Путешествие с Люком

Мы, как всегда, совершили путешествие в дальние пределы того, что на самом деле было путешествием вглубь себя.

Виктор Сегален[1]

Мысль о том, что я могу стать отцом, никогда не приходила мне в голову. Вплоть до того осеннего вечера, когда Жюли объявила, что беременна. И тщетно я озирался в поисках того, кому предназначалась сия новость, она явно была адресована мне, Мариану. «Я беременна»: эти два слова превратили меня в самца-производителя. Какая-то частица моего организма — крошечная, ничтожная, парочка молекул, чуточка ДНК, в общем, даже не знаю точно, что именно, — уже прокладывала себе путь в плоском животе Жюли, который в настоящий момент не выдавал ровно никаких видимых признаков беременности. Производитель, самец, чье назначение — продолжение рода, — так это называлось в словаре. Мысль о воспроизведении самого себя казалась мне чудовищной, безобразно претенциозной: дать жизнь другому существу, которое также потом должно стать самим собой. Жюли сунула мне под нос склянку с мутной жидкостью, в которой колыхался какой-то коричневатый кружок. Тест «Predictor». Итак, этот безжалостный приговор имел форму круга.

Вместо того чтобы заключить Жюли в объятия, испуская крики радости и бессвязные восклицания вперемежку с неудержимыми всхлипами, я размышлял — молча и хладнокровно. О перевернутой странице, о безвозвратно утерянном прошлом. Наша связь принимала трагический оборот. Теперь мы несли ответственность за нас обоих. Никогда уже не суждено нам пребывать в беззаботной неге быстротекущих дней. Никогда не суждено уйти, прикрыть за собой дверь, забыть обо всем, что было между нами. Я думал о своей жизни так, словно она мне больше не принадлежала, и даже не заметил, что Жюли плачет. Соленая влага струилась из ее глаз.

Жюли молчала, предоставив слово слезам: ее слезные железы взялись превращать эмоции в соленую воду. Именно благодаря им, этим железам, и родился язык знаков. Ее разочарование было, видимо, огромно: она-то уже считала, что ее жизнь вступила в новую фазу, как вдруг заподозрила, что мои мысли заняты крахом наших отпускных планов. Отчасти она была права: я действительно думал совсем о другом, правда, не о будущих каникулах (о них вопрос уже не стоял) и даже не о прежних, которые мы проводили в походах через пустыни, почти на сто процентов импровизированных и щедрых на множество самых разнообразных сюрпризов, например, на периодическую нехватку воды (Господи, опять я о воде!).

Нет, думал я скорее о своем дедушке, бывшем деревенском учителе, а ныне пенсионере: его ужасно волновал вопрос отношения церкви к проблеме сожительства и беспорядочных половых связей. Забегая вперед, скажу, что несколькими неделями позже, услышав эту новость, он долго обнимал меня, и не было на свете человека счастливей его. Думаю, он радовался тому, что наш род наконец обрел продолжателя и теперь можно спать спокойно, или же попросту не представлял себе другого счастья.

Так сколько же времени прошло с того момента, как прозвучали два роковых слова? Убей бог, не помню. Долгие минуты, показавшиеся часами. Я витал в каком-то вневременном пространстве, где моя жизнь проходила перед моим мысленным взором как кинолента, состоящая из отдельных кадров. И еще как череда наших недавних объятий. Одно из них было из ряда вон выходящим. Жюли тогда по-королевски властно взяла на себя руководство нашими действиями. Я же всецело подчинился ее рукам, ритму ее дыхания, вплоть до того мгновения, когда она, конвульсивно содрогаясь, бессильно упала на постель. Неужели зародыш был обязан жизнью тому поистине божественному соитию? Вполне допускаю. Я даже и подумать не смел, что такое может произойти в результате другого, обыденного, акта. Сперматозоидам, выпущенным на волю в избыточном количестве, требовался сверхмощный возбудитель, который направил бы их в нужном направлении во время нашей горячечной схватки. Короче, проще было поверить в это. И тот факт, что один из них достиг цели, объяснялся отнюдь не случайностью, а исключительным напряжением воли. Жюли, даже в яростном апогее своих безумств, прекрасно сознавала, что делает, — теперь это было яснее ясного. Она, и только она, дала сигнал к отправлению.

Я почувствовал, что настал момент, когда необходимо что-то ответить, разбить лед молчания. Но что можно сказать после такой затянувшейся паузы, не вызвав подозрений в лицемерии?! Слишком поздно для демонстрации восторга и блаженства, для того, чтобы вместе с Жюли воспарить на седьмое небо от счастья. В сущности, все и так было уже сказано. Жюли вполне верно оценила это молчание, хотя и воздержалась от ехидных комментариев типа: «И это вся твоя реакция?»

Я попытался вспомнить тот момент, когда мы впервые заговорили о рождении ребенка. Это было в конце одного ужина, сопровождавшегося довольно щедрыми возлияниями. К тому времени мы жили вместе уже четыре года. «Я хотела бы родить от тебя ребенка», — сказала она, отпив глоток вина; правда, я не поручусь за точность цитаты: возможно, она выразилась осторожнее, намеками. Мой ответ, если не ошибаюсь, был весьма уклончивым, вполне в нормандском духе: «Почему бы и нет… впрочем, у нас еще вся жизнь впереди». Честно говоря, я ничего не знаю о нормандцах и еще меньше об их ответах на жизненно важные вопросы. Но одно могу сказать вполне определенно: я не ответил «нет». Напротив, у меня вырвалось коротенькое «да», крошечное словцо с непредсказуемыми последствиями, микроскопическое, как зародыш, невидимый на этой стадии развития даже на экране во время УЗИ, так что вряд ли кто-то способен предсказать его судьбу. На любом языке слово «да» звучит сухо и четко, как смертельный выстрел. Уж не потому ли мы с Жюли, не желая произносить или слышать его, отказались от торжественного свадебного «да» под бесстрастным взором мэра? И ведь всего-то две буковки, но сколько же невероятных последствий они таят в себе! У того, кто их произнесет, нет ни малейшего шанса вывернуться (мол, я сказал «да», но это значит «нет») или отложить решение («мне бы хотелось серьезно обдумать это»). И все же, как ни смотри, в моем робком «да» звучала просьба об отсрочке. «Осужден на отцовство с отсрочкой исполнения приговора», — можно ли представить себе подобное наказание и судью, способного его огласить?!

Однако, в данном случае, об отсрочке и речи не было: ведь, судя по словам Жюли, я уже стал отцом этого жизнелюбивого зародыша, ловящего голоса внешнего мира. Ибо восприятие начинается со звука — так разъяснит мне позже врач. И с этой точки зрения, мое «вступление в отцовскую должность» оказалось отнюдь не блестящим: ледяное молчание вместо праздника светомузыки. «Тишина на площадке, снимаем!» — возглашал режиссер нашей жизни. Жизнь зародыша только-только началась, а наша собственная все еще пыталась удержаться на прошлых позициях.

Ожидание счастливого события — именно так язык трактует неминуемость рождения. С самого момента зачатия слух о нем расходится неприметно, подобно волне грядущего счастья. Любовь дарит нам немало чудес, и одно из них — способность превращать одиночество живых существ в нерушимый союз под названием «семья». Семья — детище од-ной-единственной силы, любви. Я плохо представлял себе, как меня будут осаждать на каждом шагу вопросами по поводу «ожидания счастливого события», смешанными со знаками симпатии, поздравлениями и ободрениями, то есть полной противоположностью соболезнованиям, которые шепчут с поникшей головой, после похорон, сжимая в ладонях руку скорбящей вдовы. И еще менее того я представлял, как буду рассыпаться в благодарностях, приклеив на лицо широкую улыбку, соответствующую ситуации, скромно отвечая: «О, я, знаете ли, ни при чем, моей заслуги тут почти нет», и думая при этом о настоящем герое дня, сперматозоиде, из последних сил достигшем финиша своего безумного пути. Вот кто, черт возьми, великий триумфатор, так зачем же приписывать мне его подвиг?!

Видимо, Жюли больше ничего не ждала от меня — ни слова, ни хотя бы знака, — потому что занялась мытьем посуды, то есть довольно шумной процедурой, возвестившей о возврате к реальной действительности. Она даже разбила не то чашку, не то тарелку, словно желая подчеркнуть, что «перерыв кончился» и пора перейти к другим темам. В совместной жизни мужчины и женщины посуда не имеет себе равных по способности создавать напряженную атмосферу в доме. Немытая тарелка, мозолящая глаза, может спровоцировать целую серию драм, а осколки битой посуды куда более красноречивы, нежели выстрелы. И это не считая чашек, обладающих даром летать, как на крыльях. Когда они в конце полета разбиваются вдребезги, громкость спора обычно на порядок возрастает. У каждого предмета сервиза есть своя собственная коротенькая мелодия, свой темп. Вот почему я исподтишка следил за Жюли, полоскавшей фарфор в пенистой воде. «Знаешь, я этого не ожидал, но это хорошая, просто прекрасная новость», — промямлил я наконец как последний дурак. И обнял ее, прижав к себе чересчур пылко.

Я присутствовал на одном из тех судьбоносных совещаний, где объявляется, что «спасти мир от гибели может только наше неотложное вмешательство», как вдруг вошедшая секретарша шепнула мне на ухо: «Ваша жена просила передать, что она вызвала такси и уехала в роддом». Если я правильно понял, у нее внезапно отошли воды, ускорив наступление «счастливого события». Именно в эту минуту председатель оглашал список капиталовложений, необходимых для строительного проекта, по грандиозности замысла сравнимого разве что с египетскими пирамидами, перечисляя при этом все риски данной деятельности, которые считал огромными. Я оцепенел от ужаса. Председатель не замедлил увидеть мое побелевшее лицо, и, пока я пытался перевести дух, начал заверять меня, что названные риски вполне естественны, фирма уже сталкивалась с подобными проблемами, например, в Конго, где проект завершился трагической развязкой в виде национализации. В данном же случае речь шла не столько о сложностях с капиталовложениями, сколько о know-how [2]. А в этой области наша группа компаний, даже с учетом конкуренции со стороны японцев, вполне хорошо себя зарекомендовала. В конце концов, я собрал свои бумаги и встал из-за стола под изумленным взглядом председателя, который напомнил об исключительной важности нашего совещания. Я рассыпался в извинениях, намекнув на такие же, не зависящие от меня, исключительные обстоятельства. Никогда не забуду, как я стою и произношу со сдержанной дрожью в голосе эти слова — «не зависящие от меня обстоятельства», — которые в любой ситуации производят должный эффект. Итак, я ринулся к выходу из офиса и заметался по близлежащим улицам в поисках своей машины. Поскольку я долго ездил по кругу, отыскивая место для парковки, то напрочь забыл, где она стоит, и в конце концов схватил первое попавшееся такси.

Роддом находился в квартале бедноты и выглядел так, словно его брали штурмом беременные женщины арабского и турецкого происхождения; казалось, они сговорились рожать все одновременно. Мне никогда не приходило в голову, что роды могут быть коллективными, — правда, в этой области я был еще новичком. Мне вспомнилась Венеция, где мы с Жюли отмечали нашу первую годовщину совместной жизни. Сидя на Фондамента Нуове[3], мы следили за водным дефиле гондол скорой помощи «Голубого креста», доставлявших то больного мужчину, то беременную женщину к причалу, откуда санитары, облаченные в блестящие оранжевые комбинезоны (уж не работали ли они по совместительству лыжными тренерами?), везли их в отделение скорой помощи госпиталя Сан-Джованни-э-Паоло. Я бы хотел, чтобы Жюли тоже поплыла в роддом в гондоле. Застряв в толпе изнемогающих рожениц, я и представить себе не мог иного средства передвижения: казалось, всем этим беременным, окружавшим меня, остался только один выход — достичь своей цели по воде, в лодке.

Через некоторое время мне удалось протиснуться, в свой черед, к окошку приемного покоя, где нам приказали ждать, когда освободится предродовая палата. Ибо перед родами женщине еще предстоит как следует потрудиться, ответили мне на мой недоуменный вопрос. Честно говоря, пока что никакого такого «труда» я не наблюдал: Жюли спокойно ждала, сидя в кресле. Наконец подошла медсестра, которая посоветовала нам вернуться сюда попозже, часа через два, когда рассосется толпа. «Но ведь у меня отошли воды!» — взволнованно сообщила Жюли, однако сестра успокоила ее: шейка матки раскроется еще не скоро. Мы не заставили себя упрашивать и пошли обедать в марокканский ресторанчик, расположенный в этом же квартале.

Там нам подали кускус — наверное, последний, сказал я себе, чьи запахи достигнут носика младенца в материнском чреве, где ему осталось пребывать еще несколько часов. Кускус мы выбрали острый, чтобы заранее приохотить ребенка к средиземноморской кухне. Похоже, именно пряный аромат этой последней трапезы, которую он должен был унюхать in utero[4], и внушил ему неодолимую тягу к андалузским и марокканским берегам, проявившуюся с отроческих лет.

Мы ели молча, мысленно сплоченные коротеньким отрезком времени, что отделял нас от новой неведомой жизни. Неужели через два, три или четыре часа крошечное существо, согнутое в три погибели в своем тесном обиталище, появится на свет и будет жить среди нас? Для меня этот факт представлял собой самую непостижимую из всех тайн. Жюли держалась абсолютно безмятежно, и это тоже было для меня загадкой, если подумать, что ждало ее впереди. Впрочем, на той сцене, где ей предстояло выступить, все роли были распределены заранее, и моя состояла в дежурстве за кулисами или в суфлерской будке — при условии, конечно, что мне дадут текст пьесы. После обеда мы дошли до роддома пешком, степенным шагом, словно возвращались домой после воскресной проповеди. Затем Жюли торжественно усадили в кресло на колесах и повезли в кабинет гинеколога. Осмотр показал, что ребенок перевернулся. Врач объяснил, что ягодичная позиция очень осложняет роды. Я тотчас подумал: уж не острый ли кускус стал причиной этого «переворота»? Но гинеколог заверил меня, что младенец мог принять такое положение несколько дней назад; он употребил слово «революция», в старину как раз и означавшее этот самый «переворот». Итак, младенец не стал дожидаться появления среди людей, чтобы осуществить данную «революцию». Этот негодник готовился явиться на свет не по правилам, а ногами вперед. Вообще-то, выражение «ногами вперед» обычно применимо к уходу из жизни. Не по этой ли причине я уловил на лице гинеколога выражение озабоченности, выдававшее его минутную панику? Судя по его виду, он явно опасался печального исхода. Мне представилась жутковатая картина: врач идет по натянутой проволоке, жонглируя жизнью и смертью. Он куда-то позвонил и попросил срочно прислать ассистента. Ну и дела: эти роды начались с призыва о помощи.

Однако явился не один ассистент, а целых трое; они ввалились в родильную палату, где под наблюдением акушерки и должно было совершиться священнодействие, называемое родами. И только после них настал черед торжественного выхода на сцену нашего гинеколога — так и хочется сказать, под приветственные крики толпы, ибо в комнате, смежной с родильной, собралось довольно много народу. Атмосфера накалялась. Я думал о крошечном существе, чья жизнь висела на волоске. «Где ты?» — позвала Жюли, непременно хотевшая, чтобы я от нее не отходил, тогда как я, наоборот, предпочел бы стоять подальше, за спинами ассистентов. «Помассируйте ей шею сзади», — велела мне акушерка; тем временем, чей-то голос (кажется, гинеколога) приказывал Жюли тужиться. Что она и делала, причем, на ее лице отражались все муки Дантова ада. Я и сам судорожно выдыхал воздух, в такт с ней. Но потом все-таки не выдержал и сбежал в дальний угол. В палате, залитой слепяще-ярким светом, стоял многоголосый крик. И вдруг из чрева Жюли показалась крошечная ножка. Младенец, подобно космонавту, совершившему посадку на Луне, высунул ее наружу, в неизвестность (мол, посмотрим, что там такое!), перед тем как рискнуть второй ногой, то есть сделать коротенький человеческий шажок. Однако в этом первом движении и в самом деле таились все мыслимые опасности. Спустя минуту, ножка сменила цвет. Из розовой она сделалась синей, как на полотнах Пикассо, знаменитого предшественника Жюли, придумавшего эту метаморфозу восемьдесят лет назад. Именно этот момент и выбрало мое тело, чтобы рухнуть на холодный плиточный пол. Один из ассистентов отволок меня в соседнее помещение и уложил на койку.

Когда я пришел в себя, младенец уже надрывно плакал, и в его голоске звучала вся мировая скорбь. Миг назад он покинул безмолвную тьму материнской утробы, откуда его вытолкнули под безжалостный свет комнаты, в которой царило лихорадочное напряжение. Что ж вы хотите — люди плачут и по менее веским причинам. Может быть, именно поэтому первый крик новорожденного звучит лишь единожды. Потом о нем забывают — так забывают мертвые языки, на которых никто больше не говорит. Это был мальчик. Его окунули в таз, чтобы смыть кровь и слизь, а заодно освободить от плаценты, этой нежнейшей оболочки, в которой он пребывал целых девять месяцев. Исходивший от него солоноватый запах навел меня на кощунственную мысль о том, что произведение на свет младенцев имеет нечто общее с дефекацией. Но я постарался скорее выбросить из головы это ужасное сопоставление. Интересно, подумал я, какого же цвета бывают новорожденные у краснокожих, если даже этот родился почти багровым? Крошечное тельце корчилось так, словно пыталось совершить еще один «переворот». Увы, время переворотов минуло для него безвозвратно. Теперь младенец мог выразить свое отвращение к этому миру лишь этими судорожными корчами.

Я совсем забыл о Жюли, изнемогавшей от перенесенных мучений. Она потребовала, чтобы ребенка положили ей на грудь. Я услышал, как она нашептывает ему нежные словечки, чтобы успокоить, и младенец, привыкший к ее нежному воркованию, которое доносилось к нему извне долгие девять месяцев, тотчас перестал кричать. Тут Жюли заметила и меня. «Посмотри, какой он хорошенький! Где же ты был все это время?» Она даже не видела, как я грохнулся в обморок. И это легко понять: в тот момент у нее хватало других дел. В ответ я только сказал, что она держалась просто великолепно, скромно умолчав о своей слабости, впрочем, вполне в данной ситуации простительной.

Жюли переложили на каталку и отвезли в палату, где нас оставили наедине. В ее измученных глазах читалось счастье свершения. Этого ребенка мы с ней зачали вместе — что правда, то правда, — но именно она носила его во чреве девять месяцев подряд, перед тем как произвести на свет в обстоятельствах, казавшихся мне подлинно апокалипсическими. Жюли сжала мою руку, словно хотела приобщить меня к своему подвигу, тогда как моя заслуга, если вдуматься, была совсем невелика. Всего лишь способность к соитию… хотя, надо сказать, вполне эффективная и осуществленная в нужный момент. Ну да ладно, я великодушно решил оставаться на вторых ролях.

Итак, теперь у нас был ребенок. Но покамест еще безымянный. Во-первых, мы не знали, кто родится, мальчик или девочка: Жюли отказалась делать УЗИ и узнавать пол ребенка заранее; ей хотелось, чтобы это оставалось тайной до последней минуты. Во-вторых, по поводу имени мальчика мы с ней вели нескончаемый и безрезультатный спор. Жюли раз и навсегда решила, что это будет Леопольд, — так звали ее деда, горячо любимого и, вдобавок, гениального изобретателя, который прославился тем, что получил патент на новый тип герметичных колпачков для тюбиков с зубной пастой. Я же, со своей стороны, считал это имя прискорбно банальным; вдобавок, оно слишком уж напоминало о королевской семье [5]. И потому выдвинул другое предложение — назвать ребенка Гедеоном [6].

Жюли воздевала глаза к небу. Тщетно я пытался объяснить ей, что Гедеон, даже в своей пернатой ипостаси, все же был милым, преданным и остроумным созданием (иначе говоря, обладал лучшими человеческими качествами, представляя собой идеальный пример антропоморфизма), что людям давно следовало бы брать пример с животных; она даже слушать меня не желала, замкнувшись в своем непробиваемом упрямстве. Короче, пришлось срочно закрыть эту тему и подыскать другой вариант. Ибо нужно с первых же минут, как заявила Жюли, обращаться к младенцу по имени, иначе не миновать психических отклонений, проблем с самоидентификацией и так далее.

Пробежавшись по списку имен, которые показались нам обоим невыразительными, мы выбрали из них, в качестве приемлемого компромисса, только одно — Люк. «Да, Люк годится! — воскликнула Жюли. — Можно даже звать его Лука, на итальянский манер», — добавила она, уносясь мыслями в Тоскану. И верно, имя Люк подходило нашему сыну так, словно его подобрал «по мерке» какой-нибудь вдохновенный лингвист. «Но почему нам не приносят нашего Люка? — обеспокоилась Жюли. — Уже целый час прошел, как мы его ждем. Сходи за ним, милый, я умираю от нетерпения».

И вот я, облеченный столь почетной миссией, побрел, сам не зная куда, по тускло освещенным коридорам роддома. Было уже одиннадцать вечера. И ни души кругом, чтобы указать мне путь к злополучной родильной палате. В конце концов, я решил сменить свои бесплодные метания на методичный поиск, начав, как положено, с первого этажа, однако там все двери были крепко заперты. Поднявшись на второй, я приоткрыл одну из дверей и обнаружил за ней палату, уставленную кувезами[7], в которых спали скрюченные, как креветки, недоношенные младенцы. Досрочно изгнанные из рая материнского чрева, они явно готовились протестовать на глазах мировой общественности против этого злодейского акта. Причем с использованием любых доступных им средств, подобно взрослым, которым остается лишь голодовка или захват фабрики как способ борьбы с несправедливостью. Я ходил между ними в поисках Люка, с ужасом понимая, что неспособен его узнать. Кроме того, наш Люк вовсе не был недоношенным, и его ни в коем случае не могли поместить в эту палату (черт возьми, я уже начал нервничать!). Итак, я отвесил общий прощальный поклон этим очаровательным крошкам, среди которых, вполне вероятно, дремали будущие сопрано мирового класса или лауреаты Нобелевской премии по физике, — почему бы и нет?!

Уже и не помню, сколько времени я блуждал по коридорам этого роддома, прежде чем отыскал родильную палату, признав ее по кошмарной обморочно-зеленой окраске стен. В соседней с ней комнате горел свет. Врач-педиатр мыл и пеленал младенца. Вернее, их — младенцев — было двое, они лежали бок о бок. Я представился и изложил цель своих поисков: мне нужно доставить Люка матери. Обычно новорожденных различают по браслетикам с фамилией. И я сильно обеспокоился, не увидев таковых на ручках обоих младенцев. Но педиатр вполне уверенно, без малейших колебаний, указал мне, который из них наш. «Вы точно знаете?» — умоляюще спросил я, чувствуя, что сам никак не способен узнать Люка. По правде говоря, я и рассмотреть-то его толком не успел, когда он заливался плачем в тазике, во время первого купания. «Это наверняка ваш сын, и не сомневайтесь!»

— Вы сознаете, какие последствия может иметь эта ошибка? — воскликнул я, бросая взгляд на второго ребенка, казавшегося мне более привлекательным.

— Да не переживайте вы так. Ему, конечно, следовало надеть браслет, но сегодня мы приняли столько родов, что израсходовали все запасы. И с люльками та же история. Ни одной свободной во всем роддоме. Я при всем желании ничем не могу вам помочь. Сходите-ка на пятый этаж, в хирургию, — может, там найдется?

— А вы, я надеюсь, никуда отсюда не уйдете?

— Нет-нет, я вас дождусь, будьте спокойны.

Пятый этаж, освещенный все теми же мертвенно-тусклы-ми лампами, насквозь пропах хлоркой. Но и здесь, как в других местах, я не встретил ни одной живой души. Что касается люлек, я обнаружил их великое множество в одной из палат, однако все они были заняты младенцами, на вид куда более крепенькими, чем их недоношенные собратья, только с тугими повязками на ручках, ножках, головках или туловищах, свидетельствующими о различных патологиях, которые потребовали хирургического вмешательства. Зато теперь они как бы уравнялись в правах, и ничто уже не указывало на незначительность или неизлечимость их увечий. Дежурная сестра спросила, что мне здесь понадобилось: время посещений давным-давно истекло. «Люлька, мне нужна люлька», — ответил я, изложив ей свои трудности молодого (очень молодого) отца семейства, которые, похоже, даже взволновали ее, несмотря на поздний час. Однако свободной люльки все равно не нашлось, все они были заняты. «Ну и ну, — подумал я, — видать, здесь одни рождаются, а другие — оперируют, как на конвейере». Медсестра повела меня в соседнюю темную комнату, нечто вроде кладовой. Там она достала с полки картонную коробку, вывалила из нее содержимое — кажется, сухофрукты, — и застелила дно пеленками, соорудив из них нечто вроде матрасика. «Ну вот, держите, — сказала она, вручив мне коробку, — это, конечно, не царское ложе, но хотя бы на одну ночь решит вашу проблему».

Я кубарем скатился по лестнице на второй этаж, где нашел своего педиатра, который так и не сдвинулся с места. Бросив смеющийся взгляд на мою «люльку», он бережно уложил в нее Люка. Меня вновь пронзило ужасное подозрение: теперь мне почудилось, что этот ребенок выглядит лучше своего соседа. Но делать было нечего. Вот она жизнь, иди знай…

Врач вложил драгоценную коробку в мои простертые руки, посоветовав держать их строго горизонтально. Люк спал крепким сном. Он был совсем легонький, легче воздуха, — казалось, вот-вот взлетит, как шарик; да и то сказать, весил он всего три кило двести. Я осторожно согнул руки, чтобы держать его поближе к груди. И вот в эту самую минуту меня пронзило странное чувство: я понял, что это крошечное создание, посапывающее у меня на руках, и есть сама жизнь, и эту жизнь подарил ему я. Когда-то я получил этот простой дар от своего отца и теперь, в свой черед, передал его моему сыну, продлив таким образом нескончаемую цепь бытия. Так вот что значит быть отцом — получить эстафетный факел жизни и нести его во тьме времен, чтобы вручить следующему поколению. «Люк… Эй, Люк, ты слышишь меня, мой ангел?» Зная свою чувствительность, я понял, что сейчас расплачусь, и действительно залился слезами под бесстрастным взглядом врача, говорившим: «Все они одинаковы!»

— Не заставляйте ждать молодую мать, она, наверное, уже извелась от нетерпения, время-то позднее, — сказал он мне вместо прощания. И верно: была уже половина первого ночи.

Я отправился к лифтам — эдакий ночной доставщик таинственной коробки, испещренной по всей своей длине штампованными марками сухофруктов.

Все младенцы — и это общеизвестно — приятно пахнут молоком. Наш Люк не лишал себя удовольствия одарять этим ароматом тех, кто осыпал его поцелуями, гладил ему животик или шутливо покусывал за попку. Я просто обожал эти «плотские» ласки и с удовольствием вдыхал его молочный запах. Однако очень скоро Люк дал нам понять, что — нет, материнским молоком он больше питаться не намерен, выражая свой протест криками отвращения, конвульсивной икотой и поносом. Таким образом, молоко стало для него первым аллергеном в мире, и нам нечего было предложить ему взамен. Впрочем, кое-что все-таки нашлось: соевое молоко марки «Nutricia», продаваемое исключительно в аптеках. Зверек, отвергнувший «животное» питание, без всяких угрызений совести обратился к растительному. В результате маршруты наших первых путешествий с Люком неизменно включали в себя посещение аптек, снабжавших нас этим необходимым продуктом в виде растворимого порошка. Ибо теперь мы окончательно установили, что все другое ему предлагать бесполезно.

Соевое молоко марки «Nutricia» может оказаться редким, а то и вовсе недоступным товаром, в зависимости от того, в каком месте вы его ищете. Мы этого даже не подозревали вплоть до того апрельского утра, когда собрались сесть, все трое, в самолет, летевший в Нью-Йорк. Нас занимала совсем другая проблема: мы были сильно озабочены перевесом багажа при посадке и даже представить себе не могли, что проблема с молоком марки «Nutricia» будет долгие месяцы отравлять нам существование во время американского вояжа. Откуда нам было знать, что это путешествие, затеянное с целью сменить обстановку, такое желанное, так тщательно подготовленное, превратится в лихорадочные поиски аптек, импортирующих в Америку соевое молоко марки «Nutricia»?!

Мне и Жюли еще не было и тридцати лет, когда у нас обоих одновременно зародилась и стала медленно созревать мысль отрясти с ног прах своих офисов на какое-то время, ограниченное, конечно, но достаточное для исследования новых неведомых далей. Мы мало что знали об окружающем мире, и Америка манила нас по той единственной причине, что нужно было пересечь ближайший к нам океан, дабы в нее попасть. У супружеских пар есть одно странное свойство: иногда обоим супругам приходят в голову совершенно одинаковые мысли. В одно прекрасное воскресное утро мы с Жюли проснулись с общим замыслом: оставить между Бельгией и нами бескрайний океан. Причем на довольно продолжительный период.

Перед тем как пуститься в это грандиозное путешествие, мы собрали и упаковали несколько книг, наши любимые диски и нужную одежду. Эти вещи, плюс коробки с памперсами и молоком «Nutricia», и составили наш багаж. Обняв друзей так, словно прощались с ними навеки, мы приобрели все виды страховок, какие только нашли в страховых компаниях. Так, например, в случае нашей кончины вышеуказанные компании были обязаны доставить на родину наши тела за свой счет. Мы опросили всех, кто хоть что-нибудь знал об Америке, и каждый просветил нас в меру своей компетентности. Мы приучили себя к мысли, что в этом путешествии встретим чужие дороги, города, деревни и океаны, чужие языки и обычаи. Жюли мечтала о пустынных пляжах. Она даже уложила в чемодан, поверх других вещей, свой купальник, чтобы он был под рукой. Каждый день мы читали и повторяли вслух английские разговорные фразы из учебника Assimil. Мы отметили на карте все пункты, в которых собирались остановиться на денек, на неделю или еще дольше. Мы подчеркнули в своих адресных книжках имена людей, с которыми свели мимолетное знакомство во время прошлых путешествий и которые теперь могли бы приютить нас. Мы собрали и подсчитали все свои денежные ресурсы. Мы зорко следили за курсом доллара и заранее капитулировали перед бесчисленными проблемами, которые следовало уладить до отъезда. Мысль о том, что нужно еще что-нибудь завершить, будь то даже жизненный этап, с каждым днем казалась нам все более нереальной.

Таможенница, досматривающая багаж, подняла скандал при виде коробов с памперсами, которые мы везли с собой, да они и впрямь составляли целый штабель. Достаточно пройтись по гипермаркету, чтобы понять, сколько места занимают эти огромные упаковки. Ни один изобретатель — даже сам Леопольд, гениальный дедушка Жюли, — не додумался создать прессованные или вакуумные памперсы (в общем, что-то в этом роде, я не специалист), чтобы свести их к разумному объему, а не воздвигать целые крепости — прямо-таки государство в государстве! — на полках магазинов. Именно это я и пытался объяснить чиновнице, которая отказывалась понимать, зачем мы тащим через всю Атлантику такую пропасть памперсов, которые в Америке продаются на каждом шагу по той простой причине, что их как раз там и изобрели. «Ну, конечно, стоит ли после этого удивляться, что они так богаты!» — ехидно ответил я этой даме (тон препирательств заметно повысился). Что и говорить, в далеком прошлом остались те времена моего детства, когда розовые фургончики фирмы «Poupons-Langes»[8] каждый четверг с утра подъезжали к дому и увозили корзины использованных полотняных пеленок, с тем чтобы в следующий четверг вернуть их заказчику чистенькими, благоухающими стиральным мылом, прокипяченными в баках, из которых вырывались в небо над городом белые клубы дыма. Да, те благословенные времена, когда младенцы ежедневно выбирали себе папу, давно миновали[9]. «Нынче все у нас одноразовое, — заметил я чиновнице, — шариковые ручки, зажигалки, фотоаппараты, даже пеленки. И все это придумали американцы. Благодаря им наша планета скоро превратится в гигантскую помойку». Очередь пассажиров позади нас быстро росла, и я спиной ощущал их раздражение. Наконец, таможеннице это надоело, и она предложила мне компромисс — плату как за перевес; сумма была весьма скромная, и я заплатил, скрежеща зубами от ярости.

Из-за этого инцидента я совершенно забыл про своих родителей, родных Жюли и нескольких друзей, которые приехали в аэропорт, чтобы проводить нас, выразить свою любовь и ободрить перед этим «прыжком в неизвестность». «Мы же только в Америку летим, а не на Луну», — успокоил я свою мать, которую явно пугал наш отъезд. Нам с Жюли пришлось пройти через неизбежную процедуру объятий, поцелуев и даже слез (ох, уж эти матери — ужасно ведут себя при расставании!). Разумеется, Люк был главным объектом внимания, он переходил из рук в руки, осыпаемый поцелуями и ласковыми словечками. Казалось, вокруг него вьется целый рой пчел, в чьем шумном гудении смутно угадывалось нежное сюсюканье, причмокивание, уменьшительные имена. А он, точно дирижер, управляющий этой какофонией, щедро, с сияющим видом дарил всем подряд широкие улыбки, милые гримаски, слюни и, главное, свой сладкий молочный запах, не обращая никакого внимания на коробки с памперсами, уплывавшие от него по конвейерной ленте в чрево самолета.

Молоко и пеленки составляют багаж всех младенцев, путешествующих по свету. Эту поклажу таскают за ними повсюду: так в старину возили провиант в армейском обозе, на лошадях или на ослах. «Боинг-747», чей багажный отсек был битком набит нашими драгоценными запасами, стремительно несся по лазурному небосводу, и мы вместе с ним. Люк крепко спал то на руках у Жюли, то на моих, пересекая, как ни в чем не бывало, часовые пояса, рассекавшие эфир, и даже не подозревая, что после каждого такого пояса он молодеет на целый час. Это путешествие назад во времени, продлись оно еще немного, грозило вернуть его к отправной точке, то есть в материнское чрево. Уж не эта ли сказочная перспектива так убаюкивала его в голубых высях небесных? А может, это ватные облачка, стелившиеся под нашим самолетом пушистой белой периной, помогали нам с Люком воспарить в сладкое царство грез? И пусть у нас под ногами бушевал седой океан, пусть в его глубинах завязывались невидимые глазу сражения не на жизнь, а на смерть между рыбами, водорослями, моллюсками и головоногими — все это пока интересовало Люка так же мало, как войны между людьми. Он спал сладким сном праведника, не думая ни о беге времени, ни о судорогах мира.

Сон, как говорят, есть выключение сознания. Но что такое сознание младенца? Всего лишь способность узнать лицо или руку, протянувшую соску, мелодию колыбельной или дребезжание погремушки? Зато сон уносит ребенка в другой мир — мир, недоступный пониманию взрослых, ибо со временем он стирается из их памяти, оставляя за собой лишь обрывки смутных воспоминаний о теплых источниках, о чистом воздухе, о земле и огне. Люк крепко прижимал к груди свои крошечные стиснутые кулачки, словно вход в иной мир требовал от него наивысшей концентрации усилий. Он путешествовал в царстве тьмы.

Жюли тоже уснула. Люк довел ее до самых ворот потайного сада, куда был открыт доступ лишь ему одному. А дальше его мать могла только бессильно смотреть, как ее дитя, ведомое чьими-то дружескими руками, исчезает вдали. По крайней мере, именно так я расценивал вздохи и легкие стоны, которые Жюли испускала во сне: легко ли мельком увидеть рай за высокими стенами и запертыми воротами, зная, что туда не суждено попасть?! Иногда она бормотала сквозь сон какие-то невнятные слова, выражавшие ее горе: она не могла последовать за Люком. Подготовка к отъезду и сам отъезд, этот напряженный период, когда нужно было собрать все, включая необходимую энергию, вконец измучили ее. Теперь она восстанавливала силы.

В общем, такова разница между сном младенцев и сном взрослых: первые исследуют неведомые области, вторые накапливают энергию, растраченную на благо первых. Одна сторона наслаждается, вторая восстанавливается. Именно этим можно объяснить тот факт, что малые детишки засыпают в любой момент, в любом месте и любой позе — сидя, лежа, свернувшись комочком, в машине и в коляске, в тишине или гаме, им все безразлично. Они спешат попасть в свой заповедный мир, так с какой стати дожидаться ночи или пресловутого «тихого часа»? Но если ребенок упрямится, не желая идти спать, это означает одно: заповедный мир стал ему недоступен. И, напротив, внезапно разбудить младенца — это все равно что грубо оторвать крестьянина от земли; такое или вовсе невозможно или же сопровождается оглушительным ревом. Примите мой совет: никогда не будите своего ребенка, если он крепко спит, иначе спровоцируете дикий скандал либо страшную месть. Однажды я проделал такой эксперимент с Люком. Больше это не повторится. Теперь я, обжегшись на молоке, дую на воду — кажется, так гласит пословица. Взрослый человек тратит на сон примерно третью часть суток. Младенец же бодрствует максимум несколько часов в день, успевая за это время жадно пососать грудь да бросить взгляд по сторонам. Стоит ему убедиться, что всё по-прежнему, всё на своих местах — материнская грудь и прочее, — и бай-бай, друзья! Он смыкает веки, сосет соску и вновь уносится в известные лишь ему одному края, чтобы нежиться в их мягких мхах и лишайниках. Скорей туда, не терять ни минуты! Может быть, это и есть начало осознания того, что зовется временем?

Мне очень хотелось последовать его примеру и также забыться сном. Но одному из нас необходимо было бодрствовать, образно говоря, «стоять на страже», подобно часовому на посту, готовому отразить любую, самую невероятную опасность. Мне казалось, что в этом отныне и состоит моя миссия: быть начеку, оберегать наше маленькое племя. Ведь, что ни говори, люди — те же млекопитающие, а значит, всегда должны быть настороже!

Нью-Йорк — город младенцев. В нем чувствуешь себя крошечным. Это начинается еще с аэропорта, где тебя передают с рук на руки, с одного контроля на другой, засыпая вопросами типа: «And why? And that? And why that? And how? And where? And with who? How much time?»[10] А что это за штабель коробок? Памперсы? But why? Ну-ка, откройте мне их все! Там нет ничего, кроме памперсов? Are you sure? Let me see[11]. Соевое молоко? Но ведь в Америку запрещено ввозить пищевые продукты!

— Говорят, в Соединенных Штатах невозможно найти молоко марки «Nutricia».

— В Соединенных Штатах можно найти всё.

— Но наш ребенок не может питаться ничем, кроме этого.

— Не волнуйтесь. В США есть a lot of babies [12]. Думаю, что и соевое молоко здесь тоже найдется.

— Но это медицинское предписание. Вот, взгляните!

— Очень сожалею, но элементарные правила гигиены это воспрещают. Памперсы — так и быть, ОК, но соевое молоко — no, it must stay here [13].

Таможенник был чернокожим и оттого казался менее строгим, хотя, в общем-то, как посмотреть. Я думал об Африке, которую его предки покинули, переплыв океан в тесных трюмах, чтобы по прибытии столкнуться с белыми церберами. Наверное, им тогда пришлось совсем уж несладко. Африка… там, куда ни глянь, кишат малые детишки. И многие из них умирают сразу после рождения. Может, это из-за нехватки соевого молока? Неужели наш таможенник забыл свою Африку, увлеченно проштамповывая наши паспорта и кучу всяких вопросников? Тот, в котором мы клялись, что не принадлежим к коммунистам и не провозим огнестрельное оружие, был зеленого цвета. Второй, голубой, по словам таможенника, свидетельствовал о том, что мы везем памперсы, то есть импортируем памперсы. И он вручил мне квитанцию, подтверждающую оплату налога на импорт. «Скажи мне кто-нибудь, что в один прекрасный день я стану импортером памперсов, я бы не поверил», — со вздохом шепнул я Жюли, которую явно забавляла эта сценка: «Ты должен потребовать комиссионные!»

— Я вижу, тебе очень весело! — ответил я, начиная нервничать. Люк тоже считал, что процедура слишком затянулась. И объявил об этом, завопив на языке, который нельзя было назвать ни французским, ни американским, — на универсальном языке младенцев, не требующем переводчика. И почему на международных симпозиумах не прибегают к этому языку, понятному всем людям на свете?! Тогда не было бы проблем с переводом и взаимопонимание между народами стало бы на порядок лучше. Таможенник прекрасно понял Люка. У него наверняка тоже были дети. Он ускорил ритм своей «штемпелевки», уподобив его лихой барабанной дроби. Жюли даже начала мерно покачиваться, словно под звуки тамтама. А я вспомнил Макса Роуча, нависшего над своими тарелками[14]. Наконец, мы вышли на свободу.

Общеизвестно, что по Нью-Йорку ходят, задрав голову. По крайней мере, в первые дни. Вот и Люк, угнездившись в своей складной колясочке, во все глаза смотрел на верхушки небоскребов. Через несколько лет, конструируя дома из «Лего», он будет строить их в виде высоченных башен с крышами, исчезающими в облаках: нужный эффект достигался тем, что на последние этажи шли белые детали. «Почему они такие высокие?» — удивлялась Жюли. «Может, из-за проблем с ключами», — однажды предположил я. Жюли прекрасно знала, что я имел в виду: мы только и делали, что ругались по поводу утерянных или неведомо куда заброшенных ключей. Потеря ключей, особенно если она повторяется регулярно, может спровоцировать жестокие семейные драмы, доходящие даже до разрыва или развода. Может быть, ньюйоркцы, большие растеряхи, отличались большей, нежели другие люди, пагубной склонностью к утрате ключей, выливавшейся в массовые разрывы между парами, вследствие чего возникал бешеный спрос на новое жилье — сущее эльдорадо для торговцев квартирами в небоскребах. Число квартир возрастало, соответственно увеличивалось число ключей, а стало быть, и шансы их потерять — уж не это ли стало причиной нью-йоркской гигантомании? Показательный феномен! «Разумеется, это всего лишь моя гипотеза», — объяснил я Жюли, которая слушала меня, раскрыв рот от изумления.

Президент Рональд Рейган только что счастливо избежал попытки покушения на свою жизнь. Все ежедневные газеты печатали на первой полосе фотографию, где он, поникнув, висел на руках своих телохранителей в позе, которую, должно быть, не раз принимал в вестернах, исполняя роли второстепенных персонажей. Не прошло еще и двадцати лет после убийства Джона Кеннеди, и вот кто-то решил повторить этот злодейский акт по каким-то неведомым соображениям. Интересная страна: в ней избавляются от президентов, как в кино — от докучливых посетителей. Телевизоры в витринах магазинов без конца повторяли hijacking[15], чтобы зрители не упустили ни одной подробности этого события.

Мы брели по улицам, куда глаза глядят, в полном восхищении; Люк сидел в своей колясочке, попеременно бодрствуя и засыпая. Интересно, что он думал об этих невероятных видениях, ведь до сих пор он только и знал что свою комнату, свой дом, ясли и булочную, да пару улиц в Брюсселе. Он питал слабость к такси, особенно желтым: завидев такое еще издали, он указывал на него пальчиком и долго следил за его извилистым пробегом по длинным улицам Манхэттена.

Башни-близнецы World Trade Center озаряли своими серебристыми бликами downtown[16]. Казалось, они будут стоять там вечно, как воплощение силы, властвующей над миром. Мы ступили на Бруклинский мост, висевший над Ист-Ривер. Люк в своем легком экипажике, тряско катившем по деревянным планкам дорожки для пешеходов (и бегунов-любителей), испускал восторженные крики, заглушаемые гулом автомобилей, мчавшихся внизу, у нас под ногами. Я насвистывал «Take a walk on the wild side»[17]. Мы шли спиной к Манхэттену и через каждые сто шагов оборачивались, чтобы еще раз с изумленным восхищением полюбоваться грандиозной панорамой, которая разворачивалась все шире и шире по мере нашего удаления — этим скопищем башен-небоскребов, выстроенных руками человека у кромки воды. Именно на этом фоне мы по очереди фотографировали Люка, восседавшего на своем «троне», словно султан из «Тысячи и одной ночи». А фотография Жюли, со смехом облокотившейся на перила моста, — классика жанра! — до сих пор стоит в своей узенькой рамочке на столе моего кабинета.

Мы поселились в Бруклине на Кэролл-стрит, недалеко от Проспект-парка, в квартире, предоставленной нам друзьями друзей; хозяев мы, честно говоря, никогда не видели, но мысленно благословляли каждое утро. На столе в гостиной они оставили нам послание с пожеланиями приятно провести время и хозяйственными инструкциями по поводу газа, плиты, горячей воды, розеток, душа, а главное, ключей. Чтобы попасть в квартиру, следовало использовать семь или восемь ключей, с которых невозможно было сделать дубликаты. Два (или три?) открывали дверь подъезда, два других — двери холла, последние три служили сезамом для бронированной двери квартиры. Ключи эти, неизвестных в Европе моделей, были оснащены какими-то пружинами и поворачивались то по часовой стрелке, то против. Основная часть послания как раз и относилась к этой процедуре с ключами, здесь же прилагались рисунки и стрелки. В первые дни мы тратили не меньше получаса, чтобы разрешить эту сложную задачу. Сразу же по приезде, после короткого совещания, было решено, что хранение драгоценного сезама возьмет на себя Жюли: только ее сумка могла выдержать такую тяжесть. И когда Жюли покидала квартиру, тщательно заперев за собой каждый замок, она с видом тюремщицы опускала тяжелую связку на дно своей сумки, где они издавали металлическое звяканье, хорошо знакомое всякому опытному зеку.

Нам требовалось не меньше часа, чтобы проехать на метро в центр Манхэттена. Мы освоили и длинные, и короткие маршруты. Люк не боялся оглушительного грохота поездов, и ничто не развлекало его больше, чем эскалаторы, спускавшие нас в недра земли. Однажды во время прогулки по Канал-стрит в Чайнатауне Люк заприметил живых омаров на витрине рыбной лавки. Я купил парочку, и мне упаковали их в целлофановый пакет, налив на дно немного воды. Жюли обожала омаров. А Люк обожал знакомиться с новыми существами. С трудом втиснувшись в переполненный вагон и проехав в давке несколько станций, я уловил какие-то подозрительные шорохи, исходившие из моего пакета. Клешни омаров продырявили целлофан, смертельно напугав нескольких пассажиров, и вода струилась на пол вагона. Раздались истерические крики. Пришлось нам выйти из поезда и срочно искать надежный пакет, который выдержал бы атаки омаров. Дома мы выпустили их на пол, и Люк завороженно смотрел, как они ползают друг за другом, пока Жюли кипятила воду. Погрузившись в кипяток, эти чудища начали менять цвет, становясь из черных оранжевыми. Такого Люк не видывал даже во сне. Жюли едва успела схватить его за руку, которую он решил сунуть в кипящую воду. Вот так воспитание Люка начиналось с самых простых запретов.

Наши запасы памперсов таяли, как снег на солнце. Я уже приметил в нашем квартале два-три магазина, выставивших у входа огромные коробки. Другой проблемой стало для нас соевое молоко. Отчаявшись найти за океаном марку «Nutricia», мы решили поэкспериментировать с другими видами молока, давая их пробовать малышу одно за другим. Но как только Люк выражал отвращение либо поворотом головы, либо позывами к рвоте, мы тотчас предавали эту марку забвению и мчались в аптеку за новой. Аптека работала по принципу самообслуживания, то есть свободного доступа к товарам, и это позволяло таким привередливым клиентам, как я, сравнивать различные марки. После многочисленных проб и ошибок, молоко «Intensive», кажется, удостоилось благосклонности Люка. Мы вздохнули с облегчением.

Я регулярно покупал в ближайшем киоске газету «Village Voice» — не для того чтобы узнавать о состоянии здоровья Рональда Рейгана (который быстро восстановился и никогда еще не демонстрировал такого прилива энергии), — но чтобы изучать рубрику объявлений. Внимательно просмотрев множество разделов «Саг & van», я понял, что наконец-то напал на истинную редкость: некий человек продавал свой «Camper Volkswagen», full equipment [18], модель 1971 года, и всего-то за две тысячи долларов. Я поспешил сообщить Жюли о такой удаче, и она согласилась, что надо ковать железо, пока горячо.

Машина отвечала нашим пожеланиям буквально во всех отношениях. Ее владелец тоже. Это был почтенный пожилой человек, который за десять предыдущих лет объездил на своем выносливом «фольксвагене» пустыни Аризоны и Невады, западное побережье, Калифорнийскую бухту в штате Вашингтон, словом, проделал длинный путь вдоль Тихого океана по суше, как другие проделывают тот же маршрут по морю, на каботажных суденышках. И все это даже без кондиционера. Хозяин с величайшим сожалением расставался со своим верным другом и признался нам, со слезами на глазах, что это была лучшая пора его жизни, а теперь, увы, пришло время «перевернуть страницу». На первый взгляд желтый «Camper VW» с белой выпуклой крышей имел сходство с фургоном «Мороженое», из тех, что в летние месяцы стояли на наших улицах, зазывая покупателей веселым наигрышем через рупор. Судя по высоте машины, она была легкой добычей ветров. Наш ветеран, словно угадав мои сомнения, не стал делать тайны из максимальной скорости своего трейлера: пятьдесят пять миль в час, иными словами, примерно восемьдесят восемь километров. Но это только чуть-чуть меньше дозволенной скорости на автотрассах, заверил он меня. А как в горной местности?

— Ну… пыхтит, конечно, но всегда забирается наверх.

Посещение этого домика на колесах окончательно убедило нас в его достоинствах: раковина, холодильник, двухконфорочная газовая плитка, сиденья, превращаемые в двуспальное ложе, а под самой крышей — багажный отсек и маленький диванчик — подходящее гнездышко для Люка. Единственное, что слегка охладило наш энтузиазм, это счетчик пробега: он показывал какие-то астрономические цифры: по словам продавца, вещь вполне обычная для США, по чьим бескрайним просторам непрерывно разъезжают любители путешествий. Сделка была заключена тут же, на месте. Я расплатился с ним наличными.

Оставалось уладить проблемы со страховкой и регистрацией. Эти процедуры заняли всего несколько дней. Мой отец еще дома советовал нам записаться в Американский автомобильный клуб ААА, который мог произвести ремонт машины в любом месте страны, особенно, если она не новая, настойчиво сказал он. Я представлял себе его выражение лица при виде нашей «рухляди», которую мы поспешили купить, обойдясь даже без экспертизы автомеханика. Служащий бюро регистрации, очень любезный господин, который считал Бельгию соседкой Югославии, спутав нашу страну с Албанией, спросил меня о цели путешествия. По правде говоря, мы и сами не очень-то ее знали. Я перечислил названия нескольких штатов, первых, которые пришли мне в голову: Теннесси, Флорида, Южная Дакота, Луизиана, Нью-Мехико, Аризона, Калифорния, Орегон, Вайоминг, Огайо… Записав их все, служащий разложил на столе целую кипу дорожных карт и, отметив автотрассы желтым маркером, посоветовал нам следовать по этому маршруту, чтобы объехать всю Америку. Beautiful, but it’s a long way [19]. Он вручил нам карты, добавил к ним путеводитель по национальным паркам — идиллическим уголкам для отдыха под открытым небом — и, сделав «козу» Люку, пожелал ему приятного путешествия по-французски, с жутким американским акцентом.

Словом, все шло прекрасно, как вдруг одно событие, в общем-то, вполне предсказуемое, нарушило наши и без того не слишком определенные планы: Жюли потеряла свою сумку. Она, конечно, просто оставила ее где-то, но знать бы, где именно! Мне тут же представились эти драгоценные ключи, покоившиеся на дне сумки и, как следствие, крепко запертые двери квартиры. Теперь мы трое осуждены ночевать под открытым небом или в каком-нибудь случайном приюте. Собственно, такая констатация обычно сопровождается ступором, коротким или затянувшимся в зависимости от размеров катастрофы, когда вдруг чудится, что все сгинуло: мир, люди, время. Эдакий миг затишья перед бурей. И лишь спустя какое-то время после этого страшного мгновения пустоты в сознании медленно восстанавливается порядок вещей. Жюли благоразумно молчала, ожидая начала урагана. Внутри у меня все кипело, но я силился сохранять внешнее невозмутимое спокойствие в духе дзен: что толку вступать в бессмысленные свары, давать волю необузданной ярости! Такую линию поведения я рекомендую всем, кто стал, подобно мне, жертвой неприятного сюрприза, не будучи его виновником. Заверяю, что они об этом не пожалеют, тогда как бурная реакция (резкие замечания, оскорбления, пощечины) чревата необратимыми последствиями. Долгое молчание куда более красноречиво, нежели перебранка. Ибо супружеская пара подобна акробату на проволоке: малейший толчок грозит нарушить хрупкое семейное равновесие. И я это отлично сознавал.

Как же найти пропавшую сумку или, вернее, как попасть в дом? Я прикидывал, где можно заночевать: в Центральном парке (нет, в апреле ночи еще прохладные!), в каком-нибудь захудалом отелишке, в приюте для бездомных? Попутно я думал о том, как хозяева квартиры, которые столь любезно предоставили ее нам, совершенно незнакомым людям, примут новость (интересно, какими словами сообщить им об этом?) о потере своих недублируемых ключей. Неужели им придется взламывать замок за замком, дверь за дверью? Или, может, взрывать каждую из них? Хороши же будут наши друзья, столь опрометчиво порекомендовавшие своим нью-йоркским знакомым «молодую бельгийскую семью, спокойную и симпатичную»!

Я не помнил себя от злости. Жюли осторожно высказала предположение: может, она забыла сумку в фургоне, во время осмотра? Стоило бы позвонить его пожилому владельцу. Увы, старичок с сожалением объявил, что обшарил машину сверху донизу, но ничего не обнаружил. Люк молча, беспомощно наблюдал за нами. Мы с Жюли одновременно подумали об одном и том же: молоко и памперсы остались в этой чертовой, надежно запертой квартире. Нет, рано еще впадать в панику, нужно действовать методично. Жюли перебрала в памяти все места, где она побывала: бакалею, аптеку, скамью в Проспект-парке. Мы обошли их в обратном порядке. В аптеке ничего не нашлось, в бакалее тоже, а в Проспект-парк даже ходить не стоило. Полиция квартала отнеслась к нашей беде с вежливым скептицизмом. За последнее время кражи сумок опять участились, а уж сумка, забытая на улице, представляла для воров более чем легкую добычу. Так что нам посоветовали поставить на ней крест.

От Люка начал исходить подозрительный запашок. Мы вернулись в аптеку, чтобы купить молоко и памперсы («А у вас нет коробок поменьше?»). Как раз рядом мы углядели отель, в котором, судя по облупленному фасаду и сонному портье за стойкой, дела шли не блестяще. Нам повезло, там были свободные места. Обстановка номера подтверждала общее грустное впечатление. Туалеты находились в другом конце коридора. Жюли кинулась туда, чтобы перепеленать Люка. Мы получили короткую передышку.

Потратив несколько дней на звонки в Брюссель, мы наконец смогли поговорить с нашими друзьями, но выяснилось, что они не имеют ни малейшего понятия, где могут обретаться их нью-йоркские знакомцы, злополучные хозяева квартиры. Тогда мы предприняли систематические розыски в том же доме, набирая внизу у подъезда номера всех квартир подряд и каждый раз сообщая в интерфон о нашем несчастье и его кошмарных последствиях; так продолжалось до тех пор, пока мы не обнаружили родителей наших благодетелей, у которых — о, чудо! — были вторые ключи. Очарованные воркованием Люка, они категорически отказались от возмещения убытков, понесенных из-за пропажи ключей. Тщетно я настаивал, они ничего не желали слышать. Мы осторожно открыли дверь квартиры, чтобы провести в ней ночь, последнюю ночь в этом городе. Внутри всё было в порядке, всё на местах: наши чемоданы, соевое молоко, коробки с памперсами. Отсутствовала только сумка Жюли — теперь она вела свою самостоятельную жизнь. Мы без сил рухнули на постель и заснули.

Мои нью-йоркские ночи были полны странными сновидениями: то нескончаемой скачкой по бескрайним равнинам, то лифтами, застрявшими между этажами в необитаемом небоскребе, то младенцами, брошенными на произвол судьбы на подвесных мостах. И, однако, этой ночью я услышал вовсе не во сне, а наяву, как в замке входной двери тихонько поворачивается ключ — сперва в одну сторону, потом в другую, как будто вор, похититель сумки и умелый профессионал (а мне было ясно, что за бронированной дверью притаился именно он), тоже прочитал инструкцию хозяев квартиры относительно способа проникновения в нее. Меня парализовал страх. Сердце неистово заколотилось в груди. Я судорожно стискивал руку крепко спавшей Жюли. Внезапно в гостиной вспыхнул свет, и я услышал, как там ставят на пол тяжелые вещи. Кто-то ходил взад-вперед по комнате, до меня доносились громкие голоса. Воры (а их было как минимум двое) действовали с наглой уверенностью.

Миг спустя эта парочка вошла в спальню и испуганно остановилась при виде другой пары, расположившейся в их постели. Начались взаимные представления. Оказалось, что это хозяева квартиры, друзья наших бельгийских друзей. Они вернулись из отпуска, полагая, что мы уже уехали. И тут я понял, что мы и в самом деле провели здесь на один день больше, чем хотели, из-за прискорбной истории с ключами, в которую я благоразумно не стал посвящать их с порога. «Пожалейте нас, не все плохие новости сразу!» — было написано на их огорченных лицах. После коротких переговоров, когда Жюли наконец-то проснулась (кажется, я не говорил, что спит она крепко, пушками не разбудишь!), хозяева, смирившись с ситуацией, попросили нас оставаться на месте, то есть в их спальне: не стоит затевать переход в другую комнату в такой поздний час, они переночуют в маленьком кабинете рядом. Но там спал Люк! Ужаснувшись, я вскочил на ноги. Младенцев будить нельзя, я уже разъяснял это элементарное правило. Люк поднял дикий рев. «Зачем меня вырвали из сна, из моего заповедного рая?» — вопил он на своем универсальном языке. В общем, это был настоящий бедлам среди чемоданов — наших, широко распахнутых, которые мы уже начали упаковывать, и хозяйских, которые они отперли в этой суматохе, чтобы найти пижамы и зубные щетки. Вопли Люка усугубляли этот хаос, точно оглушительное звуковое сопровождение к фильму-апокалипсису. Жюли взяла его на руки, пытаясь убаюкать. Я рассыпался в извинениях.

На следующее утро, закрыв наши чемоданы, я вручил хозяевам ключи, со стыдом признавшись, что это не их связка. На их лицах я прочел огорчение, которое объяснялось, как они сказали, невозможностью изготовить дубликаты этих ключей, а в Нью-Йорке необходимо иметь только такие модели. Возмещение убытков? Нет, оно им не нужно, ведь продублировать ключи все равно нельзя. Они просто оставят у себя ключи родителей, чтобы пользоваться двумя комплектами. «Это правильно, две связки лучше, чем одна, иначе есть риск, что одному из вас придется ждать другого, со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями», — сказал я, поблагодарив их за любезный прием.

Теперь мне оставалось только забрать «фольксваген». Старик отмыл его до немыслимого блеска. Ярко-желтые борта машины сверкали в сером утреннем мареве. Он помог мне установить номерные знаки и дал последние инструкции относительно газового баллона, соединенного с плиткой. Баллон находился под шасси, поэтому следовало избегать выбоин на дороге и переездов вброд. Я сел за руль, и мотор завелся буквально с пол-оборота. Что ж, начало хорошее. Я в последний раз помахал рукой бывшему владельцу машины и заметил, что старик плачет.

Машина произвела большое впечатление на наших новых друзей. Жюли радушно предложила им осмотреть ее внутреннее «убранство»: холодильник, газовую плитку, раковину, кран — все это блестело, как новенькое. И, кроме того, было весьма функционально. Когда Жюли разложила задние сиденья, превратив их в кушетку, она невольно вскрикнула: ее сумка — да-да, та самая сумка! — лежала там, завалившись между подушками. А в ней нашлись ключи — боже, какое счастье! Она вручила их владельцам торжественным жестом, свойственным разве что коронованным особам. Я тотчас представил себе королеву Англии, возвращающую греческому правительству фризы Парфенона, похищенные некогда ее послом лордом Элджином. Все мы облегченно вздохнули. Остатки возникшей между нами неловкости испарились в лазурном небе. Даже облака, и те растаяли в этот миг. Идеальная погода для тех, кто отправляется странствовать по дорогам. Жюли пригласила Ральфа и Джессику в Брюссель. Ведь путешествуют же они изредка по Европе? Она записала наш адрес и телефон на клочке бумаги и со словами «You are welcome!»[20] расцеловала их обоих. Люку, уже пришедшему в себя после ночного кошмара, тоже досталась его доля поцелуев.

Две руки, дружно машущие на прощанье, — таков был последний образ тех, кого мы отныне будем звать своими нью-йоркскими друзьями. Пока наша машина осторожно спускалась по крутой Кэролл-стрит, Жюли внимательно изучала карту города, из которого мы надеялись поскорее выбраться.

О временах года мы знаем главным образом то, что они всегда возвращаются. Весна уже близилась к лету, и солнце неуклонно всходило на голубом небосклоне все выше и выше. Ближе к осени оно постепенно начнет снижаться и только после зимнего равноденствия воспрянет и снова засияет в зените. Вот и наше путешествие мы замыслили таким образом, чтобы объехать по кругу всю страну и в один прекрасный день вернуться к отправной точке, то есть в аэропорт Кеннеди, и сесть в самолет до Брюсселя. Дата отъезда была открытой и зависела лишь от состояния нашего банковского счета. По моим подсчетам, мы могли бы, не пускаясь в безумные траты, продержаться около полугода. Помимо идеи кругового маршрута, никаких определенных планов мы не строили и сознательно стремились только к одному — попасть на юг, забыть об унылой бельгийской слякоти. Что касается солнца, то оно уже светило нам прямо в лицо, и его ультрафиолетовые лучи пронизывали наши черные очки.

Автострады в городских предместьях образуют самые невероятные сплетения. Мы мчались по мостам, виадукам, развязкам, которые делили поток машин на четыре основных направления. Дорожные указатели, которые должны были ориентировать автомобилистов в этой путанице, сообщали только номера шоссе, замалчивая их названия. Сначала мы долго ездили по кругу, сбитые с толку этим потоком цифр. Затем, положившись на случай, выбрали одну из дорог, вроде бы ведущую на юг. «Фольксваген», если судить по счетчику, старательно придерживался пятидесяти миль в час. Другие машины шли почти на такой скорости или чуть быстрее. В общем, даже с учетом обгонов грузовиками и пикапами, мы на нашем бело-желтом «старичке» выглядели вполне достойно.

Люк спал на заднем сиденье. Позже мы экспериментальным путем установили, что одно только урчание мотора нашего трейлера способно почти мгновенно действовать на его детский организм как снотворное, и не отказывали себе в удовольствии прибегнуть к этому средству всякий раз, как Люк трудно засыпал.

По прошествии двух или трех часов мы свернули с шоссе: Жюли обнаружила на карте название не то города, не то поселка, где было бы неплохо остановиться. Ей захотелось белого вина, и она уже мечтала о том, как будет смаковать его, сидя на террасе кафе. Увы, это место не имело ничего общего ни с городом, ни с деревней. Несколько заправок, кафе с фастфудом, супермаркеты, торгующие продуктами, электробытовой техникой, мебелью и всякой мелочью, несколько домиков с пристроенными гаражами в окружении подстриженных газончиков — вот и все, что мы увидели в этом населенном пункте, о котором столь любезно проинформировала нас дорожная карта. О белом вине на террасе оставалось только мечтать.

Мы постояли там, растерянно глядя на автомобилистов, которые заправляли свои машины, а потом теми же движениями заправлялись сами, купив на drive-in[21] гамбургеры и тут же сунув их в рот. Американское «I am full» означает, что человек наелся, что он пресыщен. «Нет, спасибо, я больше не хочу вашей восхитительной утки в меду, I am full». В Америке поесть и заправиться бензином — суть два равнозначных действия. Хотя почему два: по сути, просто единое целое. Именно это и почуяли опытные градостроители, которые придумали объединить жратву и горючку на широких площадках автостоянок.

«А что, если устроить небольшой пикничок?» — предложила Жюли в качестве лекарства от охватившего нас оцепенения. Жюли не имеет себе равных в искусстве превращать в праздник неприятные бытовые или погодные обстоятельства, тогда как я, напротив, готов покорно сдаться. Итак, мы ринулись в атаку на ближайший супермаркет, торгующий замороженными продуктами. В соседнем магазине мы купили хлеб, свежие овощи, колбасу и бутылку воды; увы, белого вина там не оказалось, но что делать, спасибо за все остальное.

Мы распаковали наши сокровища на площадке для отдыха, рядом с автотрассой, где любителей пикников ожидали деревянные столы. Кроме нас, тут никого не было. Жюли мигом приготовила роскошные сандвичи с ветчиной, помидорами и авокадо. Люк хотел только одного — своего соевого молока. Вскоре за соседний стол уселась еще одна семья: отец, мать, тучная женщина, и весьма упитанные детишки. Пока глава семейства раздавал банки с пепси-колой, остальные вскрывали огромные пакеты с чипсами и попкорном. Не успели мы их рассмотреть, как они уже погрузились в машину и укатили прочь. Эта мгновенная остановка в пути была сделана с одной лишь целью — заправиться. Все в конечном счете упирается в вопрос скорости. Именно это — скорость, с которой совершаются обыденные движения, — и определяет разницу между обществами. Когда-нибудь, вполне возможно, и мы, подгоняемые срочными делами, начнем питаться так же, как они, даже не заметив этого, одним махом покончив с самим понятием трапезы.

Мы вновь отправились в путь, предварительно уложив остатки нашего пиршества в миниатюрный холодильник с лампочкой-миньоном, слабо освещавшей его изнутри, как только открывалась дверца; это приводило Жюли в полный восторг: так радуются маленькие девочки, которым подарили игрушечную кухню, они счастливы, что могут хозяйничать, подражая маме. Жюли воспринимала наше путешествие как возврат к детству, возможность посещать незнакомые края, разводить костры, устраивать привал под открытым небом — короче, делать все, чем запомнились ей семейные каникулы, проводимые на лоне природы, на берегу океана, вместе с ее родителями и шестью братьями и сестрами.

Хотя было всего пять часов дня — «pm», как здесь говорили, — Жюли пыталась отыскать на карте национальный парк, где можно было бы отдохнуть и заночевать. Мы находились недалеко от Вашингтона, и она указала мне выезд на автотрассу. Следуя ее инструкциям, мы покинули «городскую» зону и начали подниматься по серпантину на холм, густо заросший дубами и лиственницами. Вход в парк находился на самой вершине. Сторож вручил нам план местности, предоставив самим выбрать место стоянки. В это время года, сказал он, посетителей бывает мало, разве что на уик-энд. Поездив минут десять, мы отыскали площадку, где действительно никого не было. Она была разделена на шесть отдельных пронумерованных участков, каждый со столом и грилем. Жюли была на верху блаженства. Ни одной живой души, кругом только нескончаемый лес да озеро внизу, под склоном. Она усадила Люка в удобное детское креслице, чтобы он тоже мог наслаждаться пейзажем, и он тотчас начал испускать восторженные крики, указывая пальчиком на вещи, которые не видел никто, кроме него.

Пока Жюли готовила ему место для ночлега под крышей трейлера, я пошел прогуляться, чтобы размять ноги и набрать хвороста для костра.

Пламя с треском взвилось к небу в ту минуту, когда солнце посылало нам свои прощальные лучи. Люк без умолку лопотал что-то невнятное, завороженно созерцая пляску огненных языков. Жюли достала из холодильника баранину на ребрышках и кабачки. Уже стемнело, и я поставил на стол зажженную газовую лампу. Наше кухонное оборудование было довольно незатейливо и состояло из кастрюль, сковородок, нескольких тарелок, приборов и стаканов, способных выдержать тяготы долгого пути. Именно так Жюли задумала это путешествие: объехать всю Америку, останавливаясь где душе угодно, распаковывая каждый вечер наш походный скарб, разводя огонь на закате и ночуя под открытым небом, когда наступит жара. Жмурясь от удовольствия, она смаковала каждый кусочек слегка обжаренного на костре мяса. Люк, совсем обессилевший от бурных чувств, вызванных открытием новых земель, крепко заснул. Я уложил его в крошечную постельку, похожую на капсулу «шаттла» (за вычетом электронного оборудования). Если он откроет глаза, то сможет увидеть нас в узкое оконце.

Мы улеглись на траву бок о бок, ослепленные звездами, сверкавшими в чистом темном небе. Я без труда нашел Большую Медведицу, Малую Медведицу и Полярную звезду; на этом мои познания созвездий заканчивались. «Вообще-то, карта звездного неба под этими меридианами не очень отличается от нашей», — сказал я Жюли. Объяснялось это тем, что в данный момент мы странствовали примерно на тех же широтах. Подобную картину можно было наблюдать в Брюсселе шесть-семь часов назад, конечно, при условии, что облака и дожди не подпортили праздник. А к этому часу там, в старушке-Европе (как ее здесь называли), восходящее светило уже должно было озарять горизонт…

На рассвете, с первыми лучами солнца, природа пробудилась от сна. В лесу уже вовсю кипела жизнь. Какое имя подобрать этим птичьим трелям, цоканью белок, треску ветвей? Вчера мы уснули под открытым небом, вдоволь насладившись созерцанием звезд. В лесной ложбине еще стелился ватный туман. Продрогнув от влажной ночной свежести, я сбегал в машину за одеялом. Жюли плотно закуталась в него и приникла ко мне. Но вскоре утренний свет окончательно прогнал сон. Люк тоже открыл глаза и подал голос, требуя, чтобы мы вернулись к дневным заботам. Мы молча выпили горячий кофе, еще не стряхнув с себя опьяняющую истому этой волшебной ночи. Похмелье — кажется, так называют момент, когда действительность вступает в свои права после ночных безумств, связанных с выпивкой или любовью. На будущее учтите это и соблюдайте осторожность, любуясь ночным небосводом, — принимайте его в умеренных дозах.

Итак, мы снова пустились в путь, сами не зная зачем и с сожалением покинув этот затерянный рай, где деревья шептались с небом. Отныне, держа курс на юг, мы каждый вечер поступали точно так же: даже не глядя на часы, разбивали лагерь, как только видели, что солнце клонится к горизонту. Люк уже свыкся с мыслью, что жить — значит каждое утро ехать куда-то по дорогам в поисках нового места для ночлега. По вечерам он возвращался на свой «чердак» в трейлере, где его ждало уютное гнездышко, единственное место, служившее спокойной гаванью для его утлого кораблика.

Кроме соевого молока, которое Люк требовал теперь только в конце дня, он начал питаться овощными пюре в баночках, особенно пристрастившись к морковному, которое обильно размазывал по щекам. Он очень рано решил самостоятельно пользоваться ложкой, хотя с трудом находил рот. Иногда, несмотря на крайнюю сосредоточенность, ему изменяла координация движений, и он подносил ложку ко рту, одновременно крепко сжимая губы. Эти жесты, которые мы, взрослые, делаем неосознанно, показались мне весьма сложными при виде мордашки Люка, украшенной оранжевыми морковными или зелеными капустными разводами овощного пюре. Может, он решил вступить на тропу войны? Или скорее досрочно стал адептом бодиарта, превратив свое лицо в полотно для ярких овощных красок? Не знаю, обязан ли он художественными талантами, которые проявил впоследствии, этому младенческому периоду, когда неустанно размалевывал себе щеки.

Мы ехали все дальше и дальше, в самую глубинку Америки, встречая на своем пути лица и тела, которые иногда внушали страх; и вот однажды устроили стоянку в природном парке, недалеко от Читтануги, на границе Теннесси и Алабамы; этот лес рассекала бурлящая речка, которая тащила по течению ветви деревьев и прочий лесной мусор. Пока я, по нашему вечернему обычаю, собирал хворост для костра, разомлев в теплом воздухе и рассеянно витая мыслями где-то далеко, к нам явился нежданный посетитель — собака, решившая, видимо, обследовать наш лагерь. С виду это был лабрадор или помесь лабрадора с кем-то еще, может быть, с овчаркой. Бежевая шерсть пса с черной манишкой на шее не оставляла сомнений по поводу его беспородности; к тому же он явно был бесхозным.

Костер уже разгорался, постреливая искрами; Жюли принесла из холодильника продукты и накрыла на стол; наш гость улегся неподалеку в ленивой позе, характерной для собак, когда они чуют еду. Он умильно поглядывал на нас троих, свесив уши, в терпеливом ожидании и с верой в будущее, особенно в то, которое благоухало на гриле; по всей видимости, его ничуть не беспокоил тот факт, что он бродит неприкаянным в этом враждебном лесу. Люк первым выказал ему свою симпатию, подобравшись ползком к тому, кого счел сотоварищем по способу передвижения. Пес, занятый созерцанием мяса на гриле, позволил гладить себя по спине и голове и отвернул морду только тогда, когда Люк нацелился пальчиком в его правый глаз. Мы с Жюли наблюдали эту сценку, и трогательную и забавную, с легкой опаской: вдруг собака покажет зубы, хотя, судя по ее виду, это было маловероятно.

Мы отдали псу остатки ужина, и он, отойдя подальше, принялся грызть лакомую мясную кость; таким образом, еды, предназначенной для двоих, хватило и на третьего сотрапезника, если можно так назвать собаку, — что делать, иногда одиночество пробуждает в людях и такие добрые чувства. Жюли собралась было уложить Люка спать в его гнездышке, но на сей раз он подчинился неохотно, настолько его возбудило это вечернее знакомство. Ничего удивительного, ведь ему впервые случилось завести себе друга, такого же четвероногого, как он сам.

На следующее утро мы обнаружили пса тут же, возле переднего колеса; в его взгляде угадывался легкий упрек. Проснувшийся Люк с восторгом встретил его, выразив свою радость целой серией «ав-ав!», «там ав-ав!» За прошедшую ночь он освоил новый, собачий язык. Я отправился в сторожку парка, чтобы объявить о появлении бродячей собаки. Сторож пришел в замешательство: никто не сообщал ему о потере. Как же быть? Он ничего не мог нам посоветовать, разве что позвонить в полицию, а впрочем, и это было не обязательно, мы могли про-сто-напросто оставить ее там, где нашли, иными словами, еще раз бросить. Лес большой, пускай живет здесь, будет охотиться на грызунов, а то вон как расплодились…

Нельзя было оставить пса на произвол судьбы — решиться на такую крайность мог бы только совсем уж бессердечный человек. И вот, несмотря на сомнения Жюли, было решено, что другого выхода у нас нет, придется взять его с собой; мы устроили ему лежанку, постелив одеяло на пол возле заднего сиденья: таким образом, Люк мог сверху любоваться его бежево-черной спиной.

Вопреки страхам Жюли, пес оказался вполне приятным попутчиком: большую часть пути он спал, а на остановках выбирался из машины, чтобы размять лапы и справить нужду, помечая нашу дорогу своими запахами. По всей видимости, прежние хозяева у него были замечательные.

К вечеру мы прибыли в Луизиану, совершенно разбитые от долгой езды. Здесь стояла влажная жара. Мы встали лагерем между старицами, и собака завалилась в траву, дыша так надсадно, словно пробежала весь этот путь. Пока она каталась в сухой траве, играя с Люком, Жюли выяснила, что это «девочка». Значит, теперь не годилось звать ее псом, и я предложил дать ей имя, только вот вдохновение мне изменяло. «А что, если назвать ее Пятницей? — предложила Жюли. — Как у Робинзона!» И в самом деле, почему бы и нет?!

Стоит вам присвоить кому-нибудь имя, даже если речь идет о животном, происходит странная вещь: это существо начинает вам принадлежать; в каком-то смысле одно только имя создает между ним и вами некую духовную связь. Вот почему скотоводы никогда не дают имен животным, которых выращивают на мясо. Нам пришлось смириться с неизбежным: Пятница стала нашей собакой. Люк придумал ей уменьшительное имя — Пять. «Пять-Пять!» — верещал он, ползком пускаясь за ней вдогонку или барахтаясь вместе с ней на траве и обхватывая руками за шею. Едва открыв глаза поутру, он уже звал свою подружку: «Пять!»

Путешествия чреваты неожиданными встречами. Вот и Пятница подарила нам такую встречу, оставив неизгладимый след в наших странствиях. Мало того что она совершенно очаровала Люка, довольно скоро по ее вине между мной и Жюли возникли трения. Стоило нам где-нибудь остановиться, как Пятница считала своим долгом заявить о своих правах на это место. Выскочив из машины, она начинала разминаться после долгого утомительного бездействия: носилась взад-вперед, как угорелая, неумолчно гавкала, кидалась в подлесок, откуда доносился еще более громкий лай, которым она оповещала кротов, сурков, ондатр, белок и всевозможных пернатых, что отныне это ее владения, и пусть все об этом знают. Жюли с детства привыкла наслаждаться мирной, безмятежной тишиной окружающей природы, и теперь, когда она с восторгом открывала для себя новые чудесные пейзажи, этим радостям положил конец оглушительный шум и переполох, который устраивала наша неугомонная спутница, помечая свою территорию. Увы, мне, как и Жюли, не удавалось заставить Пятницу помолчать или хотя бы умерить свой пыл.

Но главной бедой оказалась вода. Как все лабрадоры или их дальние родственники, Пятница обожала воду. Она была страстной купальщицей. Страдая от жары, она чуяла любую воду, вблизи или вдалеке, будь то пруд, лужа или река, и тотчас устремлялась к ней. Возвращалась она мокрая и энергично встряхивалась, обдавая нас брызгами с головы до ног. Вначале мы только смеялись, не говоря уж о Люке, который хохотал взахлеб. Но с течением времени нам это надоело и стало раздражать, особенно когда вода из какой-нибудь грязной лужи оставляла на одежде подозрительно пахнущие следы.

Лежа возле заднего сиденья на своем одеяле, превращенном в собачью подстилку, она распространяла по всему салону запах мокрой шерсти. Тщетно мы опускали стекла на ходу, запах не исчезал. Хочу напомнить, что «фольксваген» был и нашим домом, в частности, нашей спальней, и нам приходилось ночевать в этих малоприятных испарениях. Мы, не сговариваясь, видели одни и те же сны, где неизменно тонули в зловонных болотах. Скоро вся наша одежда, посуда и даже холодильник насквозь пропахли тиной. Терпению Жюли пришел конец. Люк, не понимая надвигавшейся драмы, продолжал спокойно дышать этим нездоровым воздухом.

Мы были вынуждены бежать из Нового Орлеана, из города, который, однако, нам очень понравился: его Французский квартал, дома в колониальном стиле с ажурными коваными балконами, негры, лениво дремлющие на порогах деревянных хижин, в тени раскидистых деревьев, саксофонисты на перекрестках, рассылающие свои звонкие рулады на все четыре стороны, — все это было замечательно. Но Пятница, которая тут же плюхнулась в воду Миссисипи, не смогла потом выбраться на берег, к великому ужасу столпившихся там зевак. Пришлось вызывать спасателя-аквалангиста. И мы покинули этот город, опоясанный рекой и плотинами, неосторожно возведенный в местности, расположенной ниже уровня моря. Нечего было и мечтать об остановке в дельте Миссисипи, мы вычеркнули ее из списка желанных достопримечательностей. Нам с Жюли страшно было даже представить себе Пятницу в дельте реки. Увы, штат Луизиана — это сплошная вода, никогда не знаешь, что перед тобой, — море, краешек озера или приток Миссисипи, теряющийся вдали среди стариц.

Итак, мы разбили лагерь на Большом Острове, то есть у океана, на берегу Мексиканского залива, где соленые волны обладают даром заглушать неприятные запахи. Но сердце у нас не лежало к этому краю. Мы наблюдали за непрестанным балетом вертолетов, привозивших и увозивших работников с нефтяных скважин, чьи вышки торчали на горизонте. Пятница облаивала воздух, глядя в небо: видимо, она и его намеревалась присоединить к своим владениям. Именно здесь Жюли, почти крича, чтобы я расслышал ее сквозь гул вертолетов, призналась, что ей до смерти надоела эта собака и она хочет от нее избавиться. «Но как можно, ведь это будет такое горе для Люка! — ответил я, хотя вполне разделял ее отношение к зловонному и шумному присутствию собаки. — Ты только посмотри, как они играют, как они прекрасно поладили. Потерпи еще немного, мы обсудим это позже». Такова была моя обычная линия поведения, когда приходилось решать какой-нибудь остро назревший вопрос.

К счастью, Техас оказался намного суше Луизианы. Мы ехали мимо бескрайних, уходивших за горизонт полей пшеницы и других сельскохозяйственных культур. Фермы встречались редко, возле них стояли самолеты: здесь и сеяли, и удобряли, и поливали только с самолетов.

Увидели мы и несколько городков или, вернее, поселков городского типа, мирно дремлющих на обочинах Interstate Highway [22]; тишину нарушал лишь гул проносившихся автомобилей да стрекотание газонокосилок.

Наконец мы добрались до Браунсвилля и реки Рио-Гран-де, которая разделяет Соединенные Штаты и Мексику. Здесь нам пришлось долго стоять в веренице машин, ожидавших прохождения пограничного контроля. На американской таможне у нас потребовали паспорта и документы на «фольксваген», которые проверили от корки до корки. А где же документы на собаку? У нас их не было, of course[23]. Сначала я, потом Жюли долго пытались разъяснить, почему мы не везем с собой ни собачьего корма, ни справок о прививке. «Lost and found»[24], — твердили мы без устали сначала таможеннику, который ничего не желал слышать, а затем его коллеге, которого тот вызвал на подмогу. Решительно, границы стали нашим кошмаром. В Нью-Йорке нас заставили бросить на таможне коробки с соевым молоком, а теперь приходилось отдавать этим идиотам Пятницу. Сколько мы ни спорили, ясно было одно: пересечь границу вместе с Пятницей нам не позволят. Жюли, даром что совершенно неопытная в вопросах транспортировки животных, пришла в ярость и закричала человеку в мундире, что у нее в стране о таких безобразных порядках и не слыхивали. И что нас не порицать нужно и не выставлять ворами, а наградить орденом за то, что мы подобрали умирающую с голоду животину. Жюли, насмерть стоявшая за собаку, которую еще пару дней назад хотела пристроить в какой-нибудь питомник, производила большое впечатление. «У вас в стране, может, так и принято, но в Соединенных Штатах есть свои законы, а законы надо соблюдать, — талдычили хором оба таможенника. — Никто вам не разрешит покинуть территорию США с собакой, которая, по вашему же признанию, вам не принадлежит и которую, может быть, в данный момент разыскивают с помощью объявлений ее любящие хозяева».

Будучи опытными профессионалами, таможенники знали, что, если в дело замешиваются чувства, тянуть нельзя; а потому велели кому-то принести поводок и ошейник, который тотчас же надели на шею Пятнице. Мы беспомощно смотрели, как она исчезла в каком-то сарайчике, бросив на нас прощальный взгляд. Люк вел себя спокойно и только по нашему примеру помахал ей рукой. Понимал ли он значение всей этой сцены, развернувшейся перед его глазами? Трудно сказать. Невозможно проникнуть в мысли крошечного существа, которое ничего или почти ничего еще не знает о жизни. Зато нам теперь было ясно одно: Люк только что лишился своего первого друга, четвероногого, как и он сам.

Без единого слова мы проехали по мосту, перешагнувшему через Рио Гранде, тщетно пытаясь заслониться этой панорамой от воспоминания о последнем взгляде Пятницы, уведенной от нас таможенниками. Я исподволь поглядывал на Люка в зеркальце заднего вида. Он сидел совершенно неподвижно, и впервые в жизни мне показалось, что на его личике написана горестная покорность судьбе, нанесшей ему такой удар. Может быть, он думал, что Пятница исчезла из его жизни таким же манером, как и появилась, — по волшебству? И что в небесах или где-то в другом месте есть злой колдун или фея, которые по необъяснимому капризу или доброй воле одним взмахом волшебной палочки заставляют собак то появляться, то исчезать? Ребенок, сидящий абсолютно смирно, с застывшим лицом, вызывает куда больше беспокойства, нежели орущий во все горло. Наверняка так же думала, не высказывая этого вслух, Жюли. Громкий плач свидетельствует о чем-то реальном: о боли, гневе, неудобстве. Но полное отсутствие внешних эмоций пугает так же, как вопрос, оставшийся без ответа.

Оказавшись в Матаморосе, приграничном городке на мексиканской территории, мы сразу поняли, что Рио Гранде разделяет не две страны и даже не два государства, но два мира. По ту сторону границы остался Техас с его бьющим в глаза богатством: автострадами, развязками, нефтяными вышками, заправками (в одном только Хьюстоне их было несчетное количество), гигантскими торговыми центрами, сельскохозяйственными угодьями, где самолеты заменили плуг, чистенькими предместьями, мирно дремлющими под сенью деревьев, светящимися экранами телевизоров, аккуратно подстриженными газонами, большими поместьями… По другую же сторону границы — Матаморос, погрязший в грязи, характерной для стран третьего мира, сплошные бидонвили, и повсюду, куда ни глянь, люди на улице, группы людей, сборища на центральных площадях, обыкновенные прохожие, идущие врозь или вместе, — такого мы давно не видывали. В Техасе самым страшным опасностям подвергается пешеход. Передвижение без машины — это либо вызов обществу, либо чистое безумие. И еще: в Матаморосе повсюду сохло белье на веревках, протянутых между домами. Пачкать и стирать свое белье: не правда ли, именно в этом выражается вечное движение жизни?!

Ни один туристический путеводитель не удостоил Матаморос даже самой маленькой звездочки. Этот город был обозначен на карте крошечной точкой — населенным пунктом. И все-таки после мучительного автопробега под знойным солнцем мы восприняли его как дар небесный, словно опять вернулись к жизни. Поставив машину, мы пошли бродить наугад по улицам и площадям, в гуще людей, занятых своими повседневными делами: одни болтали, другие сидели за выпивкой, третьи закупали продукты. На нас обращали внимание главным образом женщины, которые бурно восторгались Люком, белокурым и голубоглазым. «Como te llamas?»[25] — спрашивали они его наперебой, и тискали, и щекотали, смеясь, чтобы вызвать у него ответную улыбку, а уж на это наш очаровашка Люк не скупился. Пятницу уже забыли. Нам совали апельсины, помидоры, авокадо, сок манго и лайма. «Рог nino!» [26]— вопили женщины, тыча пальцами в ротик Люка. Вокруг нас собралась целая толпа, в которую внедрились чистильщики обуви, настойчиво предлагавшие надраить ваксой наши текстильные кроссовки.

По мере того как мы продвигались на юг, сумерки наступали все раньше и раньше. Солнце уже скрылось за домами, а мы так и не придумали, где провести ночь. О национальных парках и просторных стоянках для отдыха в Мексике и мечтать не приходилось. Нужно было срочно принимать ка-кое-то решение. Молча переглянувшись, мы пустились в путь, взяв курс на юго-запад, к городу Виктория. Уже темнело, когда мы пересекли небольшой городок Техон. Мы чувствовали себя такими бесприютными, что уже прикидывали, не остановиться ли в каком-нибудь местном отеле. Но в конечном счете свернули на обочину и встали прямо в чистом поле. Тем вечером мы поели кое-как, ограничившись ломтиками хлеба. Нам вспомнились советы, полученные перед отъездом: будьте осторожны, север Мексики очень опасен, там бродят шайки воров, которые охотятся за туристами. Мы забаррикадировались в машине и провели ночь в тревожном полусне, вздрагивая при каждом шорохе. Люк спал без задних ног на своем «чердаке» и, наверное, видел во сне Пятницу и ее шальные купания.

На следующее утро мы покинули это негостеприимное место, не зная, куда направиться дальше. Пустырь вокруг нашего трейлера был усеян ржавыми автомобильными каркасами, которые накануне скрыла темнота. Добравшись до Виктории, мы не решились ехать в Мехико и свернули к океану, который был нам необходим, как глоток свежего воздуха. К Мексиканскому заливу мы подъехали в районе Тампико и какое-то время чудесно отдыхали там, разъезжая вдоль побережья. Люку очень понравились пляжи с мелким песком, которые он причислил к своим владениям. Иногда мы делали остановки, чтобы осмотреть какие-нибудь руины, навевавшие странное чувство, будто мы сами пребываем в пространстве вне времени. Пирамиды Тахина [27]были похожи на пчелиные соты.

Однажды, когда мы проезжали через деревушку в окрестностях Веракруса, на нас обрушился дикий ливень, начавшийся с ураганных порывов ветра, от которого деревья гнулись до земли. Средь бела дня деревню накрыла тьма. Мы пришли в ужас. Наша машина увязла в буйном грязном потоке, затопившем деревенскую улицу. Вскоре дождь утих, снова засияло солнце, и какие-то ребятишки, обутые в резиновые сапоги, подбежали к машине, предлагая нам пожить у них. Таким вот образом, босиком, с подвернутыми штанинами, мы и были приняты семейством, которое занималось выращиванием кофе, — супружеской парой и их детьми; эти последние моментально поладили с Люком, словно он был их родным братом. Мы плохо говорили по-испански, зная только самые необходимые слова, но достаточно хорошо схватывали на слух этот язык, чтобы понять приглашение наших хозяев: будьте как дома и живите у нас сколько угодно! Этот обычай, для них сам собой разумеющийся, называется гостеприимством, то есть, согласно толковым словарям, «желанием встретить, приютить и бесплатно накормить бедняка или путника». Казалось бы, вполне естественный поступок, но в наших краях он стал редким, почти исчез. Об этом лучше всех известно беспаспортным скитальцам, которым в Европе предоставляют не жилье, а обратный билет на чартерный рейс, не слушая никаких возражений.

Обитатели деревни в большинстве своем — а мужчины все поголовно — передвигались на лошадях. И вот именно так, верхом, Альберто предложил мне на следующий день осмотреть его кофейные плантации. Тщетно я доказывал ему, помогая себе жестами, что в жизни своей не садился на лошадь: Альберто уже оседлал для меня кобылу, по его уверениям, старую и смирную. Виктория, стоявшая здесь же, поднесла Люка поближе и провела его ручонкой по лошадиной шерсти, куда более жесткой, чем собачья. То ли из-за огромных размеров животного, то ли заметив мое испуганное лицо, Люк тут же дал понять, что близкое знакомство с лошадью не входит в его планы. Жюли взяла его на руки и помахала мне вслед, не очень уверенная в том, что я смогу усидеть в седле и заставить мою конягу двигаться в нужном направлении. Виктория хохотала до слез, глядя, как я исчезаю вдали.

До кофейных плантаций путь был не ближний, нам пришлось трусить (так сказал бы Сервантес) несколько миль под жгучим солнцем. Кобыла моя, дряхлая, как Росинант, хорошо знала дорогу и беззастенчиво игнорировала те немногие команды, которыми я осмеливался ее донимать, дергая при этом за повод то справа, то слева, как меня научил Альберто. Пренебрегая все так же нахально моими понуканиями, чтобы нагнать скачущего впереди Альберто, она останавливалась на каждом шагу, чтобы сорвать пучок травы на обочине или сунуть морду в какой-нибудь куст. При таком темпе мне реально грозил солнечный удар. Дойдя до плантации, моя кобыла полезла вверх по склону, оскальзываясь задними копытами на каменной осыпи. Наконец она стала пробираться между кофейными кустами; Альберто осматривал их через каждые двадцать метров, срывая то тут, то там кофейное зерно, которое совал мне под нос и которое мне некогда было нюхать, поскольку я был занят другим: изо всех сил старался наклоняться вперед, к холке, чтобы удержать равновесие. Так что я и сейчас не знаю, чем пахнут сырые кофейные зерна. Возвращение домой оказалось куда более беспокойным: моя кобыла, чуя, как говорится, родную конюшню, перешла на галоп, презрев мои «hola» и отчаянные попытки натянуть повод. Таким образом, я торжественно въехал во двор, лежа на спине моей скакуньи и судорожно вцепившись в ее шею, точно в спасательный круг. Меня встретили как героя. Виктория сыпала шутливыми комментариями, Жюли смеялась, правда, довольно принужденно, а Люк растерянно смотрел на меня, явно не понимая, есть ли какая-то родственная связь между лошадью и собакой.

Вечером Виктория угостила нас своим mole роblаnо — пряным десертом из какао и миндаля, сдобренных перцем. Люк, восседавший на высоком детском стуле, обмакивал пальчик в это черное пюре: соевое молоко начало ему приедаться. Виктория жестами объясняла нам, что mole — прекрасная еда для детей. Мы не очень-то доверяли ей, предпочитая кормить нашего отпрыска пюре из авокадо, которое достали из наших запасов. Если не считать нескольких жестов, которыми мы обменивались с хозяевами, у нас было мало общих тем для разговора; мы могли только благодарить их за гостеприимство, поскольку эти слова звучат понятно для всех, как на французском, так и на испанском. С этой целью я попытался пригласить их к нам в Бельгию, в том (маловероятном) случае, если им захочется пересечь Атлантику. «А где она, ваша Бельгия?» — нерешительно спросил Альберто. Ах, возле Франции? Так вот почему мы говорим по-французски! О Брюсселе они и слыхом не слыхали, так же как о Брюгге с его каналами, которые я старался описать им, жестами изображая гребца. Однако несколько минут спустя глаза Альберто блеснули, он вспомнил: ну, конечно, футбольный клуб Брюгге — как же, отличная команда, он их видел по телевизору! Целеманс — ух, какой классный игрок, настоящий лев! А как у вас с кофе? — Нет-нет, кофе в нашей стране не выращивают.

Невзирая на протесты Люка, непременно желавшего заночевать в своей «берлоге» под крышей «фольксвагена», нас разместили накануне в одной из комнат этого одноэтажного дома. От долгих часов тряски в седле я совершенно выбился из сил. Жюли призналась мне, что ее подташнивает. «Наверное, из-за какао, — ответил я. — Оно трудно переваривается». Но Жюли не очень-то мне поверила: прошлой ночью ее уже мучили позывы к рвоте. Мы так и не выяснили причины этого нездоровья, теряясь каждый в своих догадках.

У нас не было ни малейшего желания продолжать путь, хотя Жюли беспокоилась, не злоупотребляем ли мы любезностью Альберто и Виктории, расположившись у них, как у себя дома. Я так не думал: наше присутствие не вызывало у наших хозяев никаких признаков усталости или раздражения. Они принимали его как должное. А нам нужно было набраться сил перед тем, как идти походом на Мехико, о котором нам наговорили множество всяких ужасов. Итак, мы остались еще на один день, полеживая в разгар жары в гамаках, натянутых между деревьями.

Дети наших хозяев прямо-таки влюбились в Люка и всеми силами пытались научить его стоять без поддержки. Иногда ему и впрямь это удавалось, хотя простояв несколько секунд, он плюхался на попку, под общий смех присутствующих. Слава богу, памперсы, запас которых таял с каждым днем, смягчали падение.

К концу дня Адриана, старшая девочка, подошла к Жюли и робко спросила, не разрешит ли она переночевать в трейлере ей, вместе с ее братьями и сестрами, а главное, с Люком, которого они полюбили, как родного. Разумеется, Жюли дала согласие. Она уложила в машине Люка, страшно довольного тем, что он вернулся на свое ложе; тем временем старшая детвора осваивала наш домик на колесах.

Что касается нас с Жюли, мы провели последнюю ночь в настоящей постели, хотя, честно говоря, это был обыкновенный тюфяк, положенный прямо на пол. Ранним утром мы распрощались с нашими хозяевами, обменявшись с ними адресами, хотя были уверены, что больше никогда не увидимся. Люк еще раз стал объектом неумеренных проявлений любви со стороны многочисленных ребятишек, сбежавшихся со всей деревни. Расставание было в высшей степени бурным. Некоторые девочки даже прослезились. Виктория категорически отказалась от денег, которые Жюли пыталась сунуть ей в карман, в уплату за наше пребывание. В ответ она вручила ей клочок бумаги, на котором записала рецепт mole. Наша машина, которая успела оправиться от урагана и дождя, завелась так же легко, как в первый день.

Спустя два дня мы добрались до Мехико окольными дорогами, избегая главной автострады, забитой грузовиками. Равнинную местность сменили предгорья вулканов, и мы разглядели вдали вершину Ситлальтепетль; в путеводителе сообщалось, что ее высота достигает 5746 метров. Ни один город мира еще не заявлял о своей близости столь навязчиво. Вначале это были мириады растерзанных целлофановых пакетов, взметавшихся в воздух при малейшем порыве ветра. Потом — тесно скученные домишки или хижины, образующие чудовищные бидонвили на подъезде к Мехико-сити — именно так мексиканцы величают свою столицу. Нам казалось, что мы попадаем в этот город через его сточные трубы. Мехико уже смутно угадывался вдали, в лощине между двумя горными склонами; его венчала шапка густого серого смога. Мы гадали, на что же будет похож центр: судя по редким дорожным указателям, он явно находился впереди. Убогие бараки, кое-как слепленные из самана, базальта, досок и ржавого толя, тянулись вдоль дороги по крутым откосам, удерживаясь на них только в силу собственной тяжести. Всюду кишели дети, гоняющие пустые консервные банки или дырявые мячи. Деревянные столбы с электрическими проводами клонились то вправо, то влево, в зависимости от неровностей рельефа; все они были опутаны какими-то самодельными приспособлениями, видимо, позволявшими проводить ток туда, где его не хватало. Женщины вручную стирали белье, которое тут же чернело от носившейся в воздухе пыли. Кругом тлели кучи отбросов, испуская клубы едкого дыма. Сама мысль о существовании дорожных служб казалась здесь дикой. Да и как назвать эти дороги, эти жалкие подобия улочек, не проложенных по плану, а протоптанных людьми там, где им вздумалось ходить? Занимались ли городские власти их описью? И чем руководствовался почтальон, доставляя письмо адресату? Может, ходил и выкрикивал его имя? Впрочем, у какого почтальона хватило бы духу бродить среди этой помойки? Да и нужны ли письма тем, кто не умеет читать? Женщины на обочинах подавали нам какие-то знаки — то ли здоровались, то ли желали нам приятно провести время в этой преисподней.

Вскоре сплошной поток легковушек и грузовиков влился в широкие бульвары. Нам понадобилось три или четыре часа, чтобы попасть в обозначенный на плане центр этого мегаполиса. «Интересно, сколько здесь жителей?» — спросила Жюли. Нам говорили, что тут живет от шестнадцати до двадцати или двадцати пяти миллионов, но точной цифры не знал никто. Мехико считался самым многонаселенным городом мира. Он вырос без всякого намека на планировку и, не будь вокруг него гор, ограничивших это хаотичное расползание, простер бы свои щупальца еще дальше. Как зафиксировать то, что кишит, подобно земляным червям? Если бы Люк родился в Мехико, разве был бы у него шанс попасть в списки местного населения? Сильно сомневаюсь.

Мы и сами толком не знали, почему нас занесло в этот город-спрут и что мы здесь ищем. Но любой путешественник после долгих странствий рано или поздно чувствует, как его засасывает нечто смутно похожее на то, что он давно покинул и что жаждет обрести вновь, ощутив вдали от родины ее ритм и дыхание. За немногими исключениями, Мехико был полной противоположностью Брюсселю, и, однако, проезжая по нескончаемому бульвару Пасео-де-ла-Реформа, разрезавшему город надвое, мы уловили в здешней атмосфере какие-то знакомые флюиды, намек на родство севера и юга, хотя всё вокруг — ультрасовременные здания, сверкающие магазины, банковские офисы из стекла и стали, роскошные лимузины наряду с «божьими коровками» «Coccinelle»[28] — выглядело куда более помпезно. Ах, эти малышки «Coccinelle», утеха моего детства, которые в Европе (где их и создали) давным-давно пошли под пресс! Зато здесь они встречались на каждом шагу, раскрашенные во все цвета радуги, особенно часто выступая в роли такси. Кстати, наш «Camper Volkswagen» был их земляком, и нам ужасно хотелось оповестить об этом окружающих.

Утешительное чувство дежавю достигло своего апогея, когда на одной из торговых улиц мы приметили — не сразу поверив своим глазам — витрину магазина, где красовались целые штабеля коробок с памперсами. Мехико, наш вожделенный Грааль! Я кое-как припарковал машину, и мы ринулись к полкам, точно гангстеры, замыслившие ограбление века. После нашего набега в магазине не осталось ни одного памперса.

Теперь мы с легким сердцем могли начать поиски какого-нибудь скромного отеля и обнаружили его в квартале Зокало. В тот момент, когда мы выгружали из трейлера свои вещи, Люк, заподозривший, что ему не светит ночлег в привычном месте, устроил дикий скандал на всю гостиницу. Тщетно Жюли объясняла ему, что скоро он будет снова ночевать в машине, он ничего не желал слушать и ревел все громче и громче, взывая к сочувствию портье и каждого постояльца, проходившего по холлу.

Чтобы успокоить Люка, мы пошли бродить по улицам, где нам то и дело попадались магазины для грудных младенцев и детей постарше. Вообще детей тут было великое множество, а беременные женщины встречались на каждом шагу; казалось, они царят в этом городе, над которым властвует ребенок. Мы воспользовались удобным случаем, чтобы приодеть Люка, — он рос как на дрожжах. Меня особенно привлекали детские обувные прилавки, я умилялся при виде крошечных башмачков 24-го, 25-го размера, выглядевших уменьшенной копией взрослых туфель. Несмотря на протесты Жюли, обвинявшей меня в тяге к роскоши, я не смог противиться искушению и купил для Люка сразу три пары дорогих ботиночек.

Вечером мы поужинали легко, на французский манер. Мексиканской кухней можно, конечно, увлечься на короткое время, но наступает момент, когда хочется чего-то, что не будет бередить желудок и избавит его от ночной изжоги. Тем не менее говядина на гриле и зеленый салат, чьи целебные качества воспевают все на свете диетологи, не помогли Жюли избавиться от тошноты. Нам стало ясно, что дольше тянуть нельзя, надо показаться врачу. Ночь прошла в адском шуме завывающих моторов и оглушительных гудков. В три часа ночи, не в силах заснуть, я выглянул в окно и увидел жуткую пробку, из которой водители пытались вырваться всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Улицы Мехико запружены машинами двадцать четыре часа в сутки, и город так живет без передышки, и днем и ночью.

Больница оказалась гигантским комплексом зданий — целым городом в городе. Из отделения скорой помощи, которое осаждали толпы больных, нас отправили в консультационный центр, чья приемная напоминала зал ожидания на вокзале в часы пик. Судя по всему, здесь люди ждали своей очереди часами. Пациенты представляли собой все слои населения Мехико. Индейцы, беременные женщины, матери с детьми, старики, безрукие и безногие калеки, смуглые и белокожие сидели бок о бок в этом помещении, где неумолчный гул разговоров то и дело перебивался хлопаньем дверей и громогласными вызовами пациентов. Я решил, пока суд да дело, отыскать какую-нибудь автомастерскую, чтобы устроить нашей машине техосмотр. Жюли предложила мне оставить Люка с ней, поскольку он уже успел свести знакомство с несколькими малышами, ползавшими по полу так же, как он сам, и мы договорились встретиться в отеле.

Я вышел на улицу в тот момент, когда солнце, на миг прорвавшись сквозь завесу пыли, осветило город. Меня охватило странное чувство абсолютной свободы. Что и говорить: вот уже три месяца как мы жили в симбиозе, не расставаясь ни на минуту и даже не осознавая этого. Я зашагал по тротуару так бодро, словно вновь обрел способность двигаться; так шагают люди, которые провели долгое время в гипсе или на растяжке, и наконец, избавившись от этих пут, встают и заново учатся ходить.

Однако через несколько минут я вспомнил, что у меня есть цель — найти автосервис, остановил такси «Coccinelle» и попросил шофера отвезти меня в ближайший гараж, где чинят «фольксвагены». Я слишком плохо знал испанский, и мне пришлось объяснять ему с помощью бурной жестикуляции, что сначала я должен забрать свою машину на больничной стоянке, а уж потом поеду следом за ним в гараж.

Хозяин мастерской, которому я собирался доверить свою машину, сначала решил, что дело идет о серьезной поломке. Когда он понял, что мне нужна всего лишь обычная профилактика, его лицо прояснилось, как у доброго врача, на какой-то миг испугавшегося, что его пациент неизлечимо болен.

Через два часа я получил обратно свой трейлер, который привели в должный порядок; хозяин вручил мне счет с длинным перечнем деталей, потребовавших замены: прокладок, масляных фильтров, тормозов и прочего. В общем, машина была готова к путешествию и встретила меня как равноправный член большой автомобильной семьи.

Жюли и Люк уже вернулись в отель. Первым делом я спросил Жюли не о здоровье, а о том, брала ли она такси, какой оно было модели — «Coccinelle», не так ли? — и как это понравилось Люку. По выражению ее лица я понял, что вопрос этот я задал некстати. Атмосфера вмиг накалилась. Даже Люк, всегда радостно встречавший меня после любой разлуки, сидел с каменным лицом. Я было ужаснулся, предчувствуя катастрофу: рак груди, вирусную инфекцию, гепатит С. «Я беременна, Мариан!» — сказала наконец Жюли, бросившись в мои объятия. Вспомнив о своем первом фиаско в той же ситуации, я поспешил, прижав ее к себе, отреагировать радостным возгласом вроде: «Какое счастье, какая замечательная новость!»

Так вот что было причиной ее злополучной тошноты: теперь мне казалось, что я это предчувствовал. Сама Жюли с первого же дня ни минуты не сомневалась в ее происхождении, просто остереглась делиться со мной этой тайной. Мы долго сидели, не произнося ни слова. И тут случилось то, что даже сегодня кажется мне чудом: Люк, который стоял, держась за колени Жюли, неожиданно оторвался от нее и сделал три или четыре шажка в мою сторону, после чего шлепнулся на пол. Люк пошел! Мы с Жюли приветствовали это событие дружными восторженными криками. Жюли схватила Люка на руки и осыпала звонкими поцелуями. Видя, как мы отнеслись к его триумфу, Люк тут же решил повторить свой подвиг и на сей раз добрался до меня, уподобившись Блерио, впервые пересекшему Ла-Манш воздушным путем [29]. Мы с Жюли расценили этот поступок как реакцию — бессознательную, конечно, — младенца, который почувствовал, что он уже не единственный ребенок на свете. Видимо, таким экстравагантным способом Люк решил напомнить, что он тоже существует, и попытался наглядно убедить нас в этом.

Мексиканский врач выписал Жюли лекарство от тошноты и настойчиво порекомендовал избегать любых излишеств и перегрузок. Когда она рассказала о наших странствиях, лицо его омрачилось. Беременной женщине никоим образом не следовало разъезжать по мексиканским дорогам, которые, за вычетом главных автострад, являли собой сплошные кочки и ухабы, а для плода они — первые враги. Он настойчиво советовал Жюли отказаться от бродячего образа жизни и как можно больше отдыхать на океанских пляжах, которыми изобиловала Мексика. В качестве примера врач назвал ей Канкун, жемчужину Юкатана на Атлантическом побережье, и Акапулько — на Тихом океане; эти курорты славились ультрасовременными гостиницами с кондиционерами и прочими удобствами. Именно в этих райских местах он сам проводил отпуск каждое лето, чередуя океаны. «Кто знает, может быть, мы с вами встретимся там когда-нибудь? Летний отдых — единственное, что позволяет мне выживать в этом аду, где нам так мало платят!» — горестно заключил он.

Дороге от Тустепека до Оахаки следовало бы фигурировать в черном списке мексиканского врача: она была абсолютно противопоказана беременным женщинам. Сплошная череда рытвин, водомоин, пригорков и ухабов. Если не считать редких деревень, населенных индейцами в пестротканой одежде, нам почти никто не встречался. Никогда еще мы не ехали так медленно, лавируя между ямами, как правило, полными воды. За несколько часов до нашего появления здесь пронеслась гроза, и с земли поднимались влажные испарения, заволокшие всю местность туманом. Жюли зорко глядела на дорогу в открытое окно и приказывала мне тормозить всякий раз, как видела очередную подозрительную лужу; она выходила из машины и мерила палкой глубину. Судя по ее расстроенному лицу, некоторые из них были прямо-таки бездонными.

Но худшее было впереди: дорога начала подниматься в гору, которая высилась прямо перед нами. Изучив карту, Жюли сообщила, что ее высота 3111 метров. «А кто нас заставляет взбираться на этот перевал?» — спросил я, желая ее успокоить, как вдруг мы с ужасом заметили машину — кажется, грузовик, — которая ползла по склону на головокружительной высоте. Неужто и мы должны одолеть такой же подъем? Увы, скоро нам пришлось ехать по этому серпантину. Машина пыхтела, как запаленная лошадь, и ползла со скоростью пешехода. Я со страхом спрашивал себя, удастся ли нам достичь спуска: крутизна склона била все мыслимые рекорды. Похоже, мексиканцы экономили на петлях дороги, предпочитая спрямлять ее; в результате, подъем шел чуть ли не по вертикали. В конце концов, бедняга «фольксваген» издал характерный скрежет — знак того, что мотор заглох. Если к автомобилю применимы человеческие мерки, я мог бы сказать, что он отдал богу душу, испустив последний вздох. Я вышел и открыл капот, в основном для проформы. Мотор был раскален, но не дымил. Может, подвело сцепление или еще что-то? Я прошелся по дороге, размышляя над проблемой, состоявшей сразу из двух факторов, механического и человеческого. Внезапно мне вспомнилось, что я член американского автомобильного клуба, который, по словам чиновника, поддерживал тесную связь со своим мексиканским собратом. Но как с ним связаться в этих джунглях, не имея телефона? Когда я сел в машину, Жюли плакала, держа Люка на руках, точь-в-точь скорбная мадонна с младенцем. Мы не захватили с собой никакой еды, а воды у нас было совсем немного, только на один день. Вдобавок, Жюли безумно боялась индейцев; ей чудилось, что вот-вот они выскочат из леса и ограбят нас. Ей наговорили, что в этом регионе нападения на туристов случаются сплошь да рядом. А мы были именно туристами. И путешественники в машине с нью-йоркскими номерами наверняка показались бы аборигенам желанной добычей. В общем-то, их можно понять: людям, живущим в полной нищете, Нью Йорк кажется золотым дном. Люк решил поучаствовать в этом представлении и тоже залился слезами.

Нам ничего не оставалось, как ждать. Прошло часа два, и вдруг мы заслышали вдали рокот мотора: сверху в нашу сторону спускалась какая-то машина. Вскоре она подъехала ближе, это был небольшой грузовичок, который затормозил рядом с нами. Из кабины вышел человек, улыбнулся при виде наших печальных физиономий, открыл, не дожидаясь приглашения, капот и осмотрел мотор. Потом спросил, откуда мы едем и на каком языке говорим. «Ага, на французском! — воскликнул он. — Идите к доске!» Это были единственные слова, которые он запомнил из школьных уроков французского. Порывшись в своем багажнике, он достал сумку с инструментами, снял наш карбюратор и начал обследовать его со всех сторон, продувая отверстия. Время от времени он обращался ко мне с той же фразой «Идите к доске!», неизменно разражаясь громким хохотом. Атмосфера сразу разрядилась. Нашего спасителя звали Аугусто. Закрыв капот, он попросил меня помочь толкнуть машину ближе к склону. Мотор должен был завестись на спуске. Таким образом, нам ничего не оставалось, как ехать назад, в Тустепек. И в самом деле, о чудо, мотор тут же заурчал, и мы проехали следом за нашим благодетелем до ближайшего городского автосервиса. Там с ней еще немного повозились, после чего опростали бензобак и залили в него «супер», тогда как до сих пор мы ездили на обычном бензине. «Теперь можете смело подниматься на перевал», — сказал нам механик на прощанье.

Я поблагодарил Аугусто и попытался сунуть ему в руку несколько банкнот, которые были отвергнуты. Он проводил нас к большой красивой вилле, окруженной парком, позвонил в дверь и спросил у открывшей дамы, не разрешит ли она поставить у нее на ночь нашу машину. Дама, без лишних слов, показала нам отдаленный уголок парка, засаженный соснами, пальмами и бананами. Жюли начала хлопотать, устраивая бивуак.

Уже стемнело, когда я попросил нашего гида подвезти меня к лавке, где купил манговый сок и кое-какие припасы. Вернувшись, я увидел, что Жюли и Люк уже крепко спят в машине, наверное, переживая во сне все события этого знаменательного дня. Я и сам был измотан до предела. Вынув наш радиоприемник, я переключил его на короткие волны и поставил на крышу трейлера. Небо сверкало звездами. Именно здесь, в Тустепеке, хрипящий транзистор объявил мне о том, что президентом Франции выбран Франсуа Миттеран. Я взглянул на часы. Было 10 мая 1981 года. Мне до сих пор помнится доносившийся сквозь помехи голос Миттерана, одновременно взволнованный и уверенный; новый президент заявлял, что отныне «мы будем говорить на другом языке». В Париже царило настоящее безумие. Огромная толпа двигалась к площади Бастилии, скандируя имя Миттерана. Никогда еще, с мая 68-го года, страна не видела такого дружного народного ликования. Надежды на перемены к лучшему были так же велики, как и само событие. Впервые за все путешествие я затосковал по Европе. Как же мне хотелось шагать в этой толпе, принимать участие в этом торжественном празднестве! Я бесцеремонно растолкал Жюли. «Что… что еще стряслось?» — сонно спросила она. «Миттеран! Это Миттеран!..»

Проснувшись утром, мы пошли поздороваться с нашими хозяевами. Дама, открывшая нам дверь накануне, завтракала вместе со своим мужем. Он говорил по-английски и сказал, что приятно поражен нашим приездом в Тустепек, — это, мол, большая честь для их города. Жюли поведала ему о наших злоключениях, теперь уже смеясь над своими нелепыми страхами. «Да, страх тем и опасен, что возникает внезапно и лишает человека способности защищаться», — ответил он и добавил, что Жюли была не так уж неправа, выказывая беспокойство, особенно по поводу наших номерных знаков. Индейцы — и это вовсе не пустые россказни — готовы на все: на грабежи, насилие, похищение детей. Они живут у себя в горах в полной изоляции, действуют совершенно безнаказанно, и никто не осмеливается их трогать. В общем, если мы по-прежнему намерены ехать той же дорогой в Оаксаку, он рекомендует нам быть крайне бдительными. Жюли испепеляла меня гневными взглядами, как будто именно я населил эти непроходимые леса свирепыми аборигенами.

Наш хозяин оказался врачом, более того, хирургом. Он показал нам свою маленькую частную клинику, расположенную рядом с виллой. Медицина в Мексике находилась на пещерном уровне, и он видел только одно решение проблемы — приватизацию здравоохранения, которую и осуществлял в меру своих скромных возможностей. В Европе он никогда не был, но жаждал ее увидеть. Он спросил нас, дорого ли будет стоить такое путешествие. «Разумеется, дороже, чем поездка в Мексику, — ответил я, — но цены варьируются от страны к стране». А стоит ли посетить Венецию? Жюли пустилась в лирическое описание города влюбленных, которое он прервал, желая узнать лишь одно: дорогая ли жизнь в Венеции? А в Париже? А в Барселоне? Таким образом, мы перебрали чуть ли не все европейские города, стараясь расположить их по шкале стоимости жизни. Однако Жюли поспешила заверить наших хозяев, что, если им случится посетить Брюссель, они найдут самый теплый прием в нашем доме. И перед тем как распрощаться, записала им на листке бумаги наш адрес.

Итак, мы снова, не без легкой боязни, пустились в путь. Добравшись до места нашей вчерашней аварии, я с трепетом прислушался к урчанию мотора; тем временем Жюли обводила взглядом лесные заросли, пытаясь обнаружить невидимых индейцев.

К счастью, мы добрались до вершины без всяких осложнений. От пейзажа, открывшегося сверху, у нас просто дух захватило. «Ради такой красоты стоило пострадать», — со смехом призналась мне Жюли. Люк сделал несколько шажков на расчищенной площадке, подобии паркинга, устанавливая новые рекорды — на сей раз не дальности, а высоты. Я подумал: отныне его жизнь так и будет протекать в новых свершениях, рекорд за рекордом, цепочка которых приведет его к зрелому возрасту, — нашему теперешнему, например, — после чего начнется неизбежный спуск с вершины к старческой слабости, к старческому бессилию, вплоть до того мгновения, когда тело безжизненно застынет в вечном покое. Пока что Люк находился в самом начале своего восхождения, тогда как мы с Жюли уже достигли перевала и вступили на дорогу, ведущую вниз, правда, вступили совсем недавно, не стоит слишком уж драматизировать.

Город Оахака дышал спокойствием. Дома на замощенных улицах были раскрашены во все цвета радуги. Мы разыскали, сами не зная как, Эль-Зокало[30] и долго сидели там, на кованой железной скамье, в тени аркад, окружавших эту сонную площадь с ее столетними тенистыми деревьями. Люк заснул, сидя в колясочке. Что видел он во сне — какой-нибудь фантастический мир, двери в который отворял, одну за другой? Или ему хватало увиденных в пути пейзажей с горами и лесами, населенными индейцами? А может, он попросту встречался во сне с Пятницей?

Есть на свете города, которые не претендуют на звание туристской достопримечательности: они показывают себя скромно и бесхитростно, не кокетничая, не выпячивая свою красоту. Чтобы гулять по их улицам, не требуется гид или путеводитель, достаточно смотреть по сторонам и вверх, позволяя городу незаметно очаровать своего гостя. Оахака принадлежала к числу таких городов. Она пришлась нам по душе, мы с ней сроднились. Любой новый город рано или поздно ставит перед путешественником вопрос: хотел бы он здесь жить или нет? По этому поводу мы с Жюли всю дорогу вели бесконечные дебаты, но здесь, в Оахаке, впервые с момента отъезда наш общий ответ был: да!

Сколько же дней провели мы в Оахаке, наслаждаясь беззаботным, разлитым в воздухе покоем? Не помню точно. Мы лениво передвигались в небольшом пространстве, ограниченном двумя-тремя то ли кафе, то ли ресторанами. Перед сном мы выпивали по рюмочке мескаля — местной водки из сока агавы. Как-то раз мы поехали на плато Монте-Альбан, расположенное в нескольких километрах от города, чтобы посмотреть остатки сооружений древней цивилизации запотеков[31]. Руины были залиты солнечным светом. Центральная площадь, размером с огромный стадион, придавала всему комплексу величие, подобающее месту культа богов. А боги эти, судя по рассказам, были крайне жестокими и требовали от своих адептов кровавых жертвоприношений. Люк топал посередине, держа нас за руки. Каждые десять метров он притворялся, будто падает, чтобы мы приподняли его над землей. Землей, которая за тысячу лет до нас обагрялась потоками крови невинных жертв. Именно в этом месте Люк познакомился со ступенями, по которым спускаются и поднимаются, хотя с учетом их высоты и его росточка, он был вынужден по ним карабкаться.

Мы чувствовали, что пора снова пускаться в дорогу, не слишком ясно представляя, куда ехать, и заранее горюя о разлуке с городом, где нам жилось так сладко.

Дальнейший путь не обещал нам покоя. Сперва мы доехали до перевала на высоте 2600 метров. Несмотря на опытность нашей машины, уже побывавшей в переделках, подъем оказался очень трудным, особенно в самом конце, когда мотор начал подавать признаки усталости. Этого мы с Жюли опасались больше всего на свете и со страхом прислушивались к его урчанию: так прислушиваются к дыханию больного, боясь, что после временного улучшения у него снова наступит кризис. Затем мы спустились на восемьдесят километров вниз по каменистой дороге, пересекавшей делянки, где аборигены тайно выращивали пейот — галлюциногенный кактус, чьи качества Мишо, наряду с другими любителями, проверил экспериментальным путем на своем искусстве [32]. Я уж было начал фантазировать: не столкнемся ли мы за поворотом, нос к носу, с самим Алленом Гинсбергом [33], покуривающим сигаретку, набитую этим адским зельем? Не помню точно, сколько времени занял у нас этот спуск. Но даже сегодня я все еще спрашиваю себя, каким образом наша машина, которую мы любили как родную, не развалилась на части от кошмарной тряски. Особенно мучила меня мысль о крошечном зародыше в животе Жюли, которого подвергли этому боевому крещению. Люку, когда он был в том же положении, не пришлось испытывать подобных потрясений. Жюли думала о том же. Думала всем своим существом.

Наконец мы добрались до какой-то деревушки, где уже ощущалась близость Тихого океана, а оттуда до Пуэрто-Анхель: это было маленькое селение, всего несколько соломенных хижин, разбросанных вдоль необъятного песчаного пляжа. Мы потрясенно смотрели на огромные валы, которые Тихий океан гнал от самого горизонта, с грохотом обрушивая на берег.

Мы сели за стол в одной из хижин, и хозяйка подала нам жареную рыбу, которой мы полакомились в окружении кур, свиней и целой своры собак, занятых своими делами. Позади нас высились кокосовые пальмы — напоминание о том, что мы находимся в тропиках. Несколько женщин лениво прохаживались взад-вперед; вообще казалось, что жизнь на этом пляже течет с замедленной скоростью. Гамаки, натянутые повсюду между деревьями, свидетельствовали о том, что ни одно дело в мире не стоит спешки. Я смотрел на Люка, за которым бегали две курицы, рядом по песку брели три коровы и важно ходила утка, а следом за ней пара собак. Три свиньи подошли к океану, одна из них погрузилась в воду и чуть не утонула в бешено хлещущих волнах.

Высоченные валы шумно разбивались о берег, образуя кипящие водовороты, и откатывались назад, сметая все на своем пути. Местные жители предупредили нас, что море в этих местах очень опасно: неосторожные купальщики иногда тонут, унесенные подводным течением; немногие из них возвращаются назад еле живыми после долгой, не на жизнь, а на смерть, борьбы с океаном. Попав в такое течение, ни в коем случае нельзя плыть против него, а только наискосок, это дает хоть какой-то шанс выбраться на берег, пусть и из последних сил. Жюли сообщила мне мрачное название этого пляжа — playa de los Muertos [34]— и категорически запретила лезть в воду. Я нарушил этот запрет один-единственный раз, и очередная волна, обрушившись на меня, вырвала и унесла футболку, которую я держал в руке. Кстати, тут мы не увидели ни одного американского туриста из тех, что встречали в других местах, где они разъезжали на машинах с гигантскими прицепами-трейлерами.

Дни текли на пляже Анхель так неспешно, будто время замедлило свой бег и растаяло в хрустально-чистом воздухе. Они уже не воспринимались как даты в календаре, а, напротив, слились в одну неопределенную длительность, тяготеющую к бесконечности и размеченную только рокочущими вздохами океанского прибоя. Даже ночь, и та не уступала дневному сиянию, щедро украшая темный небосвод сверкающими созвездиями. Каждый вечер, лежа на песке, мы неустанно любовались ими, хотя точно определить, где какое, на этих тропических широтах было нелегко: здесь, под тропиком Рака, все они как-то сплющились, став почти неузнаваемыми; даже Большая Медведица выглядела совсем плоской. Только Полярная звезда, висевшая теперь над самым горизонтом, осталась верна своему долгу и по-прежнему указывала нам на север.

Покинуть этот рай было выше наших сил, это значило пойти против природы. Вообще, с тех пор как мы путешествовали по Мексике, каждый отъезд просто надрывал нам сердце. Наша грусть объяснялась еще и сознанием, что эти места недолго останутся девственными. Скоро здесь, как и повсюду, зарычат бульдозеры и экскаваторы, сметая с лица земли этот оазис, на месте которого возникнут асфальтовые шоссе, отели, бунгало, клубы путешествий и, в довершение всего, аэропорт с его десятками и сотнями чартеров. И турагентства начнут продавать «экзотические путешествия по системе ‘все включено’», с незабываемыми морскими видами. А куры, свиньи и коровы будут сосланы куда-нибудь подальше, на задворки, вместе с их владельцами.

В день отъезда мы бросили последний тоскливый взгляд на этот бескрайний пляж; мы знали, что никогда больше не вернемся сюда.

Жюли выдвинула довольно нелепое предложение — ехать вдоль Тихого океана вплоть до Акапулько. Акапулько? Этот город казался мне полной противоположностью того, чем мы наслаждались в Пуэрто-Анхель. Я представил себе бухту с бетонными набережными и толпы янки, ведущих себя как полноправные хозяева. «Может, ты и прав, — ответила Жюли, — но почему бы нам самим в этом не убедиться?»

Итак, мы взяли курс на Акапулько. К вечеру мы остановились в Пуэрто-Эскондидо — местечке, облюбованном серферами. На закате все они шли, с досками под мышкой, к океану, полные решимости сразиться с ним на равных. Сначала они плыли под водой, ловя волну, затем взмывали на ее пенистом гребне, на головокружительной высоте, и неслись к берегу, чтобы нырнуть вглубь за миг до того, как она разобьется о берег. Мы с замиранием сердца следили за этой битвой гигантов, развернувшейся на море. Люк, изумленно разинув рот, указывал пальчиком на горизонт, словно обнаружил на своем жизненном пути, после собак, лошадей, свиней и коров, новую разновидность существ, которые умели скользить по воде; решительно, мир был богат самыми разнообразными созданиями.

В Акапулько жизнь организована так, что деньги утекают как вода. Кроме того, она подбросила нам неприятнейший сюрприз: в наш трейлер наведались воры. Они взломали дверь и все перевернули вверх дном. К счастью, мы не возили с собой наличных денег, и грабители мало чем поживились. Округ Ле-Герреро, столицей которого является Акапулько, — один из самых бедных в Мексике. Вполне понятно, что местные жители, лишенные всех земных благ, посягают на имущество туристов, швыряющих деньги направо и налево. Таково, по крайней мере, было мнение Жюли. Мы стали молча складывать разбросанные вещи, мысленно составляя печальный список похищенного. Но когда я с ужасом обнаружил пропажу новых ботиночек Люка, так любовно выбранных в Мехико, то решил, что это уже слишком и нужно срочно убираться из этого вертепа. Что мы и сделали, пустившись в путь еще засветло.

В самом факте путешествия с юга на север нет ровно ничего возвышенного, если, конечно, речь не идет о том, чтобы достичь северного полюса и водрузить там свое личное знамя. Мы себе такой цели не ставили. Нам и так предстоял долгий путь — несколько тысяч километров, притом что мы ползли со скоростью верблюжьего каравана, не быстрее. По прошествии времени мы полюбили нашу машину как члена семьи, более того, она стала для нас подобием матери. Мы путешествовали в ее чреве. Ели в ней, спали в ней, двигались вперед вместе с ней. Если она недомогала, нам тоже становилось плохо — это доказал печальный опыт аварии на дороге в Оахаку.

Люк не представлял себе другого дома. Каждый вечер я помогал ему взобраться в его «гнездышко», затевая игру в «трудное восхождение». Он рос и менялся день ото дня, и я с восторгом наблюдал за этой метаморфозой.

Я рассказывал ему историю, чей смысл он смутно угадывал по своим словам-фетишам: собака, лошадь, дом, мама, папа… Иногда он засыпал, не дослушав ее. Но разве это важно — узнать конец, ведь истории никогда не кончаются.

Люк стал ребенком-кочевником. Он считал наши постоянные переезды самым что ни на есть нормальным образом жизни. Когда мы становились где-нибудь лагерем, он знал, что это временная передышка. Жизнь для него означала странствие с одного места на другое, с перерывом на ночлег. Такими же кочевниками он считал всех людей и животных, которые встречались нам по пути. Их появление было отмечено печатью мимолетности, взять хотя бы встречу с Пятницей.

Мы расстались с Тихим океаном, решив подняться выше, на плато, где температура была более милосердна к путникам, особенно в ночное время. Наш маршрут пролегал мимо городов Толука, Морелья и Гвадалахара. Но мы больше нигде не останавливались надолго, разве только на берегу случайно встреченного озерца или реки, где можно было насладиться прохладой. Затем мы снова выехали на Тихоокеанское побережье в районе города Масатлан, расположенного под тропиком Рака; там мы планировали сесть на паром и перебраться через Калифорнийскую бухту к южной оконечности узкого полуострова, уходящего длинной косой далеко в море. Мы собирались пересечь эту пустынную, обдуваемую ветрами землю, чтобы добраться до Сан-Диего, пограничного калифорнийского города. Однако этого парома пришлось ждать два или три дня, пока нам не объявили, что его ремонтируют после аварий, случившихся во время последних рейсов.

Мы знали, что столкнемся в пути со страшным иссушающим зноем, и помнили, что в нашем трейлере нет кондиционера. Ехать по Мексиканской пустыне, где температура не опускается ниже сорока пяти градусов, без кондиционера, да еще с ребенком, — это же чистейшее безумие, сказали нам в Масатлане. Верно, жара обязывает, и мы изменили свой образ жизни, вставая теперь на рассвете, чтобы выезжать до наступления первых по-настоящему жарких утренних часов.

Мы по-прежнему держались океанского берега, благословляя редкие дуновения морского бриза, хоть чуточку освежавшего горячий воздух.

В Гуаймасе мы временно расстались с мексиканским побережьем, помахав на прощанье Тихому океану, который так долго радовал нас, и надеясь снова увидеть его в Калифорнии. Пустыня — это, по определению, выжженная, добела раскаленная солнцем местность. И мексиканская пустыня вполне соответствовала данному описанию. Мы знали, что она тянется, пренебрегая политическими границами, до самой Аризоны. Теперь мы ехали только три часа в день, с пяти до восьми утра. После чего устраивали привал в жидкой тени какого-нибудь колючего кактуса или рахитичного деревца. В Эрмосильо мы чуть не испеклись живьем. Люк много спал, Жюли каждые полчаса смачивала ему водой лицо или обтирала мокрой губкой. Он был так измучен жарой, что почти перестал говорить.

Наконец, мы, умирая от жажды, подъехали к Ногалесу, городку на границе Мексики и Америки; предыдущий печальный опыт общения с таможенниками заставлял нас опасаться самого худшего. К счастью, в тот момент американские пограничники намертво приклеились к телевизору: шла повторная трансляция футбольного матча, чей результат, судя по их воплям, был вопросом жизни и смерти. Кроме документов, они обследовали наш холодильник, который мы предусмотрительно опустошили заранее, помня, что никаким иностранным продуктам нет доступа на американскую территорию. Наблюдая за таможенниками, куда более снисходительными, чем их мексиканские коллеги, я подумал: эти наверняка оставили бы нам Пятницу, с документами или без них. От чего зависит жизнь собаки?! И вообще, от чего зависит любая жизнь?!

Жюли не терпелось попасть в какой-нибудь национальный парк, и она спросила у пограничников, есть ли здесь поблизости что-нибудь в этом роде. «Ну как же, конечно, есть — национальный парк Сагуаро, возле Тусона, — ответили ей, — примерно в шестидесяти милях отсюда». Итак, мы опять сменили километры на мили. А заодно снова услышали американскую речь. Зато пейзаж не изменился — каменистая пустыня Сонара тянулась до самого горизонта. Жюли сложила карту Мексики и достала американскую.

Мы, конечно, не надеялись найти в парке Сагуаро тень. Кактусы-канделябры ее почти не дают, а национальный парк был засажен исключительно ими. При виде этого пейзажа нас одолел дикий хохот, не очень-то уместный в восемь тридцать утра. Мы словно очутились в декорациях какого-то пошлого вестерна или в альбоме про Счастливчика Лаки [35]. В этом месте, ничуть не походившем на лагерную стоянку, мы оказались единственными посетителями. И поняли причину, когда взошедшее солнце начало сжигать все вокруг. Тогда мы укрылись в здешнем музее флоры и фауны, который обошли очень быстро, поскольку вся флора сводилась к кактусам, разнообразным, конечно, но одинаково колючим. Фауну же представляли несколько тарантулов и грызунов, которых в этой каменистой местности было крайне мало. Одни только змеи с экзотическими названиями rattlesnake, diamondsnake и kingsnake [36]свидетельствовали о том, что жизнь существует даже в бесплодных пустынях в виде этих ползучих тварей. Хотя смотреть было больше не на что, мы провели в этом музее целый день, ни на шаг не отходя от кондиционеров.

Вечером мы устроили себе душ из поливочного шланга. Вода, конечно, была теплая, как и всё, что таилось под раскаленными камнями. Мы обливались ею все втроем, такие одинокие, затерянные в этом чуждом мире, под бесстрастными взглядами кактусов-канделябров.

Во всем этом национальном парке, кроме нас, не было ни души, и неудивительно: здесь не требовалась армия садовников — кактусы вполне обходились без них. Впрочем, остальные служащие тоже дезертировали с рабочих мест, словно им грозила вселенская катастрофа. У входа в парк висел самодельный плакат, извещавший посетителей, что за однодневную стоянку нужно заплатить один доллар: просьба положить деньги в конверт и сунуть его в почтовый ящик. Так мы и сделали перед отъездом, охотно добавив свою лепту к здешней «сокровищнице». Было пять часов утра, и восходящее солнце уже рисовало у подножия канделябров длиннющие тени, прямые и изогнутые, которые причудливо переплетались на голых камнях.

Большой Каньон в Колорадо представляет в природе такой же феномен, как Венеция для цивилизации. О Венеции давно уже все сказано. И о Колорадо тоже давно все сказано. Они постоянно мелькают и в фильмах, и в глянцевых журналах. Они служат декорацией для рекламы автомобилей и дефиле высокой моды, одинаково пошлой. Однако стоит вам попасть в город Дожей и увидеть Большой канал, кварталы Джудекки, набережные Фондамента Нуове, как вы приходите в экстаз и любуетесь ими со слезами на глазах, задыхаясь от избытка красоты. То же самое вы испытываете, попадая на вершины Колорадо. Вы смотрите — и не верите своим глазам. Но здесь вы переживаете эмоции совсем иного рода, ибо Большой Каньон ни в коей мере не обязан своей красотой человеку. Так и чудится, что здешняя природа открывает перед вами свой предел, как будто земля в этом месте закончилась, расколовшись надвое, а над этой бездной простирается лишь такая же бездонная небесная пустота.

В красоте Колорадо есть некая безмерность, заставляющая поверить в существование Бога. Ибо это грандиозное зрелище, в силу своего величия превосходящее понимание, просто обязано иметь Создателя. Сколько обращений к вере произошло на краю этой пропасти? Думаю, ничего подобного нельзя сказать о Венеции, обязанной своим существованием человеку, хотя ее церкви возводились во славу Божию. В Венеции ваш трепет порожден боязнью, что эти дворцы, стоящие на воде, могут быть ею же поглощены. На краю Большого Каньона вас охватывает иной страх: вы чувствуете, что ваш путь подошел здесь к концу, и возврата не будет.

Едва выйдя из машины, я тоже ощутил этот страх. Я шел вдоль парапета, ограждающего людей от намерения уподобиться Икару, глядя вниз и не веря своим глазам, вконец ошеломленный, утративший способность к рассуждениям и дар речи. Но разве нужны слова там, где сказать нечего?! Какой эфемерной, смехотворно мелкой казалась человеческая жизнь перед лицом того, что должно было пережить нас на миллионы лет! Жюли, потрясенная не меньше, чем я, оторопело поглядывала на меня. А Люк, точно астронавт, высадившийся на Марс, поджидал на краю пропасти этой новой планеты, возникшей из небытия, появления новых существ, ее населяющих. Да и сам я, признаться, был в таком состоянии, что ничуть не удивился бы, увидев, как из трещины в скале выползают обитатели внеземной цивилизации, какие-нибудь чудища с мигающими лампочками вместо глаз, во множестве фигурирующие в научно-фантастических романах и фильмах.

Мы и мечтать не смели об остановке на фоне такого пейзажа. Обустроившись, мы снова застыли на месте все трое, вместе с зачарованным Люком, глядя, как под лучами заходящего солнца скалы меняют свой цвет от светло-охряного до темно-коричневого. Когда дневное светило исчезло за горными пиками, гигантским провалом завладели огромные тени, постепенно окутавшие его непроницаемой тьмой.

Нам не составило труда проснуться в пять часов утра: мы давно уже привыкли выезжать затемно, до наступления беспощадного зноя. Однако на этот раз мы встали рано с другой целью — увидеть восход солнца, полюбоваться игрой света на этих скалах. Все происходило очень медленно: сначала первые сполохи зари окрасили утесы в темные цвета — сочетание пурпурного, фиолетового и индиго. Трудно подобрать точное название этим оттенкам, настолько незаметно они менялись, скользя по стенам обрыва и не задерживаясь ни на миг. Когда же над гребнями каньона взошло солнце, их сменила целая симфония коричневых, потом желтых и красных тонов, властно изгнав на дно пропасти темные краски, неуловимые, как тени.

Мы поняли, что оставаться в этих волшебных местах больше двух-трех дней опасно: такой пейзаж мог навсегда отбить вкус к возвращению на обычную землю. Поэтому мы решили ехать дальше, поднявшись вверх по реке Колорадо до озера Пауэлл, что на границе со штатом Юта.

Направляясь к западу, мы увидели город, возникший перед нами подобно миражу. Поначалу при взгляде на Лас-Вегас трудно поверить, что это творение человеческих рук. Но потом приходит в голову, что он представляет собой квинтэссенцию людской фантазии, словно перед тем, как исчезнуть с лица земли, люди создали из всех компонентов своей цивилизации этот последний символ урбанизма, воплотив в нем характерные свойства человечества — манию величия, страсть к игре и наживе. И чудится, что, когда человека вычеркнут из списка обитателей планеты, Лас-Вегас будет по-прежнему сверкать всеми своими огнями и звенеть монетами своих «одноруких бандитов».

Измученные жарой, мы с вожделением мечтали о прохладных номерах с кондиционерами в отелях-казино, сплошной вереницей тянущихся вдоль Стрип-бульвара. Один из них, «Circus Circus», действительно имел форму цирка. Мы с трудом нашли стойку портье среди игровых автоматов. Нам предоставили номер 2776. Всего в отеле их было три тысячи. Город в городе. За несколько десятков долларов здесь можно было вступить в брак даже среди ночи, обвенчавшись в wedding chapel [37]. Жюли ужасно этого хотелось: «Почему бы и нет? Это займет всего несколько минут!» В игровом зале с высоким, как в шапито, потолком кипела лихорадочная деятельность; крупье в идеально сидящих фраках руководили игрой на манер свадебных распорядителей, пуская в ход колесо рулетки, раскладывая фишки на игровом поле, а потом сметая их в кучку одним движением руки, чтобы стереть бесследно, как мел с доски, воспоминание о законченной партии перед тем, как начать новую. Тишина была насыщена вздохами и шепотком, которыми крупье управляли взмахами руки точно дирижер оркестром.

И тут я обнаружил исчезновение Жюли. Куда же она подевалась — может, поднялась в номер, чтобы отдохнуть? Напрасно я искал ее глазами, осмелившись даже подойти к игровым столам. Никого похожего на Жюли там не было. Я взял Люка за руку, и мы уже направились к лифтам, как вдруг я увидел Жюли, которая во всю орудовала рукояткой игрового автомата. Она так увлеклась игрой, что даже не заметила нас с Люком; впившись глазами в бегущие картинки на экране автомата, она ловко, как завсегдатай игорного дома, совала правой рукой в щель двадцатипятицентовые монетки. И вздрогнула от неожиданности, когда Люк бросился к ней, громко дав понять о своем желании принять участие в этом развлечении. Жюли с сияющим видом обернулась ко мне и гордо продемонстрировала свою сумку, полную монет. «Гляди, сколько я выиграла! Если так пойдет и дальше, здесь можно будет прожить бесплатно!» И в этот момент, как бы подтверждая ее слова, автомат с грохотом высыпал наружу целую кучу мелочи.

Нам захотелось есть, и мы пошли в ресторан казино — гигантский зал с самообслуживанием, где можно было вдоволь набрать себе чего угодно: овощей, мяса, колбас, пасты, риса, салатов и винегретов, майонеза и кетчупа, сыров, фруктов и пирожных, мороженого и крема «шантийи», и посетители этим широко пользовались. На стене висел плакат с призывом к клиентам: «Набирайте себе, сколько хотите, но ничего не оставляйте на тарелках, пожалуйста!» Я думаю, одна только служба утилизации отходов в этом казино представляла собой настоящий завод и требовала целой армии уборщиков. Мы безропотно встали в длинную очередь, толкая перед собой переполненные подносы. Жюли изумленно поглядывала на меня, словно спрашивая, откуда свалилось все это изобилие: никогда еще мы не встречали столь плодородной пустыни, способной накормить до отвала огромные стада тучных голодающих. Она гордо вытащила из сумки пригоршню выигранных «четвертаков» и заплатила ими за еду. Кассирша кипела от ярости, пересчитывая монетки.

Волосы Люка начали завиваться золотыми колечками, как у херувимов с картин эпохи барокко. Наш Люк… Сидя в своем креслице на заднем сиденье машины, он весело щебетал, когда на заре мы выезжали из отеля, снова пускаясь в дорогу через пустыню. Мы с Жюли дивились этому неумолчному лепету, похожему на журчание ручейка, бегущего по камушкам. Люк изобретал для нас особый интонационный язык, который заполнял тишину, как заполняют ее репортеры в ожидании события, заставляющего себя ждать. «Вас приветствует радио ‘Люк’, сейчас мы расскажем вам о мире, хотя пока смотреть особенно не на что!» Люк оживлял пустыню одним лишь своим присутствием. И этого нам было достаточно, чтобы чувствовать себя абсолютно счастливыми.

Мы свернули с хайвэя № 95 на узкую дорогу, которая спускалась к югу. Пейзаж менялся на глазах: каменная россыпь постепенно становилась охряно-желтой, а вдали вставали утесы причудливых очертаний. Мы пересекали границу, разделяющую Неваду и Калифорнию. Вскоре дорожный указатель известил нас о том, что мы въезжаем в Долину Смерти. Это было грандиозное зрелище: красные, искрошенные ветром скалы вполне сгодились бы для натурных съемок вестерна, правда, без ковбоев с мустангами. Мы и впрямь не встретили здесь ни души.

Хотя не было еще и девяти утра, жара уже навалилась на нас всерьез. Я боялся останавливать машину: вдруг мне потом не удастся ее завести, и мы застрянем на месте, под беспощадно палящим солнцем. Люк давно уже спал, и мы едва слышали его тихое, прерывистое дыхание. Жюли то и дело вытирала лицо мокрой салфеткой. Я чувствовал, что ее мучит страх. Сам я пытался сохранять внешнее спокойствие, особенно, когда она меня спросила, откуда взялось это название, Долина Смерти. «Не знаю, — ответил я, — может, здесь просто меньше живых, чем в других местах». И в самом деле, если не считать двух-трех грузовиков, нам больше так никто и не встретился.

Мы оба вздохнули с облегчением, когда после двух часов езды, показавшихся вечностью, увидели щит, почти обесцвеченный солнцем и ветрами и гласивший: «Thank you for your visit!» [38]. Значит, мы, посетители, покидали (да еще как охотно!) Долину Смерти, вызывавшую столь незабываемые ощущения. Жюли тотчас приободрилась, а Люк возобновил свой журчащий монолог так, словно и не прерывал его. Его тоже мучила жажда. Впереди показалась кое-какая зелень, вначале робко произраставшая в виде колючего кустарника. Затем по сторонам дороги гордо выстроились пальмы, и тут мы сделали остановку, чтобы насладиться их тенью, как даром небесным.

Большие города дают о себе знать еще издали. Их можно распознать по густому облаку пыли, нависшему над домами. Лос-Анджелес не отступал от общего правила. Хайвэй № 15 расширился, разделился на множество полос, ведущих к развязкам, которые представляли собой какую-то сумасшедшую круговерть дорог под разными номерами, вливающихся затем в другие автострады, и все машины, прибывшие с севера, с юга, с востока, мчались по ним к этому гигантскому мегаполису. В отличие от Парижа, Рима или Нью-Йорка, Лос-Анджелес не пользуется популярностью у туристов. Его переплетения дорог служат лишь для того, чтобы ездить на работу, домой с работы и к местам развлечений. Человек без машины здесь нонсенс. Ходить пешком — безумие. Пешеход рискует угодить в тюрьму или в сумасшедший дом. Копы на своих машинах с мигалками наверняка загребут его, как загребают на улицах пьяных после ночной попойки. Если уподобить города родинкам на лице планеты, то Лос-Анджелес можно назвать шрамом.

Совершенно потеряв голову, мы метались по главным хайвэям, как шарик по полю флиппера. И когда, наконец, вдали блеснула спасительная синева океана, решили больше не упускать его из виду и, насколько возможно, держаться побережья, направляясь к северу. Нам хотелось только одного — поскорей выбраться из этого города. Конечно, потом мы будем жалеть, что не посетили его пестрые кварталы, населенные неграми и мексиканцами, которые, похоже, не скучают ни днем ни ночью. Но сейчас этот визит был нам не под силу.

— Я слышала, будто здешние жители запросто проезжают двадцать километров и больше, чтобы купить газету, — сказала Жюли; поистине, ей нет равных в искусстве разряжать атмосферу.

— Ах, вот откуда на шоссе столько машин! Если все эти водители едут за своими газетами, тираж «Los Angeles Post» должен побить все мировые рекорды. А, кстати, не купить ли и нам какую-нибудь газетку? Мы так давно их не читали!

И мы остановились, чтобы заправить машину и сделать покупки. У них было вино в свободной продаже — да здравствует Калифорния! Выйдя из супермаркета, я бегло просмотрел местную газету. На первой странице сиял улыбкой Джон Макинрой, который выиграл в тяжкой борьбе Уимблдонский турнир, положив конец безраздельному чемпионству Бьёрна, всегда мастерски отбивавшего мяч с задней линии корта, тогда как его противник, наоборот, не знал себе равных в игре у сетки[39]. На пятой странице некий журналист злобно критиковал правительство Моруа, назначенного Франсуа Миттераном (в его состав входили теперь четыре министра-коммуниста, в том числе министр транспорта) и сулил стране всяческие беды. По его словам, президент «впустил волка в овчарню», и теперь дни Атлантического альянса сочтены. Если уж коммунисту поручено решать транспортные проблемы НАТО, противостоящего силам Варшавского договора, писал он, значит, мир перевернулся с ног на голову. Госсекретарь США вызвал к себе посла Франции, чтобы выразить ему «крайнюю озабоченность этой ситуацией».

Солнце уже садилось, но нам не хватило духу забираться на холм Беверли-Хиллз в поисках гипотетического бульвара Сансет. На северо-западе города мы обнаружили стоянку возле пляжа и расположились там. Супружеская пара, оказавшаяся по соседству, подошла к нам поздороваться и задать традиционные вопросы: «Откуда вы? Куда едете? Сколько бензина потребляет ваш трейлер?» По правде говоря, мы и сами этого не знали. Поэтому я брякнул первое, что пришло в голову: «Twenty miles a gallon» [40]. Так мы научились считать в Америке. Похоже, мой ответ их удовлетворил.

Мы были вконец вымотаны. Жюли, доселе державшаяся молодцом, совсем обессилела и молча отправилась спать.

Я взял на руки Люка и подошел к океану. Уже совсем стемнело. В море на рейде стояло грузовое судно, вдали сиял огнями город, отражаясь в воде. Люк, убаюканный мерным рокотом волн, разбивавшихся о берег, заснул, уронив головенку мне на плечо. Я чувствовал, что его крошечный мозг отдыхает наконец после тяжких испытаний нашего переезда. Как он справлялся с огромной массой новых впечатлений? И удастся ли всем этим пустыням и океанам найти свое место в дальних закоулках его памяти, избежав забвения в напластованиях времени?

Шоссе № 1, которое тянется от Лос-Анджелеса до Сан-Франциско, было вполне достойно этой почетной цифры. Если допустить, что номера калифорнийских дорог распределяются от запада к востоку, то номер первый идеально соответствовал этой узкой асфальтовой ленте, вьющейся по самому краю континента. Вокруг не было ничего, кроме скал, пляжей и океана. После прямого шоссе, нацеленного в горизонт, как стрела, мы петляли по извилистой дороге туда-сю-да, то вверх, то вниз, тормозя на слишком крутых виражах, благо мотор наконец слегка ожил. Мы ехали с опущенными стеклами и, приближаясь к морю, с наслаждением вдыхали полной грудью соленый воздух. Жюли слегка порозовела. Люк вертел головой, обозревая пейзаж, менявшийся на каждом повороте.

Торопиться нам было некуда, и мы неспешно катили по шоссе № 1, любуясь мирными пейзажами. Однако нам не терпелось увидеть Надин и Жоржа, у которых мы должны были остановиться в Сан-Франциско. Особенно хотелось пожить в нормальном доме, с настоящей спальней, настоящей кроватью, настоящей ванной и туалетом — словом, со всеми удобствами. Мы рассчитывали пробыть у них несколько дней. Жюли только об этом и мечтала, и мне с большим трудом удалось уговорить ее заехать в долину Биг-Сур[41], куда мы попали после того, как буквально вскарабкались на вершину скалы, круто обрывавшейся в море. Место отличалось своеобразной, дикой красотой, в которую вносили свою лепту океан, утесы и растительность — хвойные деревья и заросли можжевельника. Все это великолепие обволакивал мягкий сумеречный свет. Люди приезжали издалека, чтобы обрести новые силы в этом месте, где все располагает к медитации, где «все струится и мерцает», как говорил Генри Миллер, который избрал его своим приютом, чтобы спастись от мира, бьющегося в конвульсиях, и умереть спокойно. В жизни любого человека рано или поздно наступает такой момент, когда он, устав таскать свое бренное тело из города в город, по дорогам, ведущим в никуда, решает «бросить якорь» в каком-нибудь тихом уголке, чтобы окончить там свои дни. Некоторые млекопитающие именно так и поступают. Вот и Генри Миллер, этот угрюмый медведь, устроил себе берлогу в Биг-Суре. У меня и Жюли была уйма времени в запасе, чтобы подыскать себе окончательную стоянку после выхода на пенсию. А до этого в нашей семье еще много чего произойдет. Я уж не говорю о Люке: у него-то все было предельно просто — целая жизнь впереди.

Перед нами простирался необъятный пляж, усеянный галькой и обломками скал. Подойти к океану можно было, только преодолев полосу этих каменных препятствий. Люк с удовольствием перелезал через валуны, огибая их только тогда, когда иной вариант был невозможен. Нужно сказать, что прямые маршруты пока что не очень ему удавались. Мы покинули пустыню, но и здесь, на пляже, тянувшемся между скалами и морем, снова очутились в полном одиночестве. Подойдя к пенной полосе прибоя, я забросил в воду несколько камешков, которые она поглотила с гулким плеском. Люк попытался сделать то же самое, но его камешки падали не дальше границы собственной тени. Нужно будет попозже научить его «пускать блинчики» по воде, лишь бы море было спокойно.

В Биг-Суре мы обнаружили телефонную кабинку, судя по ее виду, пострадавшую в беспощадной борьбе человека с природой. Мы с трудом открыли дверь, густо обвитую ползучей зеленью, втиснулись туда все втроем, и я позвонил Надин и Жоржу, чтобы сообщить о нашем скором набеге. Жюли сгорала от желания перемолвиться с Надин хоть несколькими словами на французском языке, которым она теперь пользовалась только в тесном семейном кругу. Но хозяев дома не оказалось, и мы записали на автоответчик свое послание, сказав, что нам не терпится увидеть их после долгих странствий. Жюли не могла скрыть беспокойства, упрекая себя, да и меня тоже, в легкомыслии. Вот уже три месяца, как мы не давали о себе знать нашим друзьям. Откуда же им было знать, что завтра мы собираемся заявиться к ним в гости с букетом цветов? «Привет, дорогие друзья, ах, какой приятный сюрприз!» Может быть, они уехали куда-нибудь в отпуск? А может, и вовсе собрали вещички и вернулись в Бельгию? Нет, сказал я, в этом случае они не оставили бы включенный автоответчик с просьбой наговаривать на него сообщения.

У Жюли опять начались подозрительные боли, и она мечтала лишь об одном — как можно дольше пожить в обыкновенном просторном доме. Теснота в нашем трейлере, каким бы уютным мы ни находили его в начале путешествия, стала нас тяготить, особенно по утрам и вечерам, когда приходилось вытаскивать и втаскивать назад вещи, чтобы превратить кухонный уголок в спальню или наоборот. Свободно ходить по дому из комнаты в комнату, принимать ванну, развешивать свои вещи в нормальном шкафу, подальше от кастрюль, — вот чего ей безумно хотелось. Желания иногда бывают настолько просты, что их даже сложно сформулировать, и Жюли с трудом подыскивала слова для обозначения самых элементарных вещей: кухня, спальня, ванная. Более того, она со смешком призналась мне, что готова смотреть всякие идиотские телепередачи: теперь ей ужасно не хватало сериалов вроде «Далласа» или «Спасатели Малибу». Она испытывала странное чувство оторванности от цивилизованного мира. Пустыни с их палящим зноем, которые мы пересекли на своей машине, прочно изолировали нас от остального человечества. Жюли даже боялась за Люка: не будет ли он впоследствии страдать от психических нарушений из-за того, что сейчас круглые сутки, день за днем, общается только с мамой и папой?

Я собрал деревянные обломки, выброшенные океаном на берег, развел костер и зажарил на огне свиные отбивные. Затем мы с Жюли расстелили одеяло прямо на песке и улеглись на него. Воздух еще хранил дневной жар, хотя уже стемнело. На небесном своде засияли созвездия, вернувшие себе знакомую конфигурацию. Звезды уже не были так скучены, они словно бы раздвинулись и наконец-то вздохнули с облегчением, как и Жюли, избавившись от тесноты.

Нам не составило труда найти дом Надин и Жоржа. Мы подъехали к нему в конце дня, после того как одолели множество крутых спусков и подъемов улиц Сан-Франциско. Люк хлопал в ладоши всякий раз, как машина стремглав катила вниз под горку или взмывала вверх, как на саночной трассе. Этот город в кольце воды, с его разноцветными домами, трамваями и почти европейской атмосферой, сразу понравился нам. Мне повезло — я припарковался как раз перед стоявшим на взгорке домом № 127, нашей желанной целью. Мы вышли из машины, с тревогой глядя на глухо закрытые ставни и уже предчувствуя, что хозяев дома нет. Что ж, если это подтвердится, мы поживем несколько дней в отеле, ожидая их возвращения. К створке входной двери был пришпилен конверт с нашей фамилией. Интересно, давно ли он тут висит? Чернила слегка выцвели, правда, в местном климате на это не требовалось много времени.

Хотя мы ничего не сообщали о себе Надин и Жоржу, они нас не забыли. Вот что значит настоящая дружба! Они писали, что уехали отдыхать в Йосемитский национальный парк, а ключи оставили у соседей. «Располагайтесь и чувствуйте себя как дома!» — этими словами заканчивалось их послание, к которому был приложен план их стоянки в национальном парке, на тот случай, если мы захотим их там навестить. Парк находился в ста восьмидесяти милях от Сан-Франциско.

Соседи — супружеская пара по фамилии Дрюмон — отдали нам ключи, пожелав приятно провести время. Комплект был куда менее внушительным, чем связка от нью-йоркской квартиры: всего пара вполне банальных ключей фирмы «Yale». Обнаружив на улице наш желтый фургон, они пришли в умиление, словно увидели перед собой игрушечный автомобильчик, заглянули внутрь и выразили желание осмотреть все досконально. Жюли обещала им провести эту «экскурсию», как только мы устроимся. Господин Дрюмон проверил, хорошо ли я закрепил ручной тормоз, сказав, что если наша «игрушка» скатится вниз по склону, то даст он за нее недорого.

Бывают дома, чей внешний вид не позволяет угадать размеры их внутренних помещений. Переступив порог, мы оказались в огромной комнате, обшитой деревянными панелями, высотой в два этажа и с галереей, идущей по всему ее периметру. Когда мы распахнули ставни, из окон открылся потрясающий вид на бухту. Жюли обследовала другие комнаты и стенные шкафы, то и дело восхищенно вскрикивая, как ребенок при виде новогодней елки. «Ну что ж, — сказала она наконец, падая в глубокое кресло, — мы, кажется, не напрасно проехали тысячи километров, раз очутились в таком волшебном месте; оно того стоило!»

Мы перенесли свой багаж в дом с помощью Дрюмонов, которым доставили большое удовольствие, позволив осмотреть наше жилище на колесах. Жюли не пожалела времени, чтобы продемонстрировать им весь интерьер: раковину, газовую плиту, раскладную кровать и гнездышко Люка под крышей. «Мы о таком мечтали всю свою жизнь!» — признались они, добавив, что так и не смогли осуществить эту мечту.

— Ну ничего, еще не вечер! — утешила их Жюли напоследок.

Вечером, ужиная пастой и баклажанами, найденными в хозяйском холодильнике, мы с вожделением думали только об одном — как прекрасно выспимся на широкой кровати, ожидавшей нас в спальне. Мы совсем выбились из сил. И вот именно в этот миг блаженного покоя Люк устроил нам один из своих знаменитых скандалов, секретом которых владел в совершенстве. Уж он-то никак не желал ночевать в комнате, смежной с нашей, его даже не соблазнила стоявшая там раскладушка на колесиках. «Нееет!» — вопил он так отчаянно, словно его резали: он твердо решил спать в СВОЕЙ постели и в СВОЕМ доме. По прошлому опыту мы уже знали, что проиграем это сражение: есть такие баталии, которые ведутся только для проформы. Выдержав целый час истошного крика, обрекавшего на фиаско нашу мечту о мирном отдыхе, которую мы лелеяли с момента приезда, я понял, что пора капитулировать, то есть уложить Люка в машине. Я раздраженно выдернул его из кровати под тревожным взглядом Жюли (которая, однако, не остановила меня), крадучись, точно разбойник под покровом ночи, принес в трейлер и уложил в «гнездышко» под крышей. Люк больше не плакал, но когда я поцеловал его в лобик, то услышал слабые всхлипы — дыхание утомленного воина, добывшего победу в тяжком бою.

Вернувшись к Жюли, я застал ее в расстроенных чувствах: она корила себя за молчаливое согласие на этот злодейский акт. Оставить ребенка, которому нет еще и двух лет, одного в машине, на крутом спуске улицы незнакомого города — это не шутка. «А что, если наши действия подпадают под какую-ни-будь статью уголовного кодекса?» — спросила она меня. «Бельгийского или американского?» — парировал я.

И мы заснули как убитые, больше ни о чем не думая. Однако довольно скоро наш сон был прерван. В два часа ночи нас вдруг разбудил громкий звонок в дверь. Я в панике соскочил с кровати, торопливо накинул халат Джорджа и побежал открывать. На крыльце стояли Дрюмоны; куда только делись их вчерашние приветливые мины: теперь они буквально испепеляли меня гневными взглядами. «Your child is crying in the car» [42], — хором отчеканили они. Ко мне подбежала Жюли, также поспешно надевшая хозяйкин халат, и мы бросились к трейлеру. Люк и в самом деле надрывно кричал на всю улицу. Я осторожно приоткрыл дверь машины и увидел нашего ребенка, корчившегося на полу. Он упал со своего ложа, с высоты двух метров, и приземлился на одеяла, к счастью, оставленные как раз под его постелью. Жюли схватила Люка на руки, прижала к груди. На его личике не было никаких следов крови, гибкие ножки целы, очаровательные пухлые ручонки сгибались нормально. Тем не менее он продолжал рыдать: еще бы, ведь ему довелось испытать первый страх в своей даже еще не двухлетней жизни, ужас полного одиночества и заброшенности. Дрюмоны не проявляли никакого сочувствия, наоборот, в их глазах читалось суровое осуждение. Сомневаться не приходилось: они считали нас убийцами, хуже того, детоубийцами. Не сказав нам ни слова, они ретировались, и мы услышали резкий щелчок их замка, зловещий, как скрежет ключа в тюремной двери.

Мы уложили Люка в нашей спальне и долго глядели на него. Наконец, он уснул, лежа на спине, сжимая кулачки и громко дыша приоткрытым ртом. Не помню, сколько времени простояли мы над раскладушкой, чутко вслушиваясь в ритм его дыхания. Страшно было подумать, что этот малыш — самое дорогое, что было у нас в жизни, — едва не погиб из-за нашего преступного легкомыслия. На чем же держится человеческое существование? — раздумывали мы оба, не сговариваясь. Судя по всему, на одной тоненькой нити, как нам только что доказал этот ужасный опыт.

Было уже позднее утро, а мы еще крепко спали, когда нас внезапно вырвал из забытья звонок у входной двери. Этот пронзительный звонок, который я еще вчера собирался отключить, разнесся по всему дому. Сначала мы подумали: это наверняка Дрюмоны. Кто же еще знает о нашем пребывании в этих местах? И кому придет в голову беспокоить нас в такое раннее время? Мы облачились в хозяйские халаты, точно в боевые доспехи. За дверью ждали двое полицейских в безупречных синих мундирах. С револьверами и наручниками у пояса. Это зрелище могло бы вызвать во мне священный трепет, если бы не общеизвестная изысканная репутация местных служителей закона, весьма толерантных к гомосексуалистам, которые в Сан-Франциско — и это все знают — могут целоваться взасос прямо посреди улицы, на глазах у копов, не опасаясь задержания.

Они начали с требования предъявить паспорт и документы на машину. Задав стандартные вопросы о цели нашего путешествия и спросив, на каких основаниях мы заняли дом Бастенов в их отсутствие, они перешли к тому, что назвали «событиями минувшей ночи». И начали формулировать, одно за другим, свои обвинения: отсутствие надлежащего надзора за ребенком, пренебрежение родительскими обязанностями, и прочее, и прочее, смысл которых мы улавливали с трудом, понимая только одно: все они далеко небезобидны. Мы мысленно проклинали Дрюмонов, которые нас заложили. Я счел за лучшее сразу покаяться, но при этом намекнул на смягчающие обстоятельства. Собравшись с духом, я предложил копам сесть и пустился в описание наших странствий через пустыни, в трейлере без кондиционера, с ребенком на грани обезвоживания, спавшим на кушетке под крышей трейлера, который стал для него родным домом. Прибыв в Сан-Франциско совершенно без сил, мы не нашли в себе достаточной решимости — что правда, то правда, этот упрек вполне справедлив! — заставить Люка провести ночь с нами в доме. Копы слушали мою историю, как приключенческий роман, изумленно разинув рты; еще немного, и они расплакались бы от жалости. Один из них что-то записывал в блокноте. Второй время от времени задавал вопросы, в полном ужасе от нашего легкомыслия. В конце концов, первый — похоже, старший по званию — вынул визитку и вручил ее нам с настоятельной просьбой вызывать полицию Сан-Франциско, если возникнет хоть какая-то, пусть даже мелкая проблема. «И главное, — настойчиво повторил он, — делайте это сразу, пока не поздно. Безопасность — дело серьезное, не стоит рисковать понапрасну».

Мы еще минутку постояли на пороге дома, после того как полицейские отбыли, отвергнув мое предложение пропустить стаканчик. «На службе — никогда!» — дружно ответили они и уехали, пожелав нам удачного путешествия. Тут я заметил чету Дрюмонов, которые исподтишка наблюдали за этой сценой из своего окна, наверняка проклиная городскую полицию, оставившую на свободе злодеев (никак не меньше!), застигнутых на месте преступления.

Мы осмотрели Сан-Франциско, хотя настроение наше было изрядно подпорчено. Зато Люк быстро обретал утраченный вкус к жизни. Сидя в трамвае на коленях у Жюли, он хлопал в ладоши всякий раз, как чернокожий водитель дергал за ручку звонка перед тем, как подняться вверх по Пауэлл-стрит, а потом ухнуть вниз, точно на американских горках. Маленькие дети обладают свойством легко переворачивать страницу, которое мы, взрослые, с годами утрачиваем. Едва осушив слезы, они вновь готовы весело улыбаться и вступать в схватку с жизнью. Вот и еще одно свидетельство того, что из всех категорий времени им знакомо только настоящее.

Мы ели жареную рыбу на террасе портового ресторана. Да-да, в Сан-Франциско имелись рестораны с открытыми террасами, где можно было выпить вина из настоящего бокала. Вот чудеса-то! Нам хотелось кричать об этом на весь свет. Вы только представьте себе: на карте Соединенных Штатов есть крошечная точка, обозначающая город, где картонные или пластиковые стаканчики не имеют права на существование! Сев на катерок, мы посетили Алькатрас — тюрьму на острове в окружении морских волн, где некогда томились всеми забытые узники. А нынче ее камеры превращены в музей тюремной архитектуры.

Затем мы прогулялись по набережной вдоль бухты и увидели маяк на вершине дюны, как будто нарочно созданный для кисти Эдварда Хоппера [43], если только его не построили по мотивам одной из его картин. Мы полюбовались разноцветными деревянными домиками на сваях в тихом уголке бухты. Жизнь на воде: кто из нас не мечтал об этом?! При одном виде этой деревушки Жюли снова затосковала о Венеции. Побродили мы и по Чайна-тауну. Здесь все было яркое, пестрое; над дверями ресторанов висели изображения драконов и лакированных уток. А вот японский квартал был далеко не так весел, там главенствовали всего два цвета — черный и белый.

Но стоило нам вернуться к вечеру домой, как стало сильно не по себе от ощущения, что за нами неотступно следят две пары зорких глаз и что о каждом нашем жесте, о каждом шаге соседи регулярно докладывают полиции. Кто знает, может, они занимались слежкой, даже когда мы ездили по городу? Это ведь характерно для тоталитарных режимов — шпионить за соседями и заниматься взаимным доносительством. В результате любые подозрительные действия тут же становятся известны секретным службам. Постоянно жить под таким «колпаком» — поистине невиданное дело в стране, которую мы доселе считали оплотом свободы!

Вот почему мы приняли решение, которое напрашивалось само собой: пробыв всего два дня в этом городе, который нам так понравился, сбежать отсюда как можно скорее и встретиться с нашими друзьями на лоне природы, вдали от чужих глаз. Нам даже в голову не пришло отдавать Дрюмонам ключи от дома. А ведь они наверняка ждали этого, затаившись у своего окна и не упуская ни одной подробности наших приготовлений к отъезду. Интересно, записывали ли они все до мелочей? И составят ли подробный рапорт для полиции?

Люк пришел в восторг, снова услышав знакомый убаюкивающий рокот мотора нашего «фольксвагена», под который было так приятно засыпать. Не успели мы миновать Золотые ворота, как он уже задремал, тогда как над нами витал призрак Ким Новак в «Головокружении» [44], повергнув меня и Жюли в мечтательную задумчивость.

Огромные размеры Йосемитского национального парка бросались в глаза при первом же взгляде на карту. Казалось, эта гористая, заросшая лесами местность куда больше любой из бельгийских провинций. И разыскать кого-то в назначенном месте этого парка — задачка не из легких. Согласно указаниям Жоржа, мы должны были въехать в парк через западный вход, Big Oak flat entrance[45]. Оттуда недалеко до Hodgdon Meadow[46], где находится их стоянка. Путь к ней укажут стрелки. Там они и будут нас ждать.

Жорж был заядлым спортсменом: зимой — горные лыжи, летом — альпинизм, а теннис круглый год. И в каждом виде спорта он достигал безупречного владения техникой. На теннисном корте его «свечи» приводили противника в отчаяние, на горных трассах он не знал себе равных в слаломе. Люди из окружения Жоржа давно уже не надеялись его превзойти. Жюли боялась, что он и нас потащит в свои опасные походы. «Во всяком случае, на меня не рассчитывай! — предупредила она. — Я с Жоржем ни в какие горы не пойду». И напомнила мне, что нужно соблюдать осторожность, главным образом в отношении Люка: он уже получил свою долю бурных переживаний. Проштудировав путеводитель, Жюли сообщила мне, что в Йосемитском национальном парке полно медведей, «отнюдь не таких добродушных, как диснеевские медвежата». Туристам рекомендовалось не оставлять никаких продуктов возле стоянок, особенно на ночь, ибо прожорливость здешних медведей уже вошла в поговорку. Также им советовали приобрести bear cans — герметические контейнеры для пищи, открывавшиеся только с помощью отвертки, на что даже очень голодный медведь никак не способен. Вообще наш путеводитель по США изобиловал всевозможными советами и предостережениями, большинство из которых относилось к животным.

Ходждонский луг, скрытый от глаз пышными кронами сосен, оказался на холме, над долиной реки Мерсед. Надин и Жорж устроили стоянку на лесной опушке. Надин сидела и чистила овощи, как вдруг увидела нас. Я до сих пор помню ее изумленный, недоверчивый взгляд. Миг спустя она вскочила, молча подбежала к нам и бросилась в объятия Жюли, а потом и в мои. «Не может быть, не может быть!» — твердила она со слезами на глазах, схватив на руки нашего Люка, очаровашку Люка, которого никогда еще не видела. Затем подозвала двух своих дочек, игравших неподалеку, и велела им поздороваться. Шестилетняя Жюстина не забыла нас. А четырехлетняя Мари совсем ничего не помнила, даже наше прощание в аэропорту Завентам, где мы два года назад провожали их в Америку. Девочки тут же завладели Люком и потащили его к трейлеру.

Как раз в этот момент перед нами и предстал Жорж в тренировочном костюме, весь в поту. Он только что совершил десятикилометровый забег, который пролегал, как мы могли заметить, отнюдь не по равнине. «Здесь такой рельеф, что только держись! — объявил он, еще не успев отдышаться. — Перепады от шестисот метров до трех тысяч девятисот шестидесяти. Но мы не жалуемся!» — заключил он, простирая руки к горам и долинам вокруг нас. Местность и в самом деле отличалась такой красотой, что просто дух захватывало. Он обнял нас, сердечно, но без лишних эмоций и без особого удивления от встречи здесь, в самом сердце Сьерры-Невады, хотя последний раз мы виделись на плоской бельгийской земле, в восьми или десяти тысячах километров отсюда. Главной чертой Жоржа была сдержанность во всем, включая собственные чувства. Всякий феномен имел для него свое логическое объяснение. Таким образом, наш неожиданный приезд в горы тоже был не случаен, а явился конечным звеном в цепи организованных событий, как-то: путешествие по Америке, в частности, по Калифорнии, а затем прибытие на место, указанное в записке, оставленной на двери их дома.

Словом, полная противоположность Надин, которая не переставала ахать, охать и восклицать: «Просто невероятно! Какое счастье! Глазам своим не верю!» Должен признаться, что в юности питал к ней нежные чувства, и было это в ту пору, когда мы оба учились в Школе политических наук. Я хорошо помню аудиторию, где мы сидели, золотистые волосы Надин, рассыпанные по красному свитеру, ее веселую болтовню с соседями перед началом лекции. Позже, когда мы уже были знакомы, у меня всякий раз слегка учащалось сердцебиение при встрече и разговоре с ней даже на самые банальные темы. Иногда я брал ее за руку или обнимал за плечи, но она не усматривала в этом никаких признаков любви. Мне же любовь казалась слишком бурным чувством, несоразмерным с ее мягкой, нежной натурой. Зато когда я встретил Жюли, все пошло совсем иначе: горизонтальное положение, сопровождаемое всякого рода неистовствами, очень скоро показалось нам единственным способом выразить нашу обоюдную страсть.

Мы наскоро состряпали ужин из общих запасов. Вечер был посвящен в основном рассказу о нашем приключении в Сан-Франциско. Действия четы Дрюмонов поразили Надин, она даже представить себе не могла, что они способны на такие гадости: всегда приветливо здоровались, мило улыбались и были готовы оказать любую услугу. Неужели все это было притворством, чтобы легче шпионить за своими соседями? Вот и доверяй после этого людям!

Жорж поинтересовался нашими дальнейшими планами. Мы с Жюли переглянулись так, словно он говорил на незнакомом языке. Какие еще планы… нет у нас никаких планов и никогда не было, даже в самом начале путешествия, ведь не назовешь же планом намерение плыть по течению. Сам Жорж запланировал на завтра восхождение на Half Dome. Гора была хорошо видна с нашего места и действительно имела форму полукупола; эта каменная громада, гладкая, как отполированный мрамор, выглядела абсолютно неприступной для любого, даже титулованного альпиниста, который вздумал бы помериться с ней силами. «С помощью крючьев, вбитых в камень, на нее вполне можно взобраться, но не волнуйтесь, я не сумасшедший и не собираюсь принуждать вас к такому подвигу. На вершину ведет и другой путь — по ступеням, выбитым в скале; туда поднимаются, держась за канат. Я предлагаю вам выйти на заре и назначаю встречу наверху. Оттуда открывается замечательный вид на каньон и водопады. Вы будете просто потрясены», — сказал он. Да, что касается планов, у него они выглядели вполне определенными. Подъем должен был занять от шести до семи часов. «Между прочим, с вершины нужно еще и спуститься», — возразила Жюли, которая не имела ни малейшего желания участвовать в этой авантюре. Она предпочитала осмотреть гигантские секвойи, чей древний возраст и необъятные размеры восхвалял ее путеводитель. Мы сразу поняли, что Жорж не намерен отказываться от своего замысла, тем более что он уже встал из-за стола и начал проверять альпинистское снаряжение: скальные крючья, жумары, карабины [47], веревки, которые он осматривал и ощупывал особенно внимательно. Что касается меня, я колебался: даже «цивилизованный» подъем на Half Dome был мне не по душе. А когда Жюли дала понять, что Люка она со мной не отпустит, я и вовсе отказался, сославшись на усталость. Не могу сказать, что Жорж был очень уж разочарован. В результате мы решили разделиться на две группы: первая состояла из Жоржа, вторая из всех остальных членов племени.

Кстати, а куда подевались наши детишки? Что-то давно их не было видно. И в фургоне стояла подозрительная тишина. Надин окликнула Жюстину и Мари. Ответа не последовало, и она решила пойти взглянуть, чем они заняты. Через несколько минут она вернулась, с трудом сдерживая хохот. Оказалось, девочки раздели Люка догола, уложили на сиденье и старательно изучали его анатомию. Особенно их заинтересовал маленький «краник» Люка — этот странный отросток, коего природа лишила их самих. Они вертели его и так и сяк, в ожидании неизвестно чего, может, какого-нибудь чуда. Люк переносил эти манипуляции с невозмутимостью буддийского монаха. Слушая рассказ Надин, я вспоминал картину Рембрандта «Урок анатомии», где вокруг вскрытого тела в почтительном молчании стоят ученики, слушая пояснения мэтра.

Когда родители заставали нас в детстве за игрой «в доктора», мы испытывали жгучее чувство стыда. И после сурового выговора спешили убраться куда-нибудь подальше, подобно арестованным преступникам, которые прячут лица, проходя сквозь толпу негодующих сограждан. Наверное, так оно и будет всегда, до скончания века, если жить среди людей типа Дрюмонов. Зато наша малолетняя троица ничуть не считала себя виноватой в нарушении приличий, они вернулись в семейный круг как ни в чем не бывало с широкими улыбками. Люк бросился в объятия Жюли, он явно нуждался в передышке после столь утомительного и подробного обследования. Жюстина и Мари предложили отцу помочь с разборкой крючьев, жумаров и карабинов: мне кажется, они считали их таинственными орудиями пытки, которую, скрываясь от посторонних глаз, претерпевал их отец, когда подвешивал себя к каменному боку горы.

Солнце уже скрылось за верхушкой Half Dome, обрызгав ее напоследок багровыми сполохами и разрисовав скалу огненными узорами. Мы наблюдали стоя, как тени заволакивают гору, как она медленно тает в ночном мраке. Теперь и нам, людям, пора было отходить ко сну, что мы и сделали инстинктивно, даже не взглянув на часы. Отныне нам указывали время не часы, а ход светил.

К тому моменту, как мы проснулись, Жорж давно уже покинул лагерь. Рассвет, видимо, был его излюбленной порой для начала действий. Мы сели завтракать, представляя себе, как он висит где-нибудь на скале, вжимаясь в камень, нашаривая в нем впадинки для рук, ища выступы для ног. Надин не очень-то нравились эти одиночные эскапады.

Затем и мы, в свой черед, отправились на экскурсию; Жюли и Надин позаботились о том, чтобы взять все необходимое: воду, продукты для пикника, карту, компас, бинокль… Никогда еще в наш «автодом» не набивалось столько народу. Детишки, сидевшие сзади, были в полном восторге. Мотор закряхтел, когда наш «фольксваген» начал взбираться вверх по серпантину. «Вот он, ледник Пойнт!»[48] — сказала Надин, указав на пик, уходивший в небо на головокружительную высоту; его-то она и выбрала целью нашей прогулки. После часового подъема, проделанного с черепашьей скоростью, мы вышли из машины на стоянке, где уже были припаркованы три крутых вездехода — куда до них нашему старичку. Жюли и Надин взяли по рюкзаку, я посадил Люка на плечи. Возбуждение, вызванное предотъездной суматохой, слегка улеглось. На этой высоте растительности почти не было видно. Даже слов — и тех стало не хватать. Глубокое безмолвие нарушал только звук наших шагов по крутой каменистой тропе. Для Мари и Жюстины это было далеко не первое восхождение, и они уже хорошо знали, куда и как ставить ноги в спортивных ботиночках. Путь был аккуратно размечен вешками. Атмосфера слегка разрядилась, когда мы дошли до насыпной площадки, где Надин и предложила сделать привал. Пикник на такой высоте, с великолепным обзором долины, лежавшей далеко внизу, — в этом было что-то фантастическое. Люк установил новый рекорд в своей жизни. «Уже совсем недалеко», — сказала Надин, стараясь успокоить Жюли, проявлявшую легкие признаки усталости. И в самом деле, к середине дня мы достигли цели нашего похода — ледника.

С этого скалистого утеса, высотой примерно в тысячу метров, можно было с трудом различить в глубине долины реку, змеившуюся между взгорками. Всюду, куда ни глянь, бурные водопады, срываясь с горы, разбивались о камни сотнями метров ниже. «Здешние водопады самые высокие в этом парке», — пояснила Надин. Мы провели на этой крыше мира несколько часов, любуясь волшебным пейзажем. Надин рассказывала детям, что в лесах на склонах горы обитают медведи, олени, сурки, в общем, самое разнообразное зверье, скрытое от людских глаз. Люк слушал ее как зачарованный, пытаясь разгадать тайну лесного мира, лежавшего внизу, у него под ногами. Наконец, мы молча начали спускаться обратно, щуря глаза, утомленные слепящим горным светом.

Машина, как всегда, вела себя при спуске намного бодрее. Надин попросила меня остановиться на площадке, откуда был хорошо виден передний склон Half Dome. Посмотрев в бинокль, мы разглядели двух поднимавшихся в связке альпинистов с широко расставленными руками и ногами, словно их распяли на этой «стенке», безнадежно гладкой и отвесной, где они тщетно искали опору, как жертвы на кресте — спасения. Огромное расстояние не позволяло разглядеть их лица даже в мощный бинокль. Но один из них наверняка был Жорж: Надин распознала его по красной майке. У нас холодок пробежал по спине. А Мари и Жюстина никак не отреагировали на это зрелище: казалось, оно ничуть их не обеспокоило.

Надин собиралась показать нам секвойи — гигантские секвойи, которым было две тысячи лет или даже больше, как объяснила она детям: «Их стволы настолько огромны, что в дупле можно укрыться, как в доме. Вы только представьте себе: эти деревья — ровесники всей нашей эры, их рождение могло совпасть с рождением Иисуса Христа!» Я уловил тревогу в глазах Надин: мне показалось, что она, как и я, думает сейчас о Жорже, висящем сейчас где-то на склоне в позе распятого. Однако Надин быстро овладела собой. «Уже поздновато ехать к секвойям, — сказала она, — нам лучше вернуться в лагерь до наступления темноты».

Хотя на нашей стоянке ровно ничего не изменилось, над ней нависло тяжкое уныние. Мы больше не осмеливались глядеть на гору, грозившую неведомыми опасностями. Я предложил детям развести костер и приготовить на нем ужин. Каждый из них собрал и принес охапку хвороста, включая Люка, который давно освоил эту процедуру. В тот момент, когда первые ветки занимались гудящим огнем, мы услышали глухой рокот моторов в небе, и вскоре увидели вертолет, круживший над Half Dome. Вскочив на ноги, мы следили за его полетом. Место действия было слишком далеко, и даже в бинокль невозможно было разглядеть, что происходит. Все мы, если не считать Люка, подумали об одном и том же: там, наверху, разворачивается операция по спасению попавших в беду альпинистов. Страшно было подумать, что кто-то из них упал с такой головокружительной высоты. Жюли схватила Надин за руку. Вертолет неподвижно завис над вершиной горы. Наверное, в этот момент из него спускали канат с люлькой. Спасение нужно было провести как можно быстрее, пока не стемнело. Из вертолета вырвался яркий луч прожектора, осветивший скалу, которая уже тонула в вечерних тенях.

И тут произошли одновременно две сцены, как может быть только в кино: вертолет взмыл в небо и улетел, описав безупречную дугу над горой, а в лагерь ворвалась, известив о своем прибытии рокотом мотора и ярким светом фар, машина, из которой выпрыгнул Жорж в своем альпинистском облачении, живой и невредимый. Надин бросилась в его объятия, еле сдерживая рыдания; к ним подбежали и Мари с Жюстиной, заливаясь горючими слезами. Жорж быстро понял причину их бурного волнения. «Сюда регулярно являются, — объяснил он нам, — всякие безмозглые покорители вершин, не имеющие никакого опыта и хорошего снаряжения. Как правило, это кончается весьма внушительным счетом от службы спасения».

Странная атмосфера царила у нас за ужином: мы молча сидели у костра, глядя на языки пламени; так обычно бодрствуют у смертного ложа, при свечах, оплакивая покойника. Слава Богу, Жорж был здесь, рядом, и даже пытался развеселить нашу приунывшую компанию. Ему ни разу не случалось стать жертвой несчастного случая или хотя бы подвергнуться ка-кой-то опасности. По его словам, он никогда ничем не рисковал. Но тот факт, что мы предположили, пусть даже на короткое время, возможность его гибели, делало его присутствие среди нас почти нереальным, как будто сама жизнь была всего лишь несчастным случаем, который длится бесконечно. И Жорж неожиданно для себя осознал, что быть одновременно присутствующим и отсутствующим, ей-богу, совсем неплохо: катастрофа, показавшаяся возможной и не сбывшаяся, имеет то преимущество, что пробуждает чувства близких людей, так сказать, возрождает пламя, если оно начало угасать.

Жорж, единственный, кто был расположен к беседе, спросил, что нового в Бельгии, на его дорогой родине, которую они покинули два года назад. Не знаю, почему он задал этот вопрос, не такой уж волнующий, именно мне. Я коротко перечислил последние события: государственную реформу, находившуюся в самом разгаре; только что благополучно похороненный пакт Эгмонта[49]; правительственные конклавы, собиравшиеся по ночам, чтобы наутро разродиться компромиссами, носящими имена замков, где их выработали, или святых-покровителей этих ночных оргий; спекуляцию недвижимостью в Брюсселе, уничтожившую, с благословения все тех же министров, целые городские кварталы, несмотря на протесты их обитателей; махинации крупных воротил бизнеса в Льеже и Шарлеруа, живущих по законам своего воровского сообщества; скандал с неким валлонским министром, чье имя фигурировало в грязной афере с фальшивыми чеками, поддельными картинами и таинственной стюардессой, и так далее… «В общем, ничего нового!» — со вздохом заключил Жорж. «Да нет, одна большая новость у нас есть», — возразил я, повернувшись к Жюли.

— У нашего Люка, — сказала она нерешительно, — скоро появится братик или сестричка.

— Неужели правда? — ахнула Надин.

— Да, я беременна. Пока это незаметно, но, поверь, я уже ощущаю кое-что, как, например, сегодня вечером…

— Ну что ж ты раньше молчала?! — воскликнула Надин, крепко обняв Жюли.

И тотчас сообщила эту новость Мари и Жюстине. Все трое были несказанно рады. «Жаль, нет шампанского, мы бы отметили это событие», — сказал Жорж. И он предложил всем нам, включая детей, которые не заставили себя упрашивать, лечь наземь и посмотреть в ночное небо. Вскоре над поляной воцарилось молчание; наши взгляды были прикованы к небесному своду, который падающие звезды расцвечивали ярким фейерверком. Казалось, небо тоже ликует, приветствуя на свой лад воскрешение нашего альпиниста и присутствие среди нас существа, которое пока еще не явилось на свет божий.

Ночью Жюли дважды вставала, чтобы принять дафальган. «Боли в животе по ночам особенно нестерпимы», — сказала она мне на рассвете; от недосыпания у нее залегли тени под глазами. Мы решили, что разумнее всего прямо с утра выехать из лагеря в ближайший город, чтобы проконсультироваться с врачом. Однако Надин советовала Жюли остаться здесь еще на два-три дня и спокойно полежать. Тогда она почувствует себя лучше. И Надин вспомнила о двух своих беременностях: последние месяцы она оба раза провела в постели, опасаясь выкидыша. Но горы действовали на Жюли не особенно успокаивающе. Она предпочитала океан, где сможет опять подышать морским воздухом.

Прощание было коротким. Нас заставили пообещать, что мы не забудем внести семью Бастенов в список тех, кого известим о рождении малыша. Я поклялся, что, в любом случае, не спутаю их адрес с адресом Дрюмонов. Мари и Жюстина усадили своего приятеля Люка на заднее сиденье машины, которое два дня назад послужило им лабораторией для анатомических изысканий. Люк махал обеими руками, прощаясь с новыми друзьями. Надин сердечно обняла Жюли, напомнив, что ей нужен абсолютный покой. Да и мне шепнула на ухо: «Будь осторожен и, главное, заботься о ней!» Жорж стоял поодаль, наблюдая за этой сценой. Чувствовалось, что даже он, который всегда скрывал свои эмоции, сейчас взволнован не меньше всех остальных.

Итак, мы направились в сторону Сан-Франциско, обогнув его с севера. Жюли заснула и открыла глаза лишь к тому времени, когда мы приблизились к океану. Она глубоко вдыхала морской воздух через открытое окно, чтобы насытить кислородом зародыша. Я ехал по узкой дороге, идущей вдоль берега. Мы сделали остановку на берегу Бодега-Бей.

Вспомнив наставления Надин, Жюли прилегла отдохнуть, а я посадил Люка на плечи, чтобы обойти бухту. Небо заволокло облаками, легкий ветерок, налетая с океана, осыпа?л нас соленой водяной пылью. Именно этот пейзаж Хичкок выбрал для натурных съемок своих «Птиц»[50]. Трудно было представить, что Бодега-Бей послужила декорацией для жутких сцен этой картины. В кино все можно внушить через образ и звук. Но зрителю «Птиц» достаточно было бы вдохнуть, как нам сейчас, этот воздух, насыщенный йодом и мелкими брызгами, чтобы мрачная, пугающая атмосфера фильма тотчас развеялась. Люк, взбодренный морским воздухом, снова завел свой нескончаемый монолог. К кому он обращал его? К океану, к дюнам, поросшим песчаным овсом, к чайкам или ко мне? Не знаю. Мы сели на песок и построили в четыре руки маленький замок-крепость, как некогда, в детстве, я делал это на пляжах Северного моря. Наш замок стоял далеко от воды, так что волны не грозили его разрушить. Я прокопал под ним туннель, и Люк стал бросать туда найденный на берегу шарик, каждый раз приветствуя бурными аплодисментами его появление на другом конце.

Я старался называть ему по нескольку раз каждую увиденную вещь: песок, за?мок, шарик… Люк повторял эти слова на свой манер, глотая некоторые звуки — «с» или «ш». Видя, как он старательно, даже как-то торжественно выговаривает, одно за другим, эти названия, широко открывая ротик, я подумал, что таким образом он осваивает окружающую действительность. Странно, как человеческая речь формирует разум. В сущности, я проделывал с Люком то, что делали со мной мои родители — передавал ему язык, а вместе с ним представление о мире. Может быть, неподалеку от нас какой-нибудь американский отец занимался тем же самым со своим ребенком, только обучая его другим словам и произношению. Может, здесь же, на берегу океана, какая-нибудь мама-итальянка учила своего сына называть море «il mare», поскольку на итальянском «море» — мужского рода, а это уже совсем другое дело. Теперь вообразим, что Люк встретился с этим итальянским малышом, и они завязывают разговор, глядя на то, что в представлении одного из них относится к женскому роду[51], а в представлении другого — к мужскому. А уж если к ним присоединится маленький американец, в чьем языке категория рода не имеет значения, то он попытается примирить двух своих приятелей. Да… сколько есть в мире разных языков, призванных давать имена вещам и явлениям, столько же и разных миров…

Вернувшись на стоянку, мы увидели, что Жюли спит. «Не буди маму!» — шепнул я Люку, прижав палец к губам. Люк уже понимал, что его матери необходим долгий спокойный сон. Мы с ним пообедали жареным мясным фаршем, смешанным с картофельным пюре — настоящей детской едой, которую и жевать-то не обязательно; такую обожают американцы, которые стремятся проводить за столом как можно меньше времени. Наши губы и гортани вполне заслужили эту поблажку после долгих утомительных лингвистических упражнений на берегу.

На рассвете Жюли проснулась, оттого что у нее началось кровотечение. Кровь вообще никогда ничего хорошего не обещает. Она, конечно, необходима для жизни до такой степени, что стала неотъемлемой ее частью, но лучше ей быть невидимой и спокойно течь в жилах тела, которое она питает. Однако если она, подобно реке, вышедшей из берегов, обагряет кожу, это уже признак нездоровья, раны, разрыва, страшной беды. «На помощь, аптекари и врачи! — в панике кричит человек. — У меня кровотечение!» Вот и у Жюли шла кровь, пятная красными разводами ее ночную рубашку. Нужно было спешить.

К счастью, в Бодега-Бей был диспансер. Нас принял молодой гинеколог. Осмотрев Жюли, он сказал, что, судя по УЗИ, кровотечение не сильное, но нельзя исключить возможность выкидыша. Новая кровопотеря может оказаться роковой. В этом случае больную придется срочно госпитализировать. А пока он рекомендовал полный покой, иначе, настойчиво повторил он, она неизбежно потеряет ребенка. Впрочем, не стоит слишком драматизировать ситуацию: трехмесячная беременность — самый рискованный период, но нужно постараться благополучно его пройти. Врач советовал нам вернуться в Сан-Франциско: там мы найдем больницы получше — на случай, если возникнут осложнения. «А вы сами-то откуда?» — спросил он под конец. Ах, из Брюсселя! — жаль, ему не довелось увидеть Брюссель, но он все же надеется когда-нибудь там побывать. Один из его коллег недавно ездил туда на конгресс акушеров. Ему очень понравился город, особенно сочетание старины и современности. В частности, его совершенно очаровала техника, позволяющая сносить старинные дома, сохраняя их фасады, — теперь ее начали применять во всем мире. «А правда ли то, что рассказывают о лингвистической войне между теми, кто говорит по-французски и по… голландски, кажется?»

— По-фламандски или нидерландски, так будет точнее.

— Во всяком случае, это что-то невиданное — война из-за языка. А что, религии у этих двух народностей тоже разные?

— Нет, религия у нас общая.

— Тогда совсем уж странно. Воевать из-за нефти или территорий — это по-человечески понятно, но из-за языка?.. Извините, не постигаю. Есть ли этому хоть какое-то разумное объяснение? Нет, я обязательно должен съездить и посмотреть сам. А что, жизнь в Бельгии дорогая?

Нам не очень хотелось возвращаться в Сан-Франциско — отпугивало воспоминание о Дрюмонах, — поэтому мы решили отсидеться несколько дней в Бодега-Бей. Следуя советам врача, Жюли проводила целые дни у моря, лежа на песке. Она отдыхала и набиралась сил. Ее живот слегка округлился, но пока это могли заметить только посвященные, а я был единственным их представителем, хотя и пытался разделить свою привилегию с Люком, проводя его ручонкой по телу Жюли, уже ставшему чуточку туже обычного. Приникнув ухом к этой округлости, я легонько постукивал по ней пальцами, надеясь вызвать реакцию того, кто там находился, но мои призывы оставались безответными. Жюли угадывала мое беспокойство. «Три месяца — очень маленький срок, — говорила она, — ты слишком нетерпелив. Вспомни Люка, он начал шевелиться только в пять месяцев». Странное дело: внутриутробная жизнь Люка теперь казалась мне далеким и смутным воспоминанием.

Итак, нам оставалось ждать еще целых шесть месяцев. И мы подумали: а не провести ли их здесь, в Бодега-Бей? Океан, песок, круглая бухта: что может быть лучше для ожидания чего-то или кого-то, как в нашем случае? Океан, как известно, — колыбель человечества. В этом вопросе ученые единодушны. Однажды Жюли приснилось, что она рожает на морском берегу. «А почему бы и нет? — сказал я ей тогда. — Нет ничего более естественного». Некоторые женщины предпочитают рожать в воде, когда-то это даже вошло в моду. Так почему бы не родить на берегу океана? Младенец появится на свет под мерные вздохи волн, его овеет нежный бриз, прилетевший из морских далей. Уж это куда лучше, чем удушливые запахи больницы и слепящие лампы родильной палаты. Вот только попробуйте внушить это медикам! Я уже представлял себе, как они провозглашают хором: «Наши страховки не покрывают такие рискованные авантюры!» Или: «А что если при родах возникнут осложнения? А неотложка вдруг завязнет в зыбучих песках?»

Люк не жаловался на эту затянувшуюся остановку. Он завязал знакомство с другими ребятишками, и они вместе делали «пирожки» из песка. Каждое утро он деловито трусил на пляж со своим ведерком и формочками в виде черепахи, лягушки, замка, цветка, морской звезды… И сосредоточенно замешивал «тесто» из песка и морской воды, вкладывая в эту сложную процедуру максимум старания. Не знаю, на каком языке объяснялись между собой эти малыши, сравнивая полученные изделия, — наверное, на каком-то младенческом эсперанто. Люк возвращался к нам во второй половине дня, точно с работы, принося новые слова: water, sea, turtle, star, come to me…[52]. Я смотрел, как он просовывает свой маленький язычок между зубами, произнося звук «th». Это означало, что Люк, игравший со своим ведерком и формочками на берегу Тихого океана, находится в самом разгаре лингвистического погружения.

Однажды вечером Жюли преподнесла нам сюрприз — торт с кремом, украшенный двумя свечками. Люку исполнилось два года. Happy birthday![53] Я напрочь забыл об этом. Воспоминание о битком набитом брюссельском роддоме на миг заслонило картину пустынного побережья бухты и океанских далей. Люк не заставил просить себя дважды, чтобы задуть поочередно обе свечки. Потом он сунул пальчик в шоколадный крем и потащил его в рот. Неужели в два года ребенок еще остается младенцем?

Спустя неделю кровотечения у Жюли совсем прекратились. Она чувствовала себя хорошо как никогда. Мы колебались, не зная, нужен ли повторный визит к врачу. Трудно решить такой вопрос, когда на носу отправление в дальнейший путь. Так что когда мы снова подумали о необходимости посетить диспансер, то были уже далеко от Бодега Бэй.

Мы вернулись на шоссе № 101, гораздо менее извилистое, чем дорога, идущая вдоль берега. Конечно, близость к океану была нам по сердцу, но не хотелось с первых же миль подвергать Жюли и ее живот испытанию слаломом. В конце дня мы сделали остановку в лесу Мендосино, бескрайнем лесу, где вот уже много веков растут гигантские царственные секвойи. Рядом с ними мы выглядели карликами, смехотворно малыми существами — в смысле размеров, конечно, но, главное, в отношении времени, ибо очевидно было, что эти древние великаны переживут нас еще на долгие десятилетия. Я прижал кулачок Люка к коре секвойи — она была мягкой, как губка. Отыскав лужайку, отдаленно похожую на стоянку для отдыха, мы устроили там привал. Кроме нас в этом месте не было ни души — ни посетителей, ни сторожа. Я тут же машинально принялся собирать хворост вместе с Люком — настолько привычным стало для нас это занятие. Вскоре на полянке весело затрещал костер, и мы поджарили над огнем, в спускавшихся сумерках, баранину, а потом испекли в углях картошку. Окружающий пейзаж ничуть не напоминал вчерашний. За один день Люк превратился из моряка в охотника.

Мы снова нашли Тихий океан в Эврике — городке, которому, в данном случае, идеально подходило это название [54], настолько мы были рады увидеть опять необъятные морские дали и вдохнуть их соленый воздух. Мы проехали вдоль берега до Кресчент-сити, то есть до самой границы штата Орегон. Здешняя царственная природа как бы исключала присутствие человека, такого ничтожного на ее фоне. Дальше тянулась нескончаемая череда дюн — настоящая пустыня между автострадой и океаном. Пересечь ее на машине было совершенно невозможно. А отважиться на пеший переход означало пойти на риск, заблудиться, как посреди Сахары, где достаточно отойти от лагеря всего на несколько шагов, чтобы спутать одну дюну с другой, потерять всякие ориентиры и плутать, подобно слепцу ночью, в полном и безнадежном одиночестве.

Мы расположились в дюнах. Я повел Люка на вершину одной из них, и мы стали скатываться с нее, как с горки, вздымая вокруг себя мириады песчинок. Говорят, дюны перемещаются под воздействием ветра. Стало быть, этот пейзаж был не таким уж застывшим, каким казался. На самом деле, он непрерывно двигался, хотя и совершенно неприметно для глаза. Песчаная буря могла всего за одну ночь полностью изменить ландшафт.

Жюли чувствовала себя превосходно. Она много спала и по утрам не ощущала больше никаких болей. Зато «фольксваген» проявлял тревожные признаки недуга: мощность его тормозов свелась к минимуму. Нужно было сильно нажать на педаль, чтобы замедлить скорость, а для полной остановки приходилось делать это несколько раз. Машиной давно никто не занимался, а ведь она служила нам и домом и средством передвижения. И вот теперь давала знать о своей немощи. К счастью, дорога, почти безлюдная, избавляла нас от необходимости резко тормозить.

В течение двух дней мы ехали вдоль побережья к северу, пересекая леса и реки, по которым сплавляли бревна. Могучие стволы десятками плыли по течению; сплавщики с невероятной ловкостью перепрыгивали с одного дерева на другое, направляя их в нужную сторону длинными шестами. При виде этого зрелища, напоминавшего какой-то фантастический балет, мы неизменно останавливались, чтобы полюбоваться им. Несколькими годами позже мне довелось посмотреть «Тяжесть руки» Вима Вандекейбуса[55], где танцоры меряются силой с деревьями; тут-то я и вспомнил Орегон и танец людей на стволах, мчавшихся вниз по реке. Люк, завороженный, как и мы, восторженно хлопал в ладоши.

В Астории мы переправились по огромному мосту через реку Колумбию, которая разделяет штаты Орегон и Вашингтон, а дальше впадает в океан. Здешняя земля, казалось мне, изобилует водой. Штат Вашингтон, расположенный на северо-западе Соединенных Штатов, — это сплошные леса и реки, реки… Мы свернули на восток, в сторону узкого залива Тихого океана, глубоко вдающегося в эту часть суши. А там поехали вдоль берега, держа курс на север. Островки, отмели и косы то и дело возникали на глади воды, напоминающей лагуну. Вдали, на другом берегу залива, мы увидели Сиэтл.

Сделав остановку, мы искупались в прозрачной, прохладной воде залива, чей соленый вкус напоминал о близости моря. Жюли заметила устриц, облепивших скалы, набрала их, и вечером мы продегустировали плоды ее усилий. Нам не хватало лимона, хотя, по мнению знатоков, он вовсе не обязателен. Но с лимоном или без него, устрицы решительно не понравились Люку, и он выплюнул эту склизкую гадость, издав громкое «бр-р!», понятное на всех языках. Что касается меня и Жюли, мы стали увлеченно обсуждать неопределенный пол этих созданий, безуспешно пытаясь представить себе их любовные сношения и благословляя природу, которая в этом смысле не ограничила человеческие возможности.

На следующий день мы прибыли в Порт-Анджелес, расположенный к северу от штата Вашингтон, возле узкого океанского рукава, отделяющего США от Канады: ее берега уже вырисовывались вдали. В этом месте территория штата образует длинный выступ, нечто вроде полуострова, смыкающегося с континентальной частью своей южной стороной. Нам не хотелось проделывать длинный кружной путь, и мы решили сесть на паром, который ходил между Порт-Анджелесом и Викторией на острове Ванкувер. Несколько машин уже ожидали посадки, и мы тоже встали в очередь.

Наведя справки, мы узнали, что паром отходит каждые два часа, вышли из трейлера и сели на скамейку. Я заметил рядом видавший виды киоск, где продавались газеты и старые книги. Иоанн Павел II благополучно избежал смерти в результате покушения какого-то безумца, которого уже простил. Я прошептал: «Иоанн Павел II больно скор на прощение!» Жюли меня не услышала, она увлеченно изучала «Сентиментальную биографию устрицы», написанную в 1939 году неким М. Ф. К. Фишером и давшую новую пищу нашей вчерашней дискуссии. Каждую минуту Жюли прерывала чтение смехом или возгласами: «Нет, это просто невероятно! Ты представляешь, оказывается, устрицы меняют пол по необходимости!»

— Это как же?

— Самец, накопив большое количество яиц и оплодотворив их, превращается в самку, чтобы снести эти яйца!

— А тебе хотелось бы вот так же менять пол?

— В настоящее время этот вопрос не актуален, — сказала она, указывая на свой живот.

Громкий гудок с парома подал сигнал к посадке. Сознание того, что мы меняем способ передвижения, возбуждало нас, всех троих, особенно Люка. Вскоре мы уже стояли на палубе, облокотившись на перила и с легкой ностальгией глядя на удалявшийся американский берег. Паром бесшумно скользил по морской глади. Легкий шелестящий бриз трепал золотистые кудряшки Люка. Солнечные лучи, пронзая облака, играли причудливыми бликами на воде залива.

Высадка на остров — сама по себе авантюра, которая в некоторых обстоятельствах может даже принять масштаб военной операции. Мы покидали привычный мир, чтобы оказаться совсем в другом, изолированном, окруженном морскими водами. Еще немного, и наша машина превратилась бы в амфибию. Однако эта машина, которая так долго везла нас, укрывала в своем чреве, защищала, кормила и поила, как любящая мать, которая покорно преодолевала, несмотря на тропическую жару, немереные расстояния, вдруг решила отдать концы именно здесь, у причала. Видимо, мы недостаточно хорошо заботились о ней. Видимо, уделяли ей мало внимания. Видимо, не проявили должной благодарности за все ее старания. И подумать об этом следовало раньше, ибо теперь, когда мы тихо-спокойно ждали своей очереди на сходнях парома, в веренице автомобилей, выезжавших на берег, и я нажал на педаль тормоза, вдруг случилось непредвиденное: машина не откликнулась на мой призыв. Сначала я подумал, что вместо тормоза включил сцепление, по ошибке или под влиянием эмоций (острова — это ведь давнишняя и вожделенная детская мечта). Но миг спустя, осознав, что мы сейчас врежемся в ползущий перед нами кабриолет, я резко вырулил из очереди влево под оторопелым взглядом Жюли, изо всех сил нажал на гудок, и под его громкий панический вой трейлер почти рухнул с мостков на пристань. Выехав на шоссе и судорожно вцепившись в ручной тормоз, я повел машину зигзагами, только чудом не задевая рассеянных прохожих. Наконец, машина запнулась на какой-то колдобине и встала — аккурат перед таможенным постом. Наш «слалом» не ускользнул от внимания изумленной общественности. Трейлер мгновенно окружила толпа зевак и представители правопорядка. Федеральная полиция Канады выглядит весьма импозантно, особенно конная. Я поделился своим горем с жандармом, сошедшим с лошади. Он щеголял в темно-синих бриджах с желтым кантом на боку и в черных кожаных сапогах. Позже я узнал, что баллончик, который он носил у пояса, наполнен едким слезоточивым газом. Он проверил мои водительские права и документы на машину, такую же процедуру выполнили следом за ним таможенники. Когда со всеми формальностями было покончено, они вызвали техпомощь, которая отбуксировала наш трейлер до ближайшего автосервиса Виктории.

Все это произошло чрезвычайно быстро, не говоря уж о моем лихом «пируэте» на причале, — все последующие события, да и сама жизнь, казалось, должны были пойти в ускоренном темпе, хотя еще час назад мы в мечтательном забытьи глядели на океан, упиваясь его соленым дыханием. Но теперь здесь, на острове, мы застряли надолго. Механик посмотрел на нас с жалостью, ясно говорившей о плачевном состоянии нашей машины и, следовательно, о стоимости ремонта. Тормоза приказали долго жить.

— Придется менять весь тормозной блок, — сказал он, размахивая перед нами каким-то металлическим обломком, с потрясенным видом археолога, откопавшего неизвестный предмет в слое железного века. — Я должен заказать новые детали, а их могут привезти только завтра, да и то если найдутся подходящие на складе у здешнего автодилера.

— А если не найдутся? — тоскливо спросил я.

— Ну, если не найдутся, надо будет искать в Ванкувере, а это уже задачка посложней.

Жюли ни разу не раскрыла рта с момента нашей бурной «высадки» на острове. Да и что тут было говорить? Мы не могли ускорить ход событий, а значит, оставалось только ждать. Но я чувствовал, что у нее в голове роятся многочисленные вопросы, например: что мы забыли на острове Ванкувер и зачем то и дело рискуем, стараясь попасть в какие-то места по той лишь причине, что они обозначены на карте. Насколько проще было бы поехать в Рим или Венецию! И насколько там красивее! По крайней мере, в тех городах повсюду есть бистро и кафе с открытыми террасами, где подают белое вино. «Да, но это в Европе, — возражал я, — Европа — это в первую очередь кафе, которых больше нет почти нигде в мире. И стоит ли искать в Америке то, чего здесь не может быть по определению? Разве моряки страдают ностальгией по пустыне, находясь посреди океана? И так ли уж плоха Виктория с ее британским обликом — кирпичными домами, зелеными лужайками, красивыми улицами и площадями? По-моему, наоборот, вполне приятный сюрприз для нас, европейцев. Не самое худшее место, чтобы ждать, когда починят машину. Ведь мы уже больше не попадем в Викторию, так почему бы не воспользоваться удобным случаем?» В общем, я старался быть оптимистом.

Механик вернулся к нам с радостной улыбкой. Нужные детали ему привезут завтра утром, и, если не возникнут новые осложнения, ремонт займет еще один день. Я объяснил ему, что трейлер служит нам также и домом, а наши финансы, особенно с учетом этой непредвиденной аварии, не позволяют снять номер в отеле. Но и эта проблема была решена: мы выкатили машину из гаража и расположились в ней на отдых так, будто сделали привал где-то на природе. Правда, здесь, на острове, мы были не одни, судя по оживленному уличному движению, которое замерло только где-то к середине ночи, и тогда я смог, наконец, спокойно заснуть.

На рассвете кто-то тихонько постучал в заднее стекло. Это был механик, который пришел нас разбудить. По лицу Жюли я понял, что боли возобновились — видимо, сказался переизбыток волнений, да и зародыш, которого накануне швыряло из стороны в сторону, вел себя неспокойно, безуспешно пытаясь закрепиться в материнском чреве. Интересно, сколько зародышей успешно выживает при землетрясениях? И учитывает ли статистика случаи выкидышей при подсчете жертв природных катаклизмов? Я размышлял над этими вопросами, глядя, как Жюли, бледная, с погасшим взглядом, глотает свои таблетки. Мы сложили нашу постель и кое-как навели порядок в машине, которую отдавали в чужие руки. А потом наблюдали, как два механика закатывают ее в гараж.

Мы провели весь этот день в пассажирском порту, любуясь яхтами, которые снимались с якоря и уходили в море под надутыми легким бризом парусами. Люк никак не мог понять, почему мы, все трое, не уплывем на одном из этих суденышек, ведь это так просто, так естественно — открыть для себя мир с борта парусника, подгоняемого морскими ветрами.

К концу дня мы брели по улицам куда глаза глядят, в ожидании момента, когда можно будет вернуться в гараж, как вдруг в южной части города нам попался на глаза столб с нулевой отметкой, означающей начало трансканадской дороги. Жюли испуганно спросила, сколько же километров отделяет нас от Монреаля.

— Около пяти тысяч, а может, и больше, — ответил я.

— Пять тысяч километров? Но это же расстояние от Брюсселя до Абдижана!

— Не знаю, не считал.

В любом случае, для Жюли это было слишком много. Она не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы преодолеть такой путь. Я видел, что она пришла в отчаяние и готова заплакать, — я-то хорошо ее знал, мою Жюли. Что же нам все-таки делать? Ускорить отъезд из Америки? Сесть в самолет, бросив наш трейлер в Виктории? Я представил себе лица наших родителей в бельгийском аэропорту: «Вы откуда? — Из Виктории. — А где это?» Жюли и сама не знала, как лучше поступить. «Ладно, будем решать это в Ванкувере, — сказал я ей наконец. — Все равно отсюда мы далеко не уедем».

Начался мелкий дождик, и мы ускорили шаг, торопясь вернуться в гараж. Машина была готова, и наш счет — тоже; при виде его мне стало так тошно, словно я нахлебался соленой морской воды. Но я не посмел протестовать, слушая, как механик перечисляет проделанные работы. Количество замененных деталей выглядело таким же устрашающим, как стоимость ремонта. Мог ли я знать, что, нажимая на тормозную педаль, спровоцирую такую катастрофу?!

Мы тотчас покинули Викторию, спеша сесть на паром до Ванкувера. Стоя на палубе парома, скользившего по воде между островами, мы смотрели на возникший вдали и медленно приближавшийся город. Мы только и знали о нем, что его название. Есть такие города на свете, которые существуют в нашем сознании только благодаря своим звонким именам. Ванкувер был из их числа.

Высадившись на берег, мы припарковали машину и пошли гулять в порт. Там мы купили открытки, и я послал одну из них отцу, горячему поклоннику Марселя Тири, с единственной фразой: «Тебе, бледнеющему при слове Ванкувер»[56]. Жюли ограничилась короткой припиской: «Мы наконец прибыли сюда и часто думаем о вас». А Люк поставил внизу свой «фирменный» знак, похожий на граффити, которыми разукрашены поезда нью-йоркского метро.

Ванкувер оказался неинтересным. Если не считать китайского квартала, он походил на американские города, из которых мы поспешно сбегали. Несколько торговых пешеходных улиц создавали бледное подобие центра, но мы быстро их обошли, а больше смотреть было нечего. У Люка обнаружилась слабость к китайской кухне. Это было видно по его довольной мордашке, обмазанной кисло-сладкой подливкой или соевым соусом, когда он ел жаркое из свинины или курицу. А еще ему очень нравились палочки для еды, которые он использовал не по назначению, а чтобы барабанить ими по столу. Хотел бы я знать, сколько едоков открыли в себе талант барабанщика, сидя в китайских ресторанах?

Жюли разбудила меня среди ночи, она больше не могла терпеть боль. Таблетка дафальгана не помогла, боль не унималась. Наша простыня была испачкана кровью. «Нужно ехать в госпиталь», — сказал я, предчувствуя худшее. В приемном отделении ее положили на каталку и увезли куда-то по коридору; меня же попросили заполнить бумаги, необходимые для ее приема в больницу. Я писал, а сам думал о Люке, спавшем в машине: счастливчик, он-то ничего не подозревает. Через час меня позвали в зал ожидания, залитый безжалостным светом неоновых ламп. Было пять часов утра. У Жюли только что произошел выкидыш. Вначале я ровно ничего не уразумел из объяснений врача, повторявшего одно и то же слово — miscarriage[57]. Такие слова ведь не каждый день услышишь. И только по отчаянию в глазах Жюли я понял, что она потеряла своего, ребенка. Ребенка, который был и моим тоже, а как же иначе. Но разве можно было сравнить ее горе и мое! Я взял ее за руку, сказав: «Бедняга Люк, он лишился сестренки». Не знаю, откуда взялась у меня уверенность, что это была девочка. Жюли молчала, сжимая мою руку изо всех своих слабых сил. Врач старался утешить нас. УЗИ показало, что плод вышел из матки целиком, а это значило, что чистка не обязательна. Через несколько часов Жюли сможет уйти из больницы. Увидев наши потрясенные лица, он добавил, что сочувствует нашему горю, но мы должны знать, что третья часть всех беременностей заканчивается выкидышем. А мы, в нашем возрасте, вполне можем зачать ребенка примерно через пару месяцев. Если же Жюли не удастся справиться с депрессией, то у них здесь есть специалисты, готовые оказать ей психологическую помощь. Пытаясь хоть немного разрядить атмосферу, врач спросил, откуда мы приехали и что делаем в Ванкувере. Предвидя неизбежный вопрос: «Дорогая ли жизнь в Брюсселе?», который, похоже, не дает покоя всем врачам на свете, я сказал только, что Жюли очень устала, и тогда ее на несколько часов перевели в комнату отдыха, где и мне тоже удалось прилечь и заснуть.

Я совершенно забыл о Люке, оставшемся в трейлере. К счастью, больничная стоянка располагалась не на крутом склоне. Когда я пришел, Люк уже проснулся и весело щебетал, лежа в своем гнездышке. Я взял его на руки и вдруг разрыдался бурно, как ребенок, не в силах унять слезы. «Какой ужас! — думал я. — Что если бы Люк стал жертвой выкидыша! И не сидел бы сейчас у меня на руках и не вытирал бы мне лицо своими мокрыми пальчиками». При виде Люка, который бросился к ней, Жюли попыталась удержаться от плача, чтобы не превращать эту встречу в мелодраму. Это ей не очень удавалось, время от времени по ее щеке все-таки скатывалась слеза. Люк, доселе никогда не видевший нас в таком состоянии, тоже расплакался, видимо, смутно почувствовав, что лишился чего-то неведомого, безымянного.

К концу дня Жюли выписали из госпиталя. Пока она лежала там, мы с Люком сели на автобус и поехали в аквариум посмотреть на белого кита, который плавал в отдельном бассейне. Огромная туша то исчезала в глубине, то выныривала на поверхность, взбаламучивая воду и выбрасывая вверх огромные фонтаны, приводившие Люка в полный восторг. Я рассказал ему, как кит проглотил Иону и как тот благополучно жил у него в животе, питаясь рыбой и планктоном, а кит ничегошеньки не знал об этом. В общем, кит стал для Ионы кем-то вроде мамы.

Вечером Жюли сказала мне с дрожью в голосе, что у нее больше нет сил продолжать путешествие. Она чувствовала себя опустошенной и частично даже виновной в случившемся. Мы проявили элементарную неосторожность и пренебрегли советами медиков. Она не упрекала меня ни в чем конкретно, ведь мы принимали все решения вместе. Но пересечь Канаду с запада на восток — нет, это немыслимо, на такое не отваживаются даже канадцы. Я знал, что настаивать бесполезно, Жюли не изменит своего мнения. «Ладно, мы решим завтра, — сказал я, обняв ее. — А теперь надо отдохнуть, ты должна выспаться, моя дорогая».

Ночью мне приснился кит, кувыркавшийся в волнах. Всякий раз, как он разверзал свою огромную пасть, оттуда вылетали десятки младенцев, которые тут же начинали плавать вокруг него, то и дело ныряя в море и выныривая обратно.

Что касается Жюли, то ей, по-видимому, приснились поезда. Во всяком случае, утром она заговорила со мной о трансканадском поезде, информацию о котором вычитала когда-то в своем путеводителе: это был Canadian Pacific Railway, комфортабельный экспресс, преодолевавший за четверо суток расстояние между Ванкувером и Монреалем. «Всего четверо суток? — переспросил я. — На машине это займет как минимум вдвое больше».

— Вот именно это меня и отпугивает. А ты поезжай на машине, если хочешь.

Последовала короткая дискуссия, касавшаяся судьбы Люка, чье общество мы стали оспаривать друг у друга: Жюли, ссылаясь на свое состояние, я — на невыносимое одиночество, грозившее мне во время этого восьми или девятидневного переезда.

Потом мы отправились на вокзал. Поезд отходил ежедневно в восемь тридцать вечера, и на сегодня еще оставались свободные места. Мы купили билет для Жюли. Я спрашивал себя, чем на самом деле объясняется ее решение ехать поездом — усталостью от непрерывных странствий или, что более вероятно, усталостью от супружеской жизни? Ибо вот уже шесть месяцев как мы с ней жили бок о бок, не расставаясь ни на минуту, терпя друг друга с утра до вечера.

Сцена на вокзале вылилась в мелодраму, какими изобилует кино: душераздирающее расставание женщины с возлюбленным, матери с ребенком; когда Жюли взяла на руки Люка, слезы хлынули из ее глаз с удвоенной силой. «Люк, возлюбленный мой!» — шепнула она ему на ушко, тогда как ее возлюбленным, вообще-то, был я. В общем, смятение достигло апогея — смятение чувств, как это всегда бывает при прощаниях и встречах.

И вот мы в последний раз видим Жюли за окном ее купе, и я не верю своим глазам: неужели она сейчас уедет от нас в этом великолепном голубом экспрессе с золотыми буквами «Canadian Pacific Railway» на вагонах?! Она машет левой рукой, а правой утирает слезы. Люк машет ей в ответ, я тоже. Начальник вокзала дает свисток, и поезд медленно, с адским грохотом, трогается с места. Мы с Люком бежим по перрону все быстрей и быстрей, чтобы не потерять из вида Жюли, которая высунулась из окна. Я кричу ей: «Pericoloso sporgersi!» [58], но тут поезд набирает скорость и с пронзительным гудком исчезает в ночной тьме.

Теперь я испытывал только одно желание — сесть в машину и попытаться нагнать поезд, чтобы встречать Жюли на каждой станции. Сверившись с картой, я увидел, что ближайшая остановка будет в Банфе, в районе Скалистых гор. Однако в этой гонке за поездом мне предстояло покрыть расстояние в восемьсот пятьдесят километров, а я не забыл, что, несмотря на новенькие тормоза, старичок «фольксваген» даже на ровной местности может ехать со скоростью восемьдесят восемь километров в час, не более. Может быть, поезд сделает остановку и раньше, в Хоупе или Камлупсе, но, пока я буду наводить справки на вокзале, он окажется уже далеко. Ладно, Люк, отправляемся в путь! Нам больше нечего делать в Ванкувере, тем более без Жюли. Снова зарядил мелкий дождичек: как говорили, самая привычная погода для Ванкувера, притом что здесь не бывает морозов, а это истинное чудо в Канаде, где температура иногда падает до минус тридцати, — самый подходящий климат для старых эскимосов, которые покидают свои иглу, чтобы отправиться умирать в Ванкувер, как другие старики едут оканчивать жизнь в Ницце или Майами.

Я вихрем сорвался с места и выехал на шоссе, идущее вдоль железнодорожных путей. Но поезд Жюли давным-давно пропал из виду. Даже его свистков уже не было слышно в темноте. Проехав несколько километров, мы уткнулись в опущенный шлагбаум, и я приготовился увидеть, как мимо нас промчится роскошный Canadian Pacific Railway с Жюли в вагоне; увы, это был нескончаемо длинный товарняк, мешавший нам проехать. Люк, привязанный ремнем безопасности к сиденью, заснул, устав от переизбытка эмоций. Это ведь и впрямь ужасно — первое расставание с мамой. Стоит только посмотреть, как малые ребятишки цепляются за юбки матерей на школьном дворе, в первый день занятий, рыдая так, словно расстаются с ними навеки. Нужно иметь каменное сердце, чтобы не дрогнуть при виде этой сцены.

Шоссе, пересекавшее Канаду с запада на восток, тоже значилось под номером 1. Интересно, какая инстанция присваивает номера дорогам и какими критериями при этом руководствуются чиновники? Эти вопросы не давали мне покоя все последующие дни. В противоположность своему калифорнийскому аналогу, автостраде, которая идет вдоль океана, вполне заслуживая тем самым почетное первенство на карте, трансканадская магистраль проложена без всякого учета природного рельефа и с полным отсутствием логики: сворачивает то к очередной речке, то к американской границе. Вот и сейчас мы довольно долго ехали вдоль берега реки Томпсон. Время было уже позднее, я вилял вместе с дорогой, следуя указателям, ведущим к лыжным равнинным трассам. На дворе стоял сентябрь, до зимнего сезона оставалось еще несколько месяцев, но эти неизменные плакаты высокомерно игнорировали реальность. Я растроганно вспомнил озеро в брюссельском лесу Камбр, точно так же обвешанное щитами с изображением конькобежца и грозной надписью: «Запрещается выходить на лед!» Даже в самую страшную летнюю жару местным властям не приходило в голову снять эти плакаты, над которыми смеялись вспотевшие от зноя гуляющие.

Люк все еще спал, когда я поставил машину у берега реки, чье журчание, должно быть, навеивало приятные сны. Он не проснулся даже тогда, когда я стал укладывать его в постельку под крышей трейлера. В тот день он остался без ужина. Впрочем, я тоже. Нам было не до еды.

Я прошелся вдоль реки. Небо было темное, свинцовое. Я так измотался, что лег спать прямо в одежде. События прошедшего дня мелькали у меня перед глазами беспорядочно и назойливо, будто кадры какого-то безумного фильма. По мере того как проходила ночь, мною медленно завладевала странная боязнь, вначале смутная, затем более определенная и, наконец, выразившаяся в двух словах — страх смерти. Я представлял себе, как Люк, проснувшись, бесконечно и безнадежно зовет мать и отца — ее, исчезнувшую вместе с поездом, и его, испустившего дух. У меня в ушах звучали его рыдания, заглушаемые рокотом реки. И тщетно я убеждал себя, что в тридцать лет, если верить статистике, риск естественной смерти близок к нулю: мне не удавалось выбросить из головы образ Люка, покинутого, оставшегося в полном одиночестве.

Моя первая бессонная ночь, первая ночь без Жюли. Я то и дело протягивал руку, в неосознанной надежде коснуться ее сонного тела, но пальцы мои встречали только пустоту.

Было три часа утра, когда я встал, отчаявшись заснуть, и взглянул на Люка, крепко спавшего в гнездышке над моей головой: счастливчик, ему было еще неведомо это чувство неприкаянности, связанное с отсутствием близкого человека. Долго я глядел на него, вслушиваясь в его ровное дыхание и пытаясь найти сон в этом мерном ритме. «Младенцам все кажется таким простым», — думал я, укладываясь снова, и вскоре действительно забылся сном.

Лишь на следующее утро я, наконец, осознал, что нас ждет: мне предстояло пересечь всю Канаду с запада на восток, по шоссе № 1, то есть проехать пять тысяч километров, ведя машину по восемь часов в день, как будто я нанялся на работу. С момента отъезда в Америку я утратил всякое представление о времени, о четком распорядке дня, которому, однако, подчинялся, живя в Брюсселе: подъем в семь тридцать, офис с девяти до восемнадцати, отход ко сну в двадцать три часа, и так семь дней в неделю, поскольку выходные мало чем отличались от будней. Я быстренько прикинул: пять тысяч километров, поделенные на восемь часов в день, при средней скорости семьдесят километров в час, — как ни крути, получалось, что дорога займет девять дней, не меньше. «Вставай, Люк, надо спешить, если мы хотим успеть в Банф до темноты!»

Сев на берегу реки, мы сытно позавтракали, компенсируя тем самым вчерашнюю диету. Пока я прибирал в трейлере, Люк бросал камешки в воду, и я не упускал его из виду, то и дело остерегая: «Эй, Люк, осторожно, не подходи слишком близко к воде!»

Мы долго ехали вдоль берега этой реки, носившей имя производителя электротоваров Томпсона, по шоссе № 1, которое тянулось до озера Камлупс; ландшафт был, ей-богу, просто великолепен: леса, скалы и каньоны, проточенные водой, извечно готовой размывать каменистую почву, если она достаточно податлива. Окружающий пейзаж становился все более величественным по мере того, как мы приближались к цепи Скалистых гор, посылавшей нам навстречу свои водопады и крутые утесы. «Не правда ли, Британская Колумбия очень красива!» — сказал я Люку в тот момент, когда мы пересекали границу Альберты. Люк, знакомый с географией только по тем видам, что мелькали в окне трейлера, закивал. Я был вполне счастлив: приятно, когда рядом сидит попутчик, с которым можно поделиться впечатлениями и чувствами. Люк и сам отнюдь не молчал. Он то и дело указывал пальчиком на птицу, муху, листок, поднятый ветром, сопровождая этот жест взволнованными комментариями. Так мы и вели, каждый по-своему, два параллельных монолога, иногда сходившихся в точке общих интересов, например, в желании съесть конфетку, поиграть в мячик и побросать камешки в воду. Если учесть, что Канада, с ее шестьюстами тысячами озер[59], является самым большим запасником пресной воды в мире, это последнее развлечение, как легко догадаться, могло занять большую часть нашего времени. Предположим, мы будем встречать по пути полтора десятка озер в день, в таком случае, нам не хватит обеих наших жизней (тем более что я уже прожил порядочный кусок своей), чтобы замутить камешками зеркальную поверхность шестисот тысяч канадских озер.

Но поскольку сейчас нам, видимо, было суждено блуждать от озера к озеру, мы сделали остановку на берегу озера Луиза. Достигнув обрывистых склонов Скалистых гор, мы начали крутиться по серпантину, пересекая леса, перебираясь через потоки; все они располагались на разной высоте, и это очень не нравилось нашему трейлеру, чего он даже не собирался скрывать. Куда лучше он чувствовал себя на спусках, особенно с того дня, как ему сменили тормоза, и уж тут наверстывал потерянное время, дабы поддерживать хотя бы видимость средней скорости. Солнце придавало пейзажу грандиозный вид. Если бы не городок Банф, который мы покинули после короткой остановки на вокзале, убедившись, что Жюли уехала отсюда еще на рассвете («Мама уехала, мама ту-ту!» — так я сообщил Люку о развитии событий), можно было бы подумать, что люди навсегда сбежали из Скалистых гор, оставив их на милость флоры и фауны. Мы никого не встретили по дороге к озеру Луиза, и только там, на берегу, увидели нескольких пеших туристов. Озеро, заключенное в тесную рамку скал, сияло яркой голубизной, над ним клонились дубы и лиственницы, росшие здесь, казалось, с незапамятных времен. Что же придавало воде эту дивную голубизну? Наверное, такой вопрос возникал у всех, кто с недоверчивым восторгом открывал для себя первозданную красоту озера Луиза.

Вечером мы поужинали, сидя у костра в толстых шерстяных свитерах, извлеченных со дна чемодана. В таком виде мы были похожи на настоящих охотников. Температура резко упала, и, глядя на заснеженную вершину горы Святого Брайда, высотой 3315 метров, было понятно, отчего здесь так холодно. Люк с удовольствием уплетал пюре из печеной на углях картошки, консервированного шпината и мелко нарезанной жареной говядины. Горный воздух будил аппетит, и наше громкое чавканье не мог заглушить даже треск горящего хвороста.

Я уложил Люка в постель, тщательно укрыв всеми одеялами и свитерами, какие попались под руку. На его долю уже выпала палящая жара, едва не приведшая к полному обезвоживанию, а теперь ему предстояло свыкнуться с северным холодом. В нашем стареньком трейлере отсутствовал не только кондиционер, но и автономный обогреватель: я уже говорил, что это была примитивная модель, обреченная переносить климат любых широт. Горный воздух обладает, помимо других достоинств, снотворным воздействием на организм. Стоило мне лечь, как я забылся глубоким, спокойным сном.

Однако на рассвете меня разбудил безжалостный толчок, едва не опрокинувший трейлер. Сперва мне почудилось, что я просто вижу страшный сон о морском урагане, но тут у меня над головой завопил Люк. Может, я плохо закрепил ручник или же нас по какой-то непонятной причине поднимает в воздух эвакуатор? Сидя на постели, я пытался собраться с мыслями, как вдруг в переднем стекле появилось жуткое видение — морда огромного гризли. Он стоял на задних лапах, опираясь передними на запасное колесо, вертикально закрепленное на капоте машины. Первым делом я крикнул Люку, чтобы он держался покрепче. Однако мои крики, перебиваемые воплями Люка, ничуть не встревожили медведя: казалось, он твердо решил обследовать наше жилище на колесах в поисках какой-нибудь пищи. Следующим рефлективным движением (все произошло мгновенно) я кинулся на водительское место и, оказавшись нос к носу со зверем, начал громко сигналить; это не отпугнуло гризли, зато разбудило весь лагерь. И тогда один из туристов, хладнокровный и знавший, как вести себя в подобной ситуации, запрыгнул в свою машину и стал надвигаться на медведя. Этого было достаточно, чтобы тот покинул свой наблюдательный пост. Я схватил Люка на руки, и мы еще успели увидеть, как гризли вразвалку уходит туда, откуда пришел, в чащу леса. «Испугался, Люк? — спросил я, утирая ему слезы. — Ух, как мы с тобой испугались, правда?» Думаю, медведя привлек на стоянку запах остатков нашей трапезы — горелой картофельной кожуры, брошенной возле кострища. Во всяком случае, он разрыл и тщательно обследовал угли и золу.

Я так переволновался, что лишь через несколько минут заметил, что прошел снегопад. Земля была скрыта под белым покровом. «Гляди, Люк, это снег!» Я скатал снежок и положил ему в руку. Не знаю, что он испытал при первом контакте с этим неизвестным веществом, почувствовал его рыхлость или его холод. Но поскольку он давно привык кидать в воду камешки, то и снежок забросил так далеко, как только смог.

И уж, конечно, никакому бродяге-гризли не удалось бы отвадить нас от прогулки. Надев теплые ботинки, мы пошли бродить по берегу озера. Сухой морозец пощипывал лицо. Изо рта вырывались облачка пара. Под ногами поскрипывал снег. Из-за горы выглянуло солнце, вернув озеру его вчерашнюю царственную голубизну. Мы повстречали человека на снегоступах и группу вспотевших лыжников, которые скользили по снегу, отталкиваясь от него длинными палками. Не хватало только саней с собачьей упряжкой, чтобы Люк ознакомился со всеми традиционными средствами передвижения по снегу. Среди этих лыжников я заметил беременную женщину. Я горько подумал: а вот Жюли уже не беременна. И теперь она сидит в голубом экспрессе, который увозит ее от нас.

Незадолго до полудня мы собрались и поехали дальше, с опозданием на несколько часов по сравнению с запланированным расписанием. Машина шла так весело, словно ее, как и нас, взбодрил горный воздух. Она отважно преодолевала самые крутые склоны Скалистых гор.

Третью ночь мы с Люком провели на границе провинции Саскачеван. Здешний пейзаж не имел ничего общего со вчерашним. Куда только подевались заснеженные горы и бурные потоки?! Все было плоским, унылым и плоским.

Саскачеван — это индейское слово, означающее «река, которая течет быстро». Провинция и в самом деле получила свое название от реки, текущей к северу и омывающей город Саскатун. Но пока перед нами расстилалась, сколько хватало глаза, одна только пустынная зеленая равнина. Если бы не трава, колыхавшаяся под ветром, все здесь казалось бы безнадежно застывшим. В дороге нам часто попадались озера, но они были лишены всякой растительности и потому выглядели простыми водохранилищами и ничем не оживляли скучный ландшафт. Словом, вся эта местность вызывала лишь одно желание — прибавить скорость.

Ничего нового мы не увидели и под небом Манитобы. Интересно, чем могли заниматься в здешних местах индейцы до того, как их отсюда изгнали? Никаких руин, никаких остатков укреплений — ничто не указывало на их вековое пребывание ни в Манитобе, ни и в Саскачеване.

Проезжая через Виннипег, мы сделали остановку на вокзале и выяснили, что поезд Жюли давным-давно ушел. В настоящее время он, наверное, уже недалеко от Монреаля. Скоро Жюли выйдет из него, и на перроне ее встретит Полина, наша близкая знакомая.

Когда мы пересекли границу Онтарио, пейзаж снова заиграл красками. Пятую ночь мы провели в парке Сиу-Нарроус, в местности, покинутой индейцами-сиу целую вечность назад; мы устроили привал на берегу озера, усеянного островками, тянувшегося вдоль границы с Соединенными Штатами. Там я купил удочку и, запретив Люку швырять камешки в воду, чтобы не распугивать рыбу, забросил ее подальше в озеро, не спуская глаз с поплавка. Люк с большим интересом следил за моими действиями, полагая, вероятно, рыбную ловлю одним из вариантов его любимого развлечения. Наконец, у меня клюнуло, и когда я после нескольких неудачных попыток вытащил рыбу на берег, то увидел, что Люк оцепенел от ужаса. Вид рыбы, бьющейся на песке, пока я с неловкостью начинающего пытался вырвать крючок из ее окровавленного рта, привел его в полное смятение: впервые он присутствовал при медленной агонии живого существа, одного из самых древних на земле, как он узнает несколькими годами позже. Тем не менее рыба, зажаренная на огне вместе с двумя другими, которых мне удалось выловить (кажется, это были самые обыкновенные окуньки) отличалась восхитительной свежестью и внесла приятное разнообразие в наше меню, состоявшее, как правило, из рыбных котлет, которые я покупал, когда у нас кончались съестные припасы. Люку и раньше случалось наблюдать этот переход от жизни к смерти, на примере с муравьями, мухами или комарами. Но смерть рыбы прямо на его глазах выглядела для него истинной трагедией. Возможно, он даже сделал для себя страшное открытие, что и мясо, и овощи, составлявшие наш ежедневный рацион, также вели свою жизнь, до того как угодить на тарелку, активную жизнь, которой положила конец человеческая жестокость.

На следующее утро я позвонил Жюли из телефонной будки. Она благополучно встретилась с Полиной и Джеральдом, пришедшими встретить ее на вокзале. Путешествие прошло хорошо. Ей не терпелось услышать наши новости. «А Люк, как там Люк?» Я передал Люку трубку, и он рассказал ей на своем языке, как медведь чуть не опрокинул нашу машину. Потом я признался Жюли, что дорога была очень уж долгой и что я жду не дождусь нашей встречи в Монреале.

Итак, мы снова пустились в путь, занявший еще четверо суток; дорога шла мимо озер Верхнее, Гурон, Ниписсинг — эти пустынные водные пространства, бесконечные, как моря, тянулись до самого горизонта. Теперь мы с Люком питались только нашим уловом, добавляя к нему кое-какие овощи. Я смастерил для Люка удочку — нетрудно представить себе, с какой ловкостью он забрасывал ее в воду.

Каждый вечер перед сном Люк требовал сказку. Я придумывал их для него, черпая сюжеты в окружающем мире, который он осваивал день за днем: их героями были медведи, рыбы, лошади или собаки. Или, например, кит, освобождавший рыбку от крючка рыболова. Или медведь, спасавший собаку от съедения людьми. Хотел бы я знать, как поживает наша Пятница? И сохранил ли Люк хоть какое-то воспоминание о ней?

Стоило нам завидеть телефонную кабину, как мы звонили Жюли, чтобы сообщить ей, в какой точке на карте находимся в данный момент: в Атикокане, Тандер-Бей, Террас-Бей, Солт-Сен-Мэри, Норт-Бей, Чок-Ривер…[60]

Я хорошо помню наш триумфальный въезд на улицу Сен-Дени в Монреале. Повсюду кафе с открытыми террасами, повсюду толпы посетителей, попивающих белое вино. Я спрашивал дорогу, и мне отвечали по-французски. «Да-да, Люк, это не шутки, в этом городе говорят по-французски!» Я был измотан вконец. Руки мои взмокли, рубашка липла к телу. Мне никак не удавалось выбросить из головы шоссе № 1, которое на протяжении девяти дней непрерывной лентой разматывалось передо мной. Пока я ставил машину на Карре-Сен-Луи, Люк радостно пел, словно возвращался в родной дом. На второй этаж дома вела железная лестница. Я взял Люка на руки и прижал его крошечный пальчик к кнопке дверного звонка.

Джеральд был поэтом и депутатом, а также пламенным борцом за независимость Квебека. Полина была певицей и исполняла песни о любви и освобождении. Они были близкими друзьями моих родителей и, приезжая в Брюссель, всегда останавливались у них.

Полина ушла в кухню готовить ужин, и оттуда донесся ее голос — она напевала с приятной хрипотцой: «Все говорят, что это девушка, / А я вам говорю, что это Маникуте». Такую песню Люк слышал впервые в жизни. Он побежал к Полине, и вскоре мы услышали, как она тихонько повторяет: «А я вам говорю, что это Маникуте», а Люк тоненьким голоском вторит ей, включая, таким образом, в свой репертуар новое произведение — «Маникуте».

После ужина Люк устроил нам свою традиционную истерику: он хотел спать только в трейлере. Там — и больше нигде — его спальня и его постель. Вышел форменный скандал. Конечно, Карре-Сен-Луи, ровный, как доска, не имел ничего общего с крутыми улицами Сан-Франциско, но давно пора было приучать Люка жить в нормальном — не на колесах — доме и ночевать в нормальной, стоящей на полу кровати. Однако Люк ничего не желал слышать и орал все громче и громче. Мы с Жюли рассыпались в извинениях перед хозяевами. Увидев нашу растерянность, Полина предложила свою помощь. Она унесла Люка в другую комнату, и вскоре его вопли стихли, уступив место детской песенке:

Все штаны с него спадали

Без присмотра нянек.

Оттого его прозвали

Маленький бесштанник…



Через час Полина вернулась, сообщив, что маленький скандалист крепко спит. Мы уж было стали благословлять квебекскую песню за ее снотворное воздействие, но тут она призналась, что добавила капельку водки в бутылочку с водой Люка: помогает безотказно — испытано на ее собственных детях, которым это абсолютно не повредило. Я напомнил Полине, какая грандиозная дискуссия возникла у нас в Брюсселе по поводу «травки», которую она курила вместе со своей дочерью с профилактической целью, чтобы заранее отвадить ее от «тяжелых» наркотиков, — так она объяснила моим ужаснувшимся родителям.

Перед сном Полина и Джеральд еще раз повторили, что мы должны чувствовать себя здесь как у себя дома, тем более что их общественные обязанности не позволят уделять нам много времени.

Итак, мы провели несколько дней в Монреале — городе, который был вполне привлекательным, несмотря на забитые автотрассы в центре и башни из стекла и бетона, которые высились над старинными, сохранившимися каким-то чудом кварталами. Если бы не эти островки старины, где звучала греческая, португальская, итальянская, китайская, креольская и квебекская речь, его легко можно было бы принять за американский город, только с еще более напряженным ритмом жизни. Джеральд и Полина разрешили нам пользоваться их велосипедами, и мы разъезжали на них по бульвару Святого Лаврентия и по улицам Шербрук и Сент-Катрин. Люк сидел на багажнике за спиной Жюли, в каске, купленной на блошином рынке, и во все горло распевал Бозо Бесштанника… В общем, мы обследовали Монреаль в течение трех дней — пешком, на метро или на велосипедах, и он нравился нам все больше и больше.

Но в любом путешествии есть своя оборотная сторона: рано или поздно наступает момент, когда где-то внутри звучит сигнал к отправке, нечто вроде зова к другим краям, под другими небесами. Полина и Джеральд, очень полюбившие Люка, хотели развлечь его и потому советовали нам осмотреть район Тадусака, в месте слияния рек Сагеней и Святого Лаврентия: в это время года там собирались киты, чтобы откормиться и пополнить запасы жира на зиму. А в открытом море, в заливе Святого Лаврентия, стоило посетить острова Магдалены, где можно увидеть тюленей с их детенышами, которые подпускают к себе людей. Полина с упоением описывала нам эти острова с их особенным светом, песчаными пляжами и красными скалами.

Наше возбуждение росло по мере того, как мы приближались к Тадусаку. Подъехав к берегу, мы попросили одного из рыбаков взять нас на борт его баркаса. И вскоре увидели вдали, в водах Сагеней, огромные туши. Это были белые киты, белухи, как назвал их рыбак. Их мирные водные игры, тем не менее, поднимали волны, которые весьма ощутимо покачивали наше суденышко. Люк смотрел во все глаза на этих гигантов, затаив дыхание, указывая на них пальчиком и пряча лицо на груди Жюли всякий раз, как один из них шумно нырял в воду.

Мы с Жюли нечасто спорили между собой, согласовывая ход нашего путешествия, его маршруты и этапы, хотя каждый из нас исходил при этом из собственных убеждений. Но в тот вечер между нами разгорелась ожесточенная словесная схватка. Жюли чувствовала себя неважно, ей хотелось вернуться в Монреаль и отдохнуть несколько дней либо там, либо в Нью-Йорке, перед отъездом из Америки. Я же, сам не зная почему, твердо намеревался продолжить путь до устья реки Святого Лаврентия. Глупо уходить с полдороги, подобно уставшему альпинисту, который идет вниз, тогда как до вершины осталась пара десятков метров. Наташкуан — вот название, звучавшее гордо, как Ванкувер, вот крайняя восточная точка на карте Канады, на берегу океана, куда я стремился всей душой. Жюли упрекала меня в эгоизме, а главное, в том, что я никак не сочувствую ее состоянию. «Ты думаешь, от выкидыша можно так скоро оправиться?» — кричала она мне, заливаясь слезами. И поскольку я упорствовал, было решено, что она вернется в Монреаль на автобусе вместе с Люком.

Эта разлука длилась всего пять дней. Два из них заняла у меня дорога в Наташкуан. Мы попрощались, уже почти остыв от ссоры. Жюли просто еще раз попеняла мне на то, что звала «моими безумствами».

Разумеется, делать в Наташкуане было совершенно нечего, разве только созерцать пустынный морской горизонт за островом Антикости. Правда, здесь я обнаружил бистро-кафе «На мели», где и «сел на мель» вечерком и где мне подали вино, которое я распил в честь того, что пересек всю Канаду от края до края, проделав путь в шесть тысяч четыреста километров и проложив маршрут от Ванкувера до этой крайней западной точки страны, связавший два великих океана. И вот теперь подошел к концу — концу чего-то, что мне и самому было непонятно.

Возвращение — три дня, не отмеченных ничем особенным, — прошло благополучно. В Годбу я сел на паром, переправился через реку Святого Лаврентия и добрался по правому берегу до Квебека, а там и до Монреаля.

Я позвонил в дверь квартиры Джеральда и Полины с каким-то странным чувством: мне вдруг показалось, что отныне наше путешествие будет складываться из одних лишь отъездов. Полина и Джеральд встретили меня так же радостно, как в первый раз. Люк бросился в мои объятия, и на его мордашке был написан нескрываемый упрек: как это папа бросил его на целых пять дней и ночей?!

Вспоминается, как на следующее утро Полина и Джеральд помогали нам загружать вещи в трейлер. Засим начались прощальные объятия, которые, по словам Полины, не следовало затягивать: долгие проводы — лишние слезы. Люку досталась большая часть звонких поцелуев, которые он щедро возвращал нашим хозяевам. Полина в последний раз напела ему Бозо Бесштанника. И мы, наконец, отчалили, глядя на четыре руки, машущие в прохладном утреннем воздухе.

Когда я сейчас рассказываю Люку о Джеральде и Полине, об их доме на Карре-Сен-Луи, где ему поневоле пришлось ночевать в обычной кровати, он отвечает, что начисто все забыл. И точно так же не помнит он квартиру на Кэролл-стрит, где жили Ральф с Джессикой, которых после возвращения в Бельгию мы больше не видели.

Сообщив им по телефону о нашем приезде, мы прибыли в Нью-Йорк, проехав предварительно через штаты Мэн и Вермонт; в пути мы почти все время молчали, словно хотели напоследок полнее насладиться американской природой, служившей нам в течение семи месяцев необъятным приютом.

Уже стемнело, когда мы въехали в Нью-Йорк со стороны Бронкса. Трейлер пересекал незнакомые, тускло освещенные кварталы с ветхими домами, обезображенными пожаром. Нам рассказывали, что обитатели Бронкса сами поджигают свои квартиры, чтобы вытянуть у властей страховку. Банды чернокожих парней рыскали по улицам, словно помечая свою территорию. Здешний воздух был прямо-таки насыщен агрессией. На одной из площадей, заваленной мусором из опрокинутых баков, мы увидели догоравший автомобильный остов.

Мы с облегчением пересекли по мосту Гарлемский залив и оказались в Манхэттене с его небоскребами, яркими огнями и дорогими лимузинами. Потом проехали по Первой авеню до Бруклинского моста. И вот, наконец, стоянка на Кэролл-стрит и Ральф с Джессикой, ожидающие нас на пороге дома. Круг замкнулся. Мы вернулись в отправную точку нашего путешествия.

С тех пор прошло двадцать три года.

В одно прекрасное утро Люк объявил нам, что уезжает в Америку: он «нарыл» в интернете дешевый билет до Нью-Йорка. Он не знал точно, сколько времени продлится его путешествие: «Несколько дней, недель или месяцев, а может, и лет», — с улыбкой бросил он.

Время от времени он давал о себе знать по электронной почте. Мы следили за его передвижениями: он ехал на автобусе к югу. Когда он добрался до Нового Орлеана, его настиг ураган Катрина[61]. Только обеспеченные жители, имевшие внедорожники, успели покинуть город, до того как ураган разбушевался. Мы с ужасом смотрели по телевизору, как оставшиеся, в основном чернокожие, барахтаются в воде, цепляясь за доски и обломки своих рухнувших домов, брошенные на произвол судьбы, обреченные на голод и жажду, разорение и гибель. Город был отрезан от остального мира. Жюли всех поставила на уши, чтобы получить хоть какие-то сведения о Люке. Но посольства и консульства были бессильны нам помочь. Мы прожили две недели в страшной тревоге; каждый телефонный звонок звучал для нас похоронным звоном. И вдруг пришло сообщение от Люка из Мексики. Он находился в окрестностях Веракруса и спрашивал, как называлась деревня, где жили кофейные плантаторы, приютившие нас когда-то у себя в доме. Жюли перерыла все свои бумаги, но нашла только рецепт mole poblano, нацарапанный Викторией. Вот так, двадцать три года спустя, Люк шел по нашим следам, стремясь, наверное, отыскать то, чего не нашли мы. Он провел два дня в Оахаке, где, по его словам, хотел бы остаться подольше.

А потом, в течение долгих недель, мы не получали никаких сообщений. Каждую ночь Жюли вскакивала с постели, чтобы прослушать автоответчик. Посольство Бельгии в Мехико ничего не знало о передвижениях Люка. И не располагало никакими средствами для его поисков. Мы вконец измучились от волнений, как вдруг пришло письмо из Ванкувера. Люк сообщал, что встретил в Сан-Франциско родственную душу и продолжил путь вместе с ней, этим и объяснялось его длительное молчание. «Люк влюбился!» — радостно объявила Жюли, приникнув к экрану своего компьютера. Наконец-то она вздохнула с облегчением. Они проехали вдоль тихоокеанского побережья втроем — выяснилось, что у Джесси есть двухлетний сын. И теперь хотели обосноваться в Ванкувере, если, конечно, найдут там работу. Жюли спросила, кто отец ребенка; Люк ответил, что ничего не знает: Джесси избегает разговоров на эту тему, она для них — табу. «Может, она по каким-то причинам сбежала от своего бывшего?» — подсказал я Жюли. Мальчика звали Джейком, и он их очень забавлял. Люк говорил с ним по-французски, ну а Джесси, естественно, на своем родном языке.

Наконец, после долгих поисков Люк нашел работу в ванкуверском зоопарке. Ему предстояло отвечать за программу питания животных: довольно сложная задача, если принять во внимание, что у каждого вида своя пища и свое расписание кормежек. Джесси тоже устроилась на работу, только менее экзотическую — в отдел бронирования отеля на шестьсот номеров. Письма от Люка стали приходить регулярно. Иногда в них была приписка от Джесси, она передавала нам привет.

Так прошло несколько месяцев; мы все сильнее тосковали по Люку, и в какой-то момент нам обоим одновременно пришла в голову мысль отправиться в Ванкувер и повидать его. Поскольку мне давно уже было за пятьдесят, нечего было и думать о путешествии через Канаду на машине или на поезде. Мы просто купили билеты на самолет до Ванкувера.

Люк и Джесси встречали нас в аэропорту. Мне показалось, что Люк очень изменился. Может, потому, что он держал на руках Джейка? Он как будто стал выше ростом, хотя ему давно полагалось перестать расти. Его светлые глаза пристально смотрели на нас, и чудилось, будто этот взгляд, пронизывая нас, теряется где-то вдали. Жюли ускорила шаг, побежала к нему. Люк, не глядя, сунул малыша Джесси за миг до того, как мать бросилась к нему в объятия. Пока они обнимались и целовались, я познакомился с Джесси и Джейком. Мальчик дичился меня, его мама робко представилась: «Меня зовут Джесси». Она сказала это по-французски с сильным американским акцентом — наверное, выучила эту фразу специально для нас. Настал мой черед обнять Люка. Мы не виделись несколько месяцев, всего-то несколько месяцев, а они показались мне целой вечностью.

Квартирка у них была совсем крошечная. Мы спали в гостиной на диване-кровати, который складывали каждое утро. Вставали мы рано, чтобы позавтракать вместе с Люком и Джесси, которые потом убегали на работу.

Джейк скоро привык к нам. По утрам Люк отвозил его в ясли, но через несколько дней мы предложили Джесси оставлять его с нами дома. Вместе с ним мы обследовали весь ванкуверский зоопарк. Разговаривая с нами, Джейк лепетал что-то по-французски, но зато к обезьянам, которых особенно любил, обращался несколькими американскими словами: come to те, come to те…

Однажды, когда мы с Жюли любовались океаном, нам пришла в голову идея взять напрокат трейлер. Люк и Джесси были страшно довольны, что мы хотим попутешествовать вместе с Джейком.

Итак, мы погрузились на паром, шедший к острову Ванкувер. Ветер гудел, наполняя наши легкие кислородом. Мы с удовольствием дышали этим воздухом, какого не было больше нигде на свете. По вечерам мы укладывали Джейка в его гнездышко под крышей трейлера. Он тотчас же засыпал. В чистом ночном небе сияли звезды. «А не совершить ли нам бросок к северу?» — предложил я Жюли. Аляска по-прежнему манила меня. «Жизнь продолжается, — шепнула она мне в ответ. — Жизнь продолжается вечно».

 

[1]Виктор Сегален (1878–1919) — французский поэт эпохи позднего символизма. (Здесь и далее — прим. перев.)

[2]Технологии (англ.).

[3]Набережная в Венеции (итал.).

[4]В материнском чреве (лат.).

[5]Имя Леопольд носили несколько королей Бельгии.

[6]Селезень Гедеон — популярный персонаж комиксов (1923), а затем и мультфильмов, созданных известным французским художником-анималистом Бенжаменом Рабье (1864–1939).

[7]Инкубатор для недоношенных детей.

[8]Здесь: пеленки для младенцев (франц.).

[9]Намек на выборы Папы в Ватикане: по традиции, после голосования кардиналов, в зале растапливают камин, и толпа, ожидающая на площади, узнает по дыму из каминной трубы, что новый Папа избран.

[10]А зачем? А это? А зачем это? А сколько? А что здесь? А для кого? А на какой срок? (англ.).

[11]Вы уверены? Дайте-ка посмотреть! (англ.).

[12]В США много младенцев (англ.).

[13]Нет, оно останется здесь (англ.).

[14]Роуч Макс (1924–2007) — американский джазовый перкуссионист и композитор.

[15]Здесь: сцена покушения (букв.: захват транспортного средства) (англ.).

[16]Центр города (англ.). Действие романа происходит в 80-х гг. прошлого века.

[17]Песня американского рок-музыканта и автора песен Лу (Льюиса Элана) Рида (р. 1942).

[18]Раздел «Автомобили и фургоны». Трейлер модели «фольксваген» с полным оборудованием (англ.).

[19]Красиво, но это очень долгий путь (англ.).

[20]Добро пожаловать к нам в гости! (англ.)

[21]Заведение, которое обслуживает клиента, находящегося в своем автомобиле (кафе, банк и т. п.) (англ.).

[22]Автотрасса, проходящая через несколько штатов (англ.).

[23]Конечно (англ.).

[24]Здесь: кто-то потерял ее, а мы нашли (англ.).

[25]Как тебя зовут? (исп.).

[26]Для малыша! (исп.).

[27]Эль-Тахин — условное название древнего города в штате Веракрус (Мексика), построенного в I в. н. э. и состоящего из нескольких пирамид.

[28]Coccinelle (в переводе с франц. божья коровка) — модель так называемого народного автомобиля, дешевого и прочного, выпущенного немецкой фирмой «Volkswagen» в 1938 г. по приказу Гитлера. Вначале называлась «Volkswagen Coccinelle».

[29]Луи Блерио (1872–1936) — французский изобретатель, авиатор и предприниматель, первый пилот, перелетевший Ла-Манш 25 июля 1909 г. и первый француз, получивший удостоверение пилота.

[30]Самая большая площадь в Мехико, построенная испанцами в XV в.

[31]Древнее мексиканское родовое племя, объединившееся к 300 г. до н. э. с племенем ольмеков.

[32]Анри Мишо (1899–1984) — французский поэт и художник.

[33]Ирвин Аллен Гинсберг (1926–1997) — американский поэт, основатель битничества.

[34]Пляж Мертвецов (исп.).

[35]Имеется в виду Одинокий Ковбой, герой серии комиксов из 76 альбомов, начатой в 1946 г. бельгийским сценаристом и рисовальщиком Морисом де Бевером (1923–2001). В одном из альбомов действие происходит в Техасе, среди пустыни.

[36]Гремучая змея, ромбический питон, королевская змея (англ.).

[37]Часовня для бракосочетаний (англ.).

[38]Благодарим вас за посещение (англ.).

[39]Джон Патрик Макинрой-младший (р. 1959) — американский профессиональный теннисист, одержавший победу в 1981 г. над первой ракеткой мира шведом Боргом Бьёрном (р. 1956).

[40]Один галлон на двадцать миль (англ.).

[41]Место, где жил в старости знаменитый американский писатель Генри Миллер (1891–1980).

[42]Ваш ребенок кричит в машине (англ.).

[43]Эдвард Хоппер (1882–1967) — популярный американский художник, выдающийся представитель американской жанровой живописи.

[44]«Головокружение» (1958) — фильм американского режиссера А. Хичкока (1899–1980), в котором играла актриса Ким (Мэрилин Полин) Новак (р. 1933).

[45]Букв.: Поляна Большого дуба (англ.).

[46]Ходждонский луг (англ.).

[47]Жумар — металлический зажим, используемый при подъеме по закрепленной веревке. Карабин — особый вид застежки, прикрепляемой к обвязке (ремню на поясе альпиниста).

[48]Point — пик, точка (англ.).

[49]В 1977 г. Бельгия, согласно так называемому «Пакту Эгмонта», была поделена на три автономных региона — Фландрию, Валлонию и Брюссель.
Здесь идет речь об изменении конституции в 1980 г., после чего эти три региона были объединены в федерацию.

[50]Фантастический триллер А. Хичкока, снятый в 1963 г.

[51]По-французски слово «море» женского рода.

[52]Вода, море, черепаха, звезда, иди сюда… (англ.)

[53]С днем рождения! (англ.)

[54]Eureka — «Нашел!» (греч.) — известное восклицание Архимеда.

[55]Вим Вандекейбус (р. 1965) — бельгийский режиссер, хореограф, актер и фотограф. Балет «Тяжесть руки» поставлен в 1989 г.

[56]МарсельТири (1897–1977) — бельгийский франкоязычный писатель, борец за автономию Валлонии. «Тебе, бледнеющему при слове Ванкувер» — название его стихотворения и одноименного поэтического сборника.

[57]Выкидыш (англ.).

[58]«Не высовываться!» (итал.)

[59]В Канаде — 31 752 озера площадью более 3 кв. км. и 561 — площадью более 100 кв. км. Остальные озера значительно меньше.

[60]Небольшие города в канадской провинции Онтарио.

[61]Ураган Катрина обрушился на штат Луизиана в августе 2005 г.

Оглавление
Обращение к пользователям