Глава 4

Весь следующий день я практически на рысях уходил от бандитского лагеря, путая за собой следы, и настолько преуспел в этом деле, что заблудился. Конечно, я и раньше толком не знал, куда иду и просто придерживался юго-западного направления, но на этот раз была потеряна даже ориентировка по сторонам света. Пока погода стояла ясная, мне удавалось ориентироваться по солнцу, но небо затянуло тучами, и пошел мелкий дождь.

По здравому разумению мне нужно было переждать плохую погоду, но я решил продолжить путь. Правильно говорят, что ‘дурная голова ногам покоя не дает’, вот и мне пришлось бессмысленно отмахать лишний десяток километров, по собственной глупости. Переоценив свои возможности, я полдня наматывал круги по лесу, пока не наткнулся на собственные следы. После такого пассажа, мне ничего не оставалось, как устроить привал и дожидаться когда погода улучшится. Однако дождь продолжался весь следующий день, и мне волей-неволей пришлось продолжить свой путь. На этот раз судьба сжалилась надомной, и на пути попалась хорошо наезженная дорога, по которой я к вечеру дотопал до околицы какой-то деревни.

Дождь к вечеру практически прекратился, но уже начало темнеть. Соваться на ночь глядя в незнакомую деревню я не решился, а поэтому заночевал в лесу. Жизненный опыт подсказывал, что редко кто обрадуется ночному визитеру и на незваного гостя запросто могут спустить собак. Если верить рассказам историков, то в древние века безродного бродягу могли прибить просто для профилактики преступности, а моя жизнь была мне дорога как память!

Проснулся я довольно поздно, когда солнце уже полностью подгонялось над лесом, и сразу забрался на нижнюю ветку дуба, под которым ночевал. Мне нужно было осмотреться, чтобы сориентироваться на местности и прикинуть возможные пути отступления.

Деревня, к которой меня вывела лесная дорога, оказалась довольно большой и имела две перекрашивающиеся улицы. Первая улица шла вдоль берега реки, а затем под прямым углом поворачивала в поле к дальнему лесу. Вторая улица шла параллельно первой, и пересекалась с ней в полукилометре от реки, образуя площадь. Река, на берегу которой стояла деревня, была не особо широкой, но судоходной. На этот факт четко указывало наличие пристани на берегу, у которой пришвартовались несколько больших лодок, с которых на берег сгружали какой-то груз. Рядом с пристанью располагалась заставленная телегами рыночная площадь, и там уже вовсю кипела жизнь. Если судить по дыму от многочисленных костров, то торговцы и приезжие покупатели готовили завтрак.

– Рынок это просто замечательно! Если потолкаться среди покупателей, то можно узнать много полезного, – подумал я и решил начать знакомство с деревней с рыночной площади.

Определившись со своими ближайшими планами, я продолжил наблюдение за округой. На центральной площади деревни был виден обгоревший остов какого-то большого здания, скорее всего здесь раньше стояла церковь. Наличие церкви значительно повышало статус поселения, значит это уже село, а не деревня.

По меркам средневековья село было довольно большим, потому что я насчитал на обеих улицах около сотни домов с усадьбами. Правда, улицы изобиловали проплешинами от пожаров, а на уцелевших домах были заметны следы недавнего ремонта. На пригорке, за дальней от меня околицей села, стояла полуразрушенная деревянная крепость, с хорошо заметными следами сильного пожара.

Левая часть крепостной стены была уже восстановлена, а над ремонтом надвратной башни и правой стены вовсю шла работа. Если судить по плачевному состоянию многих строений в селе, то работы для плотника было навалом, и я решил попытать счастья.

Мне не хотелось тащить в деревню все свои пожитки, поэтому я решил припрятать их в лесу. Случиться в деревне могло всякое, а удирать лучше всего налегке. За вещами можно будет вернуться позднее, когда минует опасность.

После скудного завтрака я умылся и по мере возможности привел в порядок одежду, после чего направился к околице.

Похоже, местные жители просыпались с рассветом, потому что стоило мне выйти к околице, как на встречу попалось стадо коров, которое гнали на пастбище трое мальчишек. Пацаны, увидев незнакомца, остановились и подозрительно посмотрели на меня. Я свернул с дороги, пропуская коров, и стал наблюдать за реакцией мальчишек. Если ребята заподозрят неладное в моем внешнем виде и испугаются, то соваться в деревню будет слишком опасно, потому что реакция взрослых может оказаться более непредсказуемой. Видимо Александр Томилин удачно прошел фейс-контроль, потому что пастухи интересовались мной недолго и вскоре без опаски продолжили свой путь.

Когда стадо проходило мимо меня, я поинтересовался у старшего по возрасту парнишки:

– Эй, паря постой! Как называется деревня?

Задавая вопрос, я старался подражать говору убитого мной бандита и, похоже, перестарался. Мальчишка не сразу понял, о чем я у него спрашиваю, но затем, акая по-московски, ответил:

– Это село Верея дяденька, – и добавил, заметив у меня за поясом топор. – Боярыня Пелагея плотников ужо на работу не нанимает.

Я кивнул в ответ и не спеша направился в сторону деревни. Суетящийся человек всегда привлекает к себе внимание, а мне нужно было спокойно осмотреться на месте и послушать о чем и как говорят люди. Видимо моя особа ни чем не выделялся среди местных жителей и на появление на улице незнакомца никто не обращал внимания.

Жители занимались своими делами, а я не лез к ним с вопросами, следовательно, им было не до меня. Сейчас моей основной целью являлся рынок у пристани, где можно не вызывая подозрений потолкаться среди покупателей и сориентироваться в реалиях местной жизни. Когда я подошел к рынку, торговля уже началась, и над рыночной площадью стоял многоголосый гул. Если судить по обилию телег, то на торг съехался народ со всей округи, так как местные жители наверняка ходили на рынок пешком.

Я бродил по рыночной площади, делая вид, что прицениваюсь к товарам, а сам прислушивался к разговорам и наблюдал за торговлей. Ассортимент товаров оказался довольно скудным, а торговля была в основном меновой. За деньги торговали в основном купцы из Новгорода и два каких-то узбека в тюбетейках и стеганых халатах. Новгородцы привезли на торг отрезы шерстенной ткани, разноцветные платки, а также различную железную утварь и оружие. Узбеки торговали медной посудой, дешевой бижутерией, пряностями и хлопчатобумажными тканями. Импортные товары продавались только за серебряные монеты, пушнину и ржаную муку, а продукция местного производства в основном шла на обмен.

Перед входом на рынок под полотняным навесом находилось рабочее место местного менялы, в котором я сразу узнал представителя ‘богоизбранного’ народа, хотя он явно косил под узбека и был одет в восточный халат. Наблюдение за работой местного ‘обменника’ дало мне общее представление местной валюте.

Эталоном стоимости являлась серебряная гривна – это слиток серебра грамм на двести. За гривну давали двадцать серебряных монет, которые назывались ‘ногатами’. ‘Ногата’ являлась самой дорогой монетой и если судить по арабской вязи на ней, имела иностранное происхождение. Видимо ‘ногата’ заменяла местному населению доллар, и ее охотно брали в оплату за товар, а к российским аналогам ‘ногаты’, торговцы относились с подозрением.

Следующей по стоимости была монета ‘куна’ российской чеканки. На первый взгляд ‘куна’ не отличалась от ‘ногаты’ по размеру и весу, но ценилась на треть дешевле. Похоже, любовь к зарубежной валюте прорезалась у россиян намного раньше появления в обороте бумажек с портретами американских президентов. Самыми мелкими монетами были ‘деньга’, ‘векша’ и ‘вервина’ и вид они имели затрапезный.

Помимо нормальных монет в денежном обращении ходили еще и ‘резаны’ – это отрезанная половинка от ‘ногаты’ или ‘куны’. За ‘ногату’ давали пять штук ‘денег’ или других мелких монет. Мелкие монеты очень сильно отличались по внешнему виду, и я часто слышал слово ‘чешуя’ для их обозначения. В местном ‘обменнике’ ‘чешую’ принимали только на вес, при этом часто пробуя монеты на зуб.

С налета выяснить реальную стоимость монет было довольно сложно, но местное население не особенно доверяло местной валюте и в спорных случаях сразу обращалось в ‘обменник’. Абрам – так звали менялу, был экспертом в валютных вопросах и при размене наличности постоянно пользовался весами. Медные монеты мне на глаза не попадались, поэтому я пришел к выводу, что деньгами считается только серебро.

Долго стоять у местного ‘обменника’ не вызывая подозрений было невозможно, поэтому я вскоре отправился к другим прилавкам.

Уровень местных цен показался мне довольно странным. Лошадь продавали за три гривны, корову за одну, а овца стоила всего три резаны. Самым дорогим продовольствием являлась ржаная мука, которая стоила три гривны за пятидесятикилограммовый мешок, перловая крупа и гречка стоили в разы дешевле.

В этом мире железо и другие металлы были в явном дефиците и ценились очень дорого. Медный пятилитровый котел стоил полторы гривны, медный кувшин или кубок в районе десятка ‘ногат’, а то и дороже. Новгородские купцы продавали небольшой бытовой нож из плохого железа за две ‘куны’, боевой кинжал за гривну серебра. Обычный меч стоил пять гривен, а за кольчугу просили все десять.

Высоко ценились изделия из выделанной кожи и были мало кому по карману. Например, добротные сапоги, из которых я по глупости сделал опорки, стоили целую гривну. Видимо поэтому народ в основном был обут в поршни, это ботинки из сыромятной кожи без каблука, или в лапти. Сапоги носили только купцы, а также воины, охранявшие товар и корабли. Если судить по рыночным ценам, то полное вооружение воина стоило бешеных денег, и княжеский дружинник был далеко не бедным человеком.

Прочесав рынок вдоль и поперек, я сильно проголодался и купил у лоточника на пробу пару пирогов с мясом за ‘деньгу’. Пироги оказались так себе, но голод утолить помогли. Затем я купил за ‘ногату’ пару килограмм гречневой крупы, каравай хлеба и полкило сушеного мяса, после чего отправился в деревню искать работу и устраиваться на постой.

Поиски работы закончились неудачей, так как народ сам управлялся со своими проблемами, да и платить заезжему плотнику было нечем. Проболтавшись без толку по селу до полудня, я направился к крепости на пригорке, но и там меня ждал полный облом. Крепость оказалась разрушенной татарами боярской усадьбой и ее восстанавливала плотницкая артель из Калуги. Памятуя рассказ пленного бандита, я не стал даже задавать вопросов насчет работы и снова вернулся на рынок.

Передо мной во весь рост встала проблема безработицы, и если я срочно не придумаю выход из создавшейся ситуации, то осенью начну пухнуть с голоду. Всей наличности у меня было в районе трех гривен и даже если продать все захваченные у бандитов трофеи, то зиму можно и не пережить. В нищей Верее просто некуда приложить знания и навыки двадцать первого века, а поэтому нужно выбираться в более хлебное место.

Первый вариант для переселения – это Москва, но душа почему-то не лежала к такому решению вопроса, а вторым вариантом был переезд в Новгород. Насколько я помнил из школьной программы по истории, Новгород – город купеческий и вроде республика, там должны ценятся мастеровые люди, к которым я себя причисляю. Наверняка, в республиканском Новгороде будут востребованы мои знания, и мне удастся выбиться в люди, а в феодальной Москве на шею сразу сядут государевы люди, которые быстро наложат лапу на любое приносящее прибыль начинание.

Обдумав еще раз оба варианта, я все-таки решил переехать в Новгород и отправился на пристань, чтобы выяснить у купцов, во что обойдется мне такая поездка. Увы, но круиз в Новгород стоил три гривны, что в принципе было мне по карману, но я тогда сошел бы на берег ‘гол как сокол’. Бомжевать в Новгороде мне не хотелось, поэтому оставался только вариант, это переехать в Москву, до которой можно было добраться пешком или с попутным караваном купцов за пару ‘ногат’.

Настроение у меня было паршивое, поэтому я решил закончить на сегодня все дела и найти хотябы крышу над головой. Чтобы не бить без толку ноги я отловил пробегавшего мимо меня мальчишку, который подрядился за ‘деньгу’ выяснить, кто из местных жителей бреет постояльцев, а сам отправился ждать результатов в рыночную забегаловку, в которой подавали обед из трех блюд за смешные деньги.

Заведение местного общепита чем-то напоминало летнее кафе на два десятка посадочных мест и располагалось под сплетенным из лозы навесом. Обстановка была довольно скромной и посетители сидели на общих лавках за грубо сколоченными столами, но обслуживание оказалось на высоте к тому же слух посетителей ублажал местный бард, который тренькая на гуслях пел гнусавым голосом былину про какого-то князя Ингваря. От скулежа местного Макаревича сводило зубы, но посетители слушали этот вой с явным интересом и даже бросали музыканту какую-то мелочь.

За время, которое я потратил обед, певец заработал пригоршню мелочи, что по местным меркам являлось серьезной суммой. Это обстоятельство заронило в мою голову идею попытаться изготовить гармошку или гитару которые могли бы меня прокормить первое время. Прослушав весь репертуар местной звезды шоу-бизнеса, я был абсолютно уверен, что запросто смогу отбить хлебное место у этого чуда природы. Моя бабушка работала хореографом в ансамбле песни и танца ‘Тульский хоровод’ и мне с детства было известно множество народных песен, которые здесь пошли бы на ура.

Пока я обдумывал этапы своей будущей творческой карьеры, вернулся отправленный на разведку мальчишка со своим приятелем, мать которого была согласна взять меня на постой за ‘ногату’ в седмицу. Я расплатился за обед и отправился следом за сыном хозяйки своей будущей жилплощади.

По дороге я выяснил, что парню двенадцать лет, зовут его Прохором, а его мать Прасковеей. Мать у него вдовая, поэтому они живут они без отца и у него есть еще младшая сестра Машка. Отца в прошлом году убили татары, а его с матерью и сестрой угнали в полон. Княжеская дружина отбила пленников, но Машка теперь заикается. Мама у него добрая, но живут они голодно, потому что в хозяйстве нет мужского пригляду.

Прохор видимо был очень заинтересован, чтобы я встал у них на постой и изо всех сил делал рекламу своей семье.

Дом, в котором жила семья Прохора стоял в конце улицы ведущей к лесу. Изба ничем не выделялась среди других домов на улице, но выглядела запущенной. Дранка на крыше прогнила и требовала замены, плетень перед домом завалился на бок и держался лишь на подпорках. Прохор открыл калитку и пропустил меня во двор.

– Мама я привел постояльца, – окликнул парнишка женщину, которая доила во дворе козу.

– Машка, подои Красаву, – сказала женщина девочке лет десяти, поднялась со скамейки и подошла ко мне.

На вид женщине было около тридцати лет, но она выглядела изможденной, словно после тяжелой продолжительной болезни.

– Значит это вы, хотите встать у нас на постой? Как вас величать?

– Величают меня Александром Ивановичем Томилиным, а вас как зовут хозяйка? – представился я.

– Я Прасковея Ильинична, Копытины мы. Пойдемте, я покажу, где вы будите жить. Место хорошее и крыша не течет, мы с Машкой сейчас все приберем, и можете располагаться.

Увы, но в тот момент я был полным профаном в социальном устройстве Руси 15 века, поэтому представился по имени фамилии и отчеству, тем самым присваивая себе как минимум статус боярина. Однако хозяйка дома в ответ тоже представилась по отчеству, подчеркивая в ответ свое непростое происхождение. К счастью допущенный мною ляп не имел серьезных последствий и не сказался на моем здоровье, а ведь за самозванство могли и спросить.

Прасковея повела меня не в дом, а к длинному сараю, стоящему по правую сторону двора.

– Вы простите меня, что веду вас не в дом, но там татары похозяйничали и теперь крыша течет. Я поселю вас в мастерской мужа моего покойного, там есть отдельная комната, где он летом жил. Вы не сомневайтесь комната хорошая, даже пол деревянный. Есть лежанка и стол и шкаф, вам понравится.

– А чем ваш муж занимался? – спросил я хозяйку, осматривая просторный сарай, вдоль дальней стены, которого лежали разнокалиберные деревянные заготовки.

– Муж у меня телеги делал и тележные колеса. Авдей плотничал помаленьку и мог отковать что попроще, тем и жили. Только татары весь инструмент подчистую вымели, только горн остался, да каменная наковальня.

– А круг гончарный чей? – спросил я, увидев в углу рабочее место гончара.

– Отец у меня гончаром был, вот я сейчас горшки и леплю понемногу. Мы без кормильца остались, приходится как-то на жизнь зарабатывать. А ваша семья где?

– У меня случилась та же история, только нашу семью варяги в полон увели, а что стало с отцом и матерью, я не знаю. Мне тогда столько же лет было сколько вашему Прохору, – озвучил я легенду, заготовленную для таких случаев.

– То-то выговор у вас странный, а я поначалу думала, что вы литвин.

– Да нет, из под Пскова я, только долго на чужбине прожил.

На этом допрос закончился, и Прасковея открыла дверь моего будущего жилища. Комната была метров двенадцать и раньше была столярной мастерской. У закрытого ставнями окна стоял верстак, а вдоль дальней стены лежанка. Рядом с лежанкой к стене был приколочен двухстворчатый шкаф с дверцами на кожаных петлях.

– Прохор, принеси лавку из дома, – приказала сыну Прасковея, а затем спросила меня. – Александр Иванович вас устраивает комната?

Если сделать скидку на средневековье, то жилище было вполне приличным, и я протянув хозяйке ‘ногату’, ответил:

– Прасковея Ильинична меня все устраивает, вот плата за седьмицу. Вы наводите здесь порядок, а я пока схожу за вещами.

Вернулся я примерно через час и застал во дворе какого-то мужика со сломанным тележным колесом в руках.

– Прасковея может, осталось у тебя колесо в мастерской мужа, пусть самое завалящее? Я за него две ‘ногаты’ заплачу, – спрашивал у моей хозяйки дородный мужик в сапогах.

– Петр Калистратыч, ты, наверное, цены подзабыл? Колесо моего мужа пять ‘ногат’ стоило и то с руками отрывали, а ты две ‘ногаты’ даешь?

– Прасковея побойся бога! Колесо-то небось рассохлось совсем и долго не прослужит, ладно три ‘ногаты’ даю!

– Да нету колес Петр Калистратыч! Все, что было, уже в прошлом годе продала, – ответила Прасковея.

– Может где завалялось, какое-нибудь кривое? Пять ‘ногат’ как за новое заплачу! Завтра обоз уходит в Москву, а у меня телега с товаром без колеса.

– Да нет у меня ничего! Неужто бы я не продала? С детьми на одной репе сидим.

Мужик в сердцах плюнул себе под ноги и вышел со двора мне на встречу.

– А это шанс! – подумал я и обратился к визитеру. – Уважаемый, прошу меня извинить, но может быть, я помогу в вашей беде?

– А ты кто такой? – буркнул в ответ мужчина.

– Петр Калистратыч, это мой постоялец. Ты не гляди букой, а лучше ответь по-человечески, может быть он тебе поможет, вмешалась в разговор Прасковея.

– Да вот, ось у телеги треснула и три спицы у колеса выбило. Не знаю чего уже и делать. Авдей покойный его для меня по особому заказу делал. Другое не поставишь, телега набок кривится. Глянь может выручишь, я в долгу не останусь!

Я взял у мужика колесо из рук и осмотрел поломку. В принципе заменить три сломанные спицы на новые не было большой проблемой, я видел похожие заготовки в мастерской. Правда, нужно смотреть по месту, поэтому я уклончиво ответил:

– Петр Калистратыч, работа не простая, но я постараюсь сделать ее к утру. Если получится то, уедите вместе с обозом, а если нет, то значит не судьба. Времени мало, да и не весь инструмент у меня с собой.

– Выручай мил человек, бог видит, я не обижу! – заявил купец и отдал мне колесо.

Вот так началась моя трудовая жизнь в новом мире. Колесо я легко починил и содрал за работу с Петра Калистратыча как за новое. Купец за это меня сразу зауважал и я раскрутил его на новый заказ, разъяснив, что хотя старое колесо еще послужит, но лучше заказать ему замену. Купец сделал новоявленному тележному мастеру неплохую рекламу и уже на следующий день у меня появились заказы. Старых колесных заготовок осталось от прежнего хозяина мастерской на полсотни колес, но работать по-старинке я не собирался. Чтобы облегчить работу и качество изделий, я решил поставить колесное производство на поток и уже на следующий день приступил к изготовлению оборудования и оснастки.

Первым делом я выкупил у хозяйки все колесные заготовки и договорился об арендной плате за мастерскую. Прасковея попросила взять Прохора в ученики, а я уговорил хозяйку, готовить для меня пищу и обстирывать. Мы ударили по рукам, и работа захлестнула меня с головой.

Оглавление

Обращение к пользователям