередачи. Человек внимательно вслушивался в разговор, хмурясь от напряжения, когда старался выловить слова из треска помех в небольшом дешевом приемничке. Приемник умолк, но он еще подождал немного, чтобы убедиться, что связь закончена. И ничего больше не услышал. Тогда он кивнул… И наклонился, чтобы нажать кнопку на коробке, стоявшей у его ног.

Ночь осветилась яркой белой вспышкой. Через несколько секунд до него докатился звук взрыва. Одна из опор линии в двадцать тысяч вольт начала клониться, быстрее и быстрее — и рухнула на землю. Взлетел красочный фейерверк громадных искр, и все снова погрузилось во тьму.

И половина Рабата погрузилась во тьму. И то, что радиомаяк оказался в этой погасшей половине, — было отнюдь не случайно.

Весь дежурный персонал аэропорта Крус-дель-Люс на острове Санта-Мария крепко спал. В последнее время очень редкие самолеты останавливались для заправки на Азорах, так что ночная смена быстро привыкла бодрствовать только в дневные часы. Предполагалось, что кто-то заводит будильник, чтобы встретить прибывающий борт, — но это по сути было ни к чему. Радио разбудит.

Оно и разбудило. Голос, раздавшийся из настенного динамика, вырвал капитана Сармьенто из глубокого сна. Он вскочил с дивана, споткнулся, больно ударился обо что-то голенью… Наконец нашел выключатель лампы.

— Я Крус-дель-Люс, слушаю вас.

Спросонья голос у него был хриплый. Капитан закашлялся и отхаркнул в корзину для бумаг, шаря тем временем руками по столу в поисках нужной распечатки.

— Я Эйрфорс, маршрут четыре-семь-пять. Прошу разрешения на посадку.

Он еще договорить не успел, как Сармьенто нашел-таки распечатку. Да, та самая.

— Можете садиться на первую полосу. Автоматика на вас уже включена. — Он с удивлением глянул на цифры распечатки, потом на часы. — Вы прибыли на час раньше графика, Эйрфорс…

— Попутный ветер.

Сармьенто устало рухнул в кресло и недовольно посмотрел на свою заспанную, неряшливую команду, входившую в его кабинет. Настроение у него было скверное.

— Вы, сукины дети! Большая заправка, первый раз за полгода, самое важное задание за время войны, — а вы валяетесь, как свиньи в хлеву!..

Сармьенто с воодушевлением продолжал в том же духе, а его подчиненные, съежившись, заторопились по местам. Они дорожили своей работой и не хотели ее терять.

На полосе ярко вспыхнули огни, в конец ее промчалась пожарная машина… Из темноты ударили снопы света от посадочных фар самолета — первый из прибывших проревел над головой и шлепнулся на бетон полосы. Они садились один за другим, а автоматика тут же разводила их по заправочным точкам. Компьютеры управляли абсолютно всем, до последней мелочи. В надлежащем месте выключались моторы и включались тормоза. От каждой заправочной колонки поднялась телевизионная камера и пошла вдоль крыльев, отыскивая заправочные горловины. Едва они были найдены, шарнирная механическая рука открывала крышку и вставляла заправочный шланг; начиналась закачка топлива. Датчики в баках следили, чтобы не было перелива и брызг. Роботы усердно трудились, а самолеты оставались темными и безмолвными. И закрытыми. Все — кроме одного.

В нем открылась дверь, из нее выполз трап и опустился на землю. По ступенькам быстро спустился человек в форме и решительно зашагал вдоль заправочной линии. Возле одного из колодцев его что-то заинтересовало, он наклонился и пригляделся. Из диспетчерской вышки было видно лишь его спину — нижняя часть тела в тени, — и никто не заметил, как из его кителя что-то упало в колодец. Он распрямился, одернул мундир и продолжил путь к освещенной вышке.

Сармьенто замигал, глядя на офицера, и ощутил себя замарашкой. Черный мундир отутюжен, сидит как перчатка, пуговицы и галуны сверкают золотом… На шее мальтийский крест, на груди ордена, а один глаз закрыт моноклем. Сармьенто, охваченный смущением, поднялся.

— Шпрехен зи дойч? — спросил его гость.

— Извините, сэр, но я не понял, что вы сказали.

Офицер нахмурился и заговорил по-португальски с сильным акцентом:

— Я пришел подписать квитанцию.

— Да, разумеется, ваше превосходительство. — Сармьенто махнул рукой в сторону компьютера. — Но квитанция будет готова только после окончания заправки.

Офицер коротко кивнул и стал расхаживать по кабинету взад-вперед. Сармьенто сделал вид, что чем-то занят. Оба они обернулись, когда звякнул звонок и из компьютера появились отпечатанные бланки.

— Здесь и здесь, пожалуйста, — показал Сармьенто, даже не глядя на бумагу. — Благодарю вас.

Он оторвал нижний экземпляр и передал его немцу; и с облегчением смотрел, как тот повернулся и зашагал к своему самолету. Только когда он наверняка уже был на борту, Сармьенто взял со стола квитанции, чтобы подшить. Странные имена у этих иностранцев. И почерк угловатый, прочитать трудно. Похоже, Шикльгрубер… Да, Адольф Шикльгрубер.

Торопливые руки втянули офицера в самолет и захлопнули дверь, едва он очутился внутри.

— Сколько времени прошло? — быстро спросил он.

— Почти двадцать восемь минут. Надо взлетать, пока они не начали радиосвязь.

— Может, они опаздывают…

— А может быть, и раньше времени появятся, если наш попутный ветер на самом деле дует. Рисковать нельзя.

Первые самолеты уже взлетели, исчезая во мраке. Головной стартовал последним, уходя за остальными в ночную мглу. Но вместо того чтобы набирать высоту, он сделал круг над океаном и вернулся к летному полю. И низко пролетел вдоль полосы.

— Вон она, пожарная, уже у ангаров, — сказал кто-то.

— А люди все в здании. Нет, вон один в дверях стоит, машет, — увидел Блонштейн. — Давайте, мигнем ему светом на прощанье.

На этот раз они уходили на запад, в океан. Блонштейн прижимал к голове наушники и слушал, моля Бога о времени. Пока все в порядке: никаких вызовов не слышно.

— Ну, хватит, — сказал он наконец.

Сдвинул красную крышку и нажал кнопку под ней.

Сармьенто услышал глухой удар и глянул в окно — в воздухе взвился высокий столб пламени. Ярко горело авиационное топливо. Со всех сторон выли сирены, трещали принтеры… А радио автоматически начало передавать загодя заготовленное аварийное предупреждение.

Германские десантные транспорты были над африканским побережьем, когда приняли это предупреждение.

— Меняем курс, — приказал командир, выводя на экран карту. — У них там какая-то авария, в подробности не вдаются. Так или иначе, мы летим в Мадрид.

Командир был озабочен новым курсом и остатком горючего в баках… Ему и в голову не пришло связаться с аэропортом Крус-дель-Люс, чтобы узнать, что там стряслось; ему больше нечего было там делать. Поэтому замотанный, перепуганный и ужасно расстроенный капитан Сармьенто оказался избавлен еще от одной проблемы, которая могла бы добавиться ко всем прочим, мучившим его теперь. Ему не пришлось ломать голову, гадая, почему нынче ночью в полетном графике под одним и тем же номером и с одним и тем же опознавательным кодом оказались два разных маршрута.

Оглавление