Карим

— Американцам не понять арабов. Их политика на Среднем Востоке — это политика банкротов. А их самоуверенность в вопросе, что лучше для нас, арабов, одновременно и лицемерна, и разрушительна. Все их так называемые мирные инициативы в лучшем случае будут иметь лишь временный эффект.

«Боже мой!» — подумала Дженна. Она никогда в жизни не слышала таких высокопарных речей, особенно в своем доме и от девочки-подростка.

Девочка была дочерью известного бостонского профессора и не менее известного египетского романиста Насера Хамида, и звали ее Жаклин. Жаклин Хамид была одноклассницей и близкой подругой Карима. Сын сидел рядом и жадно ловил каждое ее слово.

Вот и сейчас он согласно кивает головой, глаза его сияют от восторга и восхищения.

— Все так и есть. Даже ты не можешь этого отрицать, мама.

Это был уже откровенный вызов.

Как ответить? Дженна была не только решительно не согласна с Жаклин, но и находила подругу сына напыщенной, не терпящей возражений, невыносимой девицей. Но открыто высказать свое мнение — значит оттолкнуть сына, который, без сомнения, очарован и пленен маленькой темноволосой красавицей, ее кораллово-красными губами и пронзительными черными глазами.

— Я слушала лекции вашего отца о египетском феминизме, — сказала Дженна, оставив пока без внимания вопрос Карима. — В них много интересных сведений и фактов. Но я не понимаю, почему он не бьет тревогу по поводу возрождения в Каире обычая носить чадру, даже среди студенток университета.

— Возможно, вы не вполне представляете себе современное социально-религиозное движение в Египте, — чопорно ответила Жаклин. — Вы долго живете в этой стране, а Карим рассказывал, что воспитывались вы в Европе. Так что вы человек прозападной ориентации. Вы утратили свое египетское самосознание.

Дженна была шокирована. Хотя она знала, что Карим почти все свое свободное время проводит у Хамидов и постоянно цитирует то отца, то дочь, Дженна не была готова к дискуссии с Жаклин: аргументов под рукой у нее не оказалось.

Приняв молчание Дженны за согласие с ее замечанием, Жаклин пустилась в рассуждения о целесообразности арабских обычаев вообще и ношения чадры в частности.

— В консервативных странах, как, например, в аль-Ремале, у женщин такой высокий уровень защиты и уважения, который и не снится западным женщинам. Все, чего добился феминизм в Европе, это превращение женщин во второсортных мужчин. Я не уверена, что мне это нравится.

Дженна почувствовала, что кровь стынет у нее в жилах. Как же глупы бывают молодые люди и как опасны, особенно когда воображают, будто знают ответы на все вопросы. Неужели эта суперпривилегированная девушка не понимает, как она счастлива? Не понимает, какое это блаженство — иметь право открыть рот и сказать то, что тебе заблагорассудится? Она просто не представляет, что за подобное вольнодумство она могла бы быть наказана, а то и убита в тех самых консервативных странах, которые вызывают у нее такое восхищение.

— Думаю, что жизнь в странах, подобных аль-Ремалю, далеко не так романтична, как вы себе представляете, — спокойно произнесла Дженна. — Женщинам запрещено водить машину, и вообще они не имеют права путешествовать без сопровождения брата или мужа. У женщин нет никаких гражданских прав, и требуется разрешение мужчины на любое мало-мальски важное действие!

На Жаклин это замечание не произвело ровным счетом никакого впечатления.

— Я думаю, что так называемые гражданские права не слишком важны в таких странах, как аль-Ремаль, — безапелляционно заявила она.

— А как насчет права на жизнь? — Дженна непроизвольно повысила голос. — Как вы отнесетесь к тому, что брат пятнадцать раз в ярости выстрелил в свою молодую сестру только потому, что она не отвечала его представлениям о женской скромности? Или что вы скажете о женщине, насмерть забитой своим мужем только за то, что она осмелилась попросить у него развода? Как вы думаете, такие права важны?

Карим и Жаклин изумленно уставились на Дженну. Карим был, без сомнения, потрясен ее выстраданной ночами запальчивостью.

— Кажется, вы слышали несколько сенсационных историй об аль-Ремале, — констатировала Жаклин. — А вы сами там когда-нибудь были?

— Я… Я много читала об арабском мире, живя здесь, — потухшим голосом ответила Дженна, стараясь избежать следующего прямого вопроса.

— Читать и жить — это совсем разные вещи, — хмыкнула Жаклин, снова обретая былую уверенность. — Большинство статей и книг о Среднем Востоке написаны западниками. Они понятия не имеют о наших ценностях, о нашей восточной душе.

— Я согласна, что некоторая слепота по отношению к другим культурам присутствует, причем с обеих сторон. Не хотите еще чаю, Жаклин? Или кофе? — Кажется, настало время проявить мудрость и прекратить дебаты. Дженна испугалась, что может наговорить лишнего, тем более что Жаклин не собиралась прислушиваться к доводам западницы с атрофированной восточной душой. Что касается Карима, то он настолько увлечен девушкой, что, не задумываясь, примет участие в любом джихаде, затеянном черноокой красавицей.

— Она хороша, правда, мам? — спросил Карим, проводив Жаклин до дома.

— Она… она очень интересная юная девушка.

— А ее отец… он просто блистателен. Он так много знает о Египте! И он очень тобой интересуется. Я пообещал ему, что как-нибудь мы соберемся все вместе. Держу пари, он знает многих из тех, с кем ты росла. Это же просто здорово — узнать, как они живут сейчас.

Дженна непроизвольно сделала кислую мину. Чего ей хотелось меньше всего на свете, так это болтать о том о сем с Хамидом. Сколько еще она может лгать? Сможет ли она выдумать несуществующих родственников и знакомых? К тому же сочинять придется так, чтобы убедить людей, прекрасно знающих страну, которую ей придется выдавать за свою родину. Что будет, если ее уличат во лжи? Что?

Мысленно Дженна прокляла тот день и час, когда Карим познакомился с Жаклин. Хотя если быть честной, то нельзя не признать, что взаимное притяжение молодых людей было не просто игрой гормонов в крови. Карим и Жаклин были внутренне очень близки, во-первых, в силу своего арабского происхождения, а во-вторых, их объединяло чувство потери. Карим искренне считал, что его отец мертв, а Жаклин уже много лет не видела матери. Ее мать, американка, студентка выпускного курса, влюбилась в своего профессора и вышла за него замуж. Но со временем Хамид приелся молодой женщине, и в один прекрасных день она ушла от мужа. Поговаривали, что она живет с каким-то телепродюсером в Австралии.

Несомненно, это обстоятельство сыграло свою роль в той горечи, с какой Жаклин отзывалась о западниках и феминистках. В психотерапии такие факторы являются определяющими. Но Жаклин не была пациенткой Дженны, а бессменной подругой и спутницей Карима. Это была постоянная головная боль Дженны.

Увлечение Карима дочерью профессора было не единственным признаком начавшегося возмужания и превращения мальчика в мужчину. У него начал ломаться голос и испортился характер. По мере роста костей и мышц Карим начал задавать неудобные вопросы, впадал в меланхолию, бунтовал и спорил по любому поводу. Это было типичное для подростка поведение, но Дженне оно тоже доставляло хлопот.

Однажды ночью раздался телефонный звонок. Звонили из приюта для потерпевших женщин, где Дженна работала на общественных началах.

— Неприятность с Табеттой Коулмен, — сообщила телефонистка приюта. — Ее арестовали или, во всяком случае, задержали. Какая-то темная история.

Дженна сразу вспомнила свою бывшую клиентку, молодую женщину, которая не показывалась в приюте уже несколько месяцев.

— Что с ней случилось?

— Она стреляла в своего мужа.

— Он убит?

— Нет, пуля попала в ногу. Я навела справки — его жизнь вне опасности.

— Но почему она стреляла? Я имею в виду обстоятельства происшествия. Последнее, что я о ней слышала, — это то, что она оставила мужа.

— Она рассказывает, что он пришел домой пьяный и потребовал впустить его. Она позвонила по девять-один-один, но он сумел сломать дверь до приезда полиции. Женщина схватила пистолет — она не сказала, откуда у нее оружие — и выстрелила через дверь. Утверждает, что просто хотела его напугать.

— Это похоже на самозащиту.

— Не знаю. Как я уже сказала, Коулмен что-то темнит. У меня такое впечатление, что у нее не было разрешения на хранение оружия.

— У нее есть адвокат?

— Табетта просит, чтобы приехали именно вы.

— Конечно, конечно, я приеду. В каком она полицейском участке?

Дженна повесила трубку, подняла голову и увидела стоявшего рядом Карима. Он, несомненно, слышал конец разговора.

— Что случилось?

Она вкратце рассказала сыну о происшествии.

— Мама, ты веришь в добро и зло?

— Да, конечно, а что?

— Но как же получается, что ты помогаешь людям, преступившим закон?

В начале своей практики Дженна сама не раз задавала себе этот вопрос. Отвечая на него, она вспоминала слова Филиппа: настоящий врач должен быть гуманен, терпим и никогда не судить, а стараться помочь.

— Мама!

— Прости, я как раз обдумываю ответ. Не мое дело делить людей на добрых и злых, правых и виноватых. Я обязана облегчать человеческие страдания.

Карим скорчил такую гримасу, словно мать была школьницей, не знающей урока.

— А как же тогда быть с матерью Джоша? Она же вроде твоя подруга. Ты говорила, что хочешь ей помочь, но с тех пор ты ее даже ни разу не видела.

Слова сына задели Дженну, она сама не раз корила себя за это.

— Не все так просто, Карим, — произнесла она наконец, желая, чтобы сын понял ее. — У отца Джоша очень серьезные проблемы. Если ему не оказать помощь, он сам не справится со своей болезнью, она станет еще тяжелее. Ты знаешь, что он избил Каролину, и это может повториться. Я хотела помочь им, но Каролина… ну, она не хочет признаться самой себе, что нуждается в помощи.

— Так ты считаешь, что она должна просто взять и оставить своего мужа? — В тоне Карима слышались и любопытство, и презрение.

— Я же сказала тебе, что не все так просто. — Почему ей приходится постоянно оправдываться и почему сын в последнее время встречает в штыки все ее поступки? — Я думаю, что ей надо защититься самой. Вернуть себе самоуважение. Ведь не будет ничего хорошего ни для нее, ни для ее сына, если ее убьют, правда?

Кажется, она становится занудой. Неприязненный взгляд Карима напоминал ей выражение лица Али.

— Я ненадолго, — пообещала Дженна, надевая плащ и беря сумочку. — Вот деньги на пиццу.

Карим молча взглянул на банкноты и, повернувшись, пошел в свою комнату.

Спеша по улице в поисках такси, Дженна не могла избавиться от знакомого чувства крушения всех надежд. Она опять совершила ошибку, но когда и какую? Было такое ощущение, что ее маленького мальчика пожирает какой-то злобный, враждебный ей чужак, а она, мать, ничего не может с этим поделать. «Будь довольна тем, что у тебя есть», — подумала Дженна. Карим отлично учится и прекрасно, играет в футбол. По сравнению со многими другими родителями она может считать себя счастливой. Но все равно Дженну снедала тоска по тем временам, когда сын считал ее безгрешной.

— Так вот вы какая, Дженна Соррел! Очень рад наконец с вами познакомиться!

— Я тоже очень рада вас видеть, профессор Хамид.

— Пожалуйста, называйте меня просто Насер.

Жаклин, как выяснилось, была точной копией своего отца.

Профессор был довольно привлекателен — чего стоили его огромные темные глаза, которые многим женщинам кажутся очень «душевными». В то же время в его внешности и выражении лица было что-то подобострастное и заискивающее, более приставшее уличному торговцу, нежели ученому.

— Боюсь, что мне нечего рассказать о себе.

— Я вам не верю. Мой друг Нагиб Махфуз однажды сказал, что за каждым красивым женским лицом скрывается интересная история. А ваша история должна быть просто захватывающей.

— Вы слишком добры ко мне.

Конечно, знакомством с Нагибом Махфузом, известным каирским писателем и нобелевским лауреатом, можно было гордиться, но комплимент Хамида стоил бы большего, не упомяни он небрежно имени знаменитости.

— Вам нравится наш скромный махраджан?

— Он просто чудесен, — искренне ответила Дженна.

Дженну охватила глубокая ностальгия. Когда они с Каримом вошли в здание, где проводился праздник, от звуков живого арабского языка на душе у нее стало необычайно тепло, а дразнящие ароматы жареной баранины, острых специй и корицы пробудили, казалось, навсегда уснувшие ощущения.

Даже преувеличенное внимание профессора Хамида ее не раздражало, настолько оно было к месту.

— Вы и сами, как я вижу, прекрасная повариха, — похвалил Хамид принесенные из дома Дженной адас-бис-рус и рус-бель-шагия.

— Это вам, должно быть, мой сын наговорил. — Дженна бросила на Карима испепеляющий взгляд. Она действительно готовила для сына блюда, которые якобы в детстве ела дома в Египте. Делала это Дженна, чтобы сблизиться с Каримом, увлеченным арабскими обычаями. Из тех же соображений она купила в маленьком магазинчике на окраине две кассеты с песнями Асмахан и Абдула Вахаба.

Эти ее действия пришлись по вкусу Кариму и, когда профессор Хамид пригласил их на махраджан, одним из организаторов которого он был, Дженна не смогла найти предлога для отказа.

— Это хорошо, что мальчик хочет знать о своем происхождении, — говорил Хамид. — Расскажите мне кое-что о себе, кто знает, может быть, у нас отыщутся общие знакомые и друзья.

— М-мм, — промычала вместо ответа Дженна, демонстрируя полное наслаждение едой, она куском питы собирала с тарелки хуммус и таббулех и с видимым удовольствием отправляла аппетитные куски в рот. Именно так учили ее есть в детстве.

Дженна поймала на себе пристальный взгляд Карима.

— Что ты так смотришь? — спросила она. — Что-то не так?

— Нет, ничего, — ответил мальчик. — Просто я никогда не видел, чтобы ты за столом обходилась без ножа и вилки.

— Ты что, никогда не видел, как я ем гамбургер или пиццу?

— Я хочу сказать…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но, когда приезжаешь в Рим, как говорится…

— Вы просто очаровательно едите, — вмешался в разговор Хамид. — Просто восхитительно.

Дженна подняла голову от тарелки и увидела, как Карим и Жаклин обменялись заговорщическими улыбками. Ну нет, — чуть было не произнесла она вслух. Профессор Хамид действительно становился опасен, но совсем не в том, чего так боялась Дженна.

К счастью, разговор прервался, так как на импровизированной сцене начался концерт популярных арабских певцов и музыкантов.

Но когда музыканты сделали перерыв, Хамид возобновил свои попытки очаровать Дженну.

Подыгрывая профессору, она старалась быть любезной, но не приторной, любезной, но не многообещающей. По счастью, Хамид больше не возобновлял попыток вызнать у Дженны всю ее подноготную, видимо, то был просто хорошо разработанный тактический маневр.

Нет, профессор говорил сам, рассказывая о своих египетских друзьях и о тамошних достопримечательностях. Дженна изо всех сил старалась не морщиться, слушая, как Хамид расточает красноречие, рассказывая о «декадентском очаровании» Александрии и о «мистическом величии» Саккары. Дженне стало любопытно, почему, собственно, Хамид последние двенадцать лет своей жизни безвыездно прожил в Америке.

Когда профессор отлучился в буфет, подошедший к матери Карим прошептал:

— Он хорош, правда, мам? По-моему, ты ему нравишься.

— Н-ну, — засмеялась Дженна. «Внимание, — сказала она себе мысленно, — будь очень осторожна, Карим любит этих людей».

Снова заиграла музыка, теперь это были народные танцевальные мелодии. Карим взял Жаклин за руку и повел ее в середину зала. Дженна изумленно наблюдала, как молодые люди возглавили поток желающих потанцевать дабку — народный хоровод.

— Набила, это ты? — окликнула Дженну женщина, сидевшая за соседним столом.

— Простите, что вы сказали? — переспросила Дженна. Ее охватила паника, хотя она представления не имела, кто такая Набила.

— Набила Аджами, — повторила женщина, которая, похоже, была ровесницей Дженны. — Из Хомса. Меня зовут Фадуа Каббаш. Мы же росли вместе, ты что, не помнишь?

— Нет, — запротестовала Дженна, — нет, вы ошибаетесь. Я родом из Египта и никогда не бывала в Сирии. Простите, мне очень жаль, но это так.

По виду женщины можно было сказать, что ответ Дженны не убедил ее. Фадуа восприняла как личную обиду тот факт, что Дженна никогда не была ее соседкой. Повернувшись к группе смеющихся и жующих людей, женщина начала что-то с жаром им рассказывать, изредка указывая рукой на Дженну.

Хотя Дженна знать не знала никакой Набилы, былой страх снова выполз из тайников ее души, точно хищный и страшный ночной зверь. Ей стало душно. В зале было многолюдно, замкнутое пространство давило на плечи, стесняло дыхание. Выбравшись из толпы, Дженна укрылась в прохладном безлюдном коридоре. Потом из ее глаз сами собой потекли слезы. Она навсегда останется беглянкой. Ей придется всегда опасаться самых невинных вопросов, ведь хотя она и не была Набилой, но и Дженной Соррел она тоже не была. Уже не в первый раз она подумала о том, что сталось бы с ней, сдайся она на милость судьбы и останься в аль-Ремале. Но Карим? Лучше ли ему от того, что лишен жизни, которую заслужил по праву рождения?

— Остановись, — укоризненно сказала себе Дженна. Она не потерпела бы от своих пациентов такого нытья и жалости к себе, так почему же позволяет такие вещи себе? «Делай, что можешь, Дженна. И надейся, что это лучшее, что ты можешь сделать».

Оглавление

Обращение к пользователям