СТАНИСЛАВ ГАГАРИН В ИЕРУСАЛИМЕ, ИЛИ КАК СНЯТЬ ЧАСОВЫХ. Звено третье

I

Неожиданно он вспомнил Галину Попову, когда кумулятивная граната, выпущенная из б а з у к и гэрэушником Вилксом, пробила бронированный борт спецвагона и оглушительно взорвалась там, где таилось дьявольское устройство.

«Небось, спит еще главред, третий с п е н ь едва наступил, — с некоей нежностью подумал председатель «Отечества» о Галине Васильевне, которая безоговорочно поддержала его во время путча Федотовой, а затем, в начале апреля, две недели назад, безропотно приняла дела от Лысовой, Людмила, решив сменить лошадей, сообщила Станиславу Гагарину об этом на середине переправы.

Совсем немного поработав с Галиной, председатель понял, что это и есть тот оптимальный шеф литературной службы, который ему нужен. Всегда ровная в общении, наделенная добрым литературным вкусом, лишенная напрочь той истеричности, которая, увы, отличала непредсказуемую Лысову, Галина действовала на эмоционального сочинителя умиротворяюще, да и обаятельности ей было не занимать.

Славного главреда определила Станиславу Гагарину в соратницы судьба! Да и то сказать, не все же время сталкиваться ему с  с о с у д а м и  з л а типа Федотовой, хотя повидал таких дамочек сочинитель немало.

Почему он вспомнил Галину в разгар смертельного боя — неясно. Может быть, от того, что именно эта молодая женщина первой прочтет эти строки, редактируя роман «Вечный Жид», не считая машинистки Ирины Лихановой, о которой Станислав Гагарин еще напишет теплые слова в этом повествовании. А может быть, от чего-то другого, видимо, связь уже возникла у него телепатическая с единомышленницей, как-никак, а работают вместе немало. В Смутное же Время, как на фронте, год за три идет.

— Бейте по второму вагону! — крикнул Юозас коллеге-лубянцу, перезаряжая гранатомет. — Там энергоблок! А вы отсекайте охрану… Надо класть всех подряд! Не разбирая…

Насчет охраны это уже писателя касалось и загадочной спутницы их. Они тут же врубились с т р е к о т а л к а м и.

Стрелять из к а л а ш н и к а Станислав Гагарин умел. Помнится, поверг в шоковое состояние погранцов курильского острова Кунашир, раздраконив на полигоне мишени бегущих якобы япошек, их огневые якобы точки, словом, весь якобы десант на истинно Русскую Землю.

А как лихо расписывался автоматными очередями, оставлял Станислав Гагарин автографы пулями на спокойной глади Карельских озер, когда посещал погранзаставы Выборгского отряда, собирая впечатления для романа «У женщин слезы соленые»?

Захваченные врасплох охранники, сопровождавшие г у м а н и т а р н у ю помощь, призванную по дьявольской задумке заокеанских д о б р о х о т о в варварски, безжалостно уничтожить столицу России, заметались подле вагонов, доставая спрятанное среди одежды автоматическое стрелковое оружие.

Видимо, на многих из них были бронежилеты, ибо несмотря на прицельный огонь, который вели писатель и Вера, поражений было немного.

Смекнув это, Станислав Гагарин прикинул ситуацию и скомандовал молодой женщине:

— Выцеливай в голову и по ногам!

Затем, приподнявшись, метнул одну за другой в разные места у вагонов четыре гранаты-лимонки.

Сочинитель вёл огонь скупыми, в два-три патрона, очередями, и не просто, как Бог на душу положит, а выпускал остренькие, что твои шильца, небольшого калибра пульки именно туда, где могли вонзиться они в живую, трепещущую плоть.

Опустел рожок, и писатель немедленно сменил его, переместив огонь левее, откуда приближались новые защитники сейсмического оружия.

Ответный огонь становился плотнее, нашим героям приходилось все чаще припадать к земле, менять боевую позицию, переползая по-пластунски.

Недостаточно прицельная пуля приблизилась к голове Станислава Гагарина и сорвала с нее любимый черный берет писателя.

— Фак ё матзер! — выругался сочинитель, полагая, что мечущиеся среди вагонов темные фигурки знают английский язык.

— Отходим! — возник в сознании голос Вечного Жида, который исчез до начала перестрелки, заверив четверку ратников в том, что появится вновь едва возникнет в нем потребность.

— Видите ли, друзья, по некоторым причинам этического характера я не имею права брать в руки оружие, — мягко, извинительным тоном объяснил собственную позицию Агасфер, обращаясь в основном к  с о с е д я м. Предполагалось, что Станислав Гагарин и Вера осведомлены об истинной сущности, космической стати Федора Константиновича.

— Но помощь моя будет безмерна, — заверил всех Фарст Кибел. — Например, я приберу следы того, что вы натворите с помощью боевого арсенала, который приобрели на спецобъекте. Зачищу место боя без вопросов.

«Я закину эти составы в иное пространство и время, — передал Агасфер Станиславу Гагарину мысленно. — Но для этого не должно быть на месте перестрелки ж и в ы х людей. Понимаете?»

Тон был резким, не допускающим возражений.

«А если мы в некоем варианте попросту отгоним охрану от вагонов?» — спросил писатель у Вечного Жида.

«Тоже годится, — отозвался Агасфер. — Или трупы, или очищенное от живых пространство, которое я выхвачу с вагонами из вашего измерения».

Сейчас Вечный Жид распорядился переместиться самим нападающим.

— Надо отойти, чтобы увлечь за собой охрану! — услышали они его команду. — Перемещайтесь к  р а ф и к у, на котором приехали сюда! Прикрываю ваш отход…

Теперь по команде Юозаса мужчины метнули по парочке л и м о н о к  в сторону вагонов.

Сообразили его спутники или нет, но Станислав Гагарин понял, что Фарст Кибел накрыл их энергетическим защитным колпаком: вскоре пули перестали летать над головами и пониже, с  н а м е к о м свистя и повизгивая, что никого отнюдь не вдохновляло.

Приступая к операции, Станислав Гагарин знал о возможностях Агасфера и его условного приказа в отношении ж и в ы х людей. Не желая лишних жертв, хотя те, кто прибыл в Россию с оружием массового уничтожения иной участи, кроме смерти, не заслужили, писатель надеялся свести боевые действия к снятию часовых, изоляции вагонов с сейсмическим оборудованием от охраны, с тем, чтобы Фарст Кибел забросил их в  н а д ц а т о е измерение.

Но в первом же акте, это было под Клином, обстоятельства сложились так, что было уже не до снятия часовых в т и х у ю.

Заговорили, увы, гранатометы…

— Быстрее, быстрее! — торопил ратников голос Агасфера. — Сюда движутся боевые группы спецмилиции… Надо успеть убрать все до того… И прекратите отвечать на огонь! Опасность рикошета…

Еще сто метров, двести — и вот на шоссе их спасительный р а ф и к.

Вечный Жид переместил силовое поле так, что оно накрыло и автомобиль, но это писатель не сразу сообразил, он помогал Вере войти в машину, где на водительском месте увидел Агасфера.

Следом ввалились разгоряченные боем с о с е д и. Агасфер рванул машину с места, и Станислав Гагарин понял, что сейчас пришелец перенесет их во времени и пространстве, ибо попасть в Луховицы, а затем еще в Подлипки и Акулово, им попросту в размерах Часа Быка не суметь.

«Догадываются ли Юозас Вилкс и Олег Геннадьевич, который э м б э ш н и к, что Федор Константинович вовсе не из Совета безопасности эксперт и не посланец российского Президента? Ведь успеть почти одновременно в четыре точки Подмосковья… Это, знаете ли, только Зодчему под силу!»

— Пока я заблокировал их память на этот счет, — доверительно сообщил ему Фарст Кибел. — А затем будет видно, как поступить.

— Мне представляется, что всего им знать не надо, — высказал Станислав Гагарин. — Нагрузка на психику… Пусть живут легче.

— Видимо, вы правы, — согласился Вечный Жид. — Так и порешим, товарищ писатель.

II

Часовой, едва ощутимо растворенный мглою, н е о п р е д е л е н н о маячил у противоположной вагонной двери.

Сейчас он повернется, прислушается, а затем сторожко двинется в тот вагонный конец, за которым прячется Станислав Гагарин.

Писатель спокойно ждал обреченного часового, перебирая в руках эластичный шнурок, с помощью которого он уже отправил на тот свет двух охранников.

Вообще, шнурок этот в уверенных и ловких руках был надежным оружием. Годился для подобных целей и узкий брючный ремешок, вроде того, каковым Станислав Гагарин н е й т р а л и з о в а л боевика в БТР, когда они с товарищем Сталиным должны были уйти от преследователей, захвативших их самолет на маршруте Москва-Тбилиси.

____________________

Внимание!!! Об этом подробно рассказывается в фантастическом романе «Вторжение»! Его только что выпустило вновь книгоиздательское Товарищество Станислава Гагарина. Заказать обалденный роман можно по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31. Высылается двухтомный шедевр современной литературы наложенным платежом.

____________________

С тех пор Станислав Гагарин никогда не расставался с надежным шнурком, готовый применить его при первой же необходимости.

Конечно, у писателя были всегда при себе и другие средства защиты и нападения, но безобидный с виду шнурок сочинитель ценил больше всего. Им, кстати говоря, и руки противнику можно связать. Но лучше и эффективнее всего — сзади на горло…

Раз! Резко стянул, не давая опомниться очередному к о з л у — и пожалуйте бриться… Уноси готовенького!

«И никакие тебе ни Джон Локк не помогут, ни пресловутая его с и л а  м н е н и я, прилагая которую рассудок допускает, что представления согласны между собою или противоречат друг другу, — любил порассуждать по поводу любимого им метода снятия часовых, да и в иных целях подобный способ годился… Затянул шнурок — и никакой тебе альтернативы! Финита ля комедия? Финита!»

Часовой повернулся и довольно долго стоял, прислушиваясь.

Слишком долго стоял.

Сочинитель не то чтобы з а м а н д р а ж и л, но зуд нетерпения поселился в его ладонях, на которых покоился безальтернативный шнурок.

Психологически не должен был часовой так долго выжидать, если, конечно, слух его не воспринял некие посторонние звуки.

«Спокойно, Папа Стив, спокойно, — сказал себе Станислав Гагарин. — Время еще есть… В двух случаях ты оказался молодцом, справишься и в третий…»

Часовой неуверенно шагнул в его сторону и вновь замер, как бы растворившись в запеленавшей человека ночной мгле, на мгновение писатель даже видеть его перестал. Но председатель Товарищества этому не удивился, знал, что в Час Быка подобные штучки-дрючки, оптические фокусы имеют место быть.

Наконец, часовой успокоился и с автоматом наизготовку медленно двинулся вдоль вагона.

Это был третий часовой в сегодняшней жизни Станислава Гагарина.

Два других, в Луховицах и в подмосковных Подлипках, были уничтожены им без проблем. Шнурок на горло, резкий рывок, сдавленный хрип… А затем — для контроля! — длинный узкий нож в сердце.

Словом, как учили…

Часовой приближался.

Плыть необходимо, жить нет необходимости.

Старина Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» сообщает байку о Помпее, римском экспедиторе-снабженце. Когда Помпей получил от сената указание, совокупленное с чрезвычайными полномочиями — они и тогда были в моде! — для доставки хлеба в Вечный Город из Сицилии, Сардинии и Африки и готовился возвернуться в метрополию, разразился страшенный шторм.

Опытные мореходы-кормчие отговаривали Помпея от рискованной затеи пересекать в бурю Средиземное море. Но отважный римлянин первым поднялся на корабль, ударил кулаком по левой стороне груди, где под туникой таился партийный билет, и гордо воскликнул: «Плыть необходимо, жить нет необходимости!»

И тут же отдал приказ выйти в бушующее море.

Через двадцать веков Станислав Гагарин сделает слова Помпея эпиграфом к собственному роману «Возвращение в Итаку, или По дуге Большого Круга».

Расстояние между неизвестным существом, охранявшим оружие, которое утром разрушит многомиллионный город, столицу Отечества, и русским писателем, без колебаний взявшим на душу грех никем ю р и д и ч е с к и не санкционированного убийства, неумолимо сокращалось.

Сейчас охранник — интересно бы узнать про национальность его и гражданство, подумал писатель — дойдя до того края вагона, где прячется Станислав Гагарин, остановится, затем повернется, чтобы двинуться в обратный путь.

Тут он застынет на мгновение, чтобы прислушаться: не сулит ли каких неожиданностей загадочная русская ночь. Потом поднимет ногу, чтобы начать первый шаг.

В сей момент и действовать сочинителю с его смертоносным шнурком.

«Хо-хо, — мысленно вздохнул Станислав Гагарин, — видел бы меня сейчас Валерий Воротников, старинный, еще по Свердловску, к е н т, а ныне и главный компаньон. Глядишь — и взял бы меня в группу «Альфа». Впрочем, и «Альфу» у него отобрали после августа прошлого года, и  б э т т у, и  г а м м у. Не пришелся молодой и талантливый генерал по убеждениям и нраву д е р ь м о к р а т и ч е с к о м у двору».

Часовой подошел так близко, что писатель явственно ощутил смешанный запах американских сигарет и французской туалетной воды, исходивший от него.

«Чужой запах, — отметилось в сознании Станислава Гагарина, и писатель на мгновение ощутил себя начальником муравьиного патруля Икс-фермент-Тау, в которого превращал его уже Метафор — дьявольское устройство л о м е х у з о в. — Известно, что появление чужака в колонии крыс вызывает взрыв агрессивности, она долго не исчезает даже после того, как пришелец уничтожен. А пчёлы, термиты и мои соотечественники из рода Formica rufa, рыжие муравьи, по запаху отличают чужака и немедленно убивают любого вторгшегося к ним и н т е р в е н т а. Знают ли об этом д е р ь м о к р а т ы, безоветственно призывающие в Россию войска ООН и НАТО? Русские люди особенно чувствительны к появлению на их родной земле иноземного солдата».

Ему вдруг представился тот механизм убийства, который Станислав Гагарин должен был через мгновение запустить, и писатель явственно осознал, что движет им не стремление к убийству ради убийства, не з л о б н а я  а г р е с с и я — bosartige Agression Фромма, не шопенгауэрова з л о б а — Bosheit, а исключительно стремление спасти жизни сотен тысяч ни в чем не повинных жителей столицы и ее гостей, неустанно заполняющих Москву и днем и ночью.

И в тоже время Станислава Гагарина настораживала та готовность к убийству, которую неизменно проявлял его литературный герой и в романе «Вторжение», и в романе «Вечный Жид».

Технику убийства сочинитель живописал неоднократно и прежде, один его роман «Мясной Бор» чего стоит… Но там убивали другие, несовокупленные с личностью писателя индивиды. А в последних двух романах убивал Станислав Гагарин. И делал это, если уж быть до конца откровенным с самим собой, с удовольствием. Конечно, убийства эти были всегда вынужденными, как и в данном случае с часовым — вот он стоит рядом, сейчас повернется и — раз! — но писатель почувствовал: неспроста он так любовно описывает процесс насильственного лишения жизни, процесс, осуществляемый им самим.

«Видимо, события последних месяцев, связанных с разбоем Федотовой и ее головорезов, сняли с души моей этические барьеры, — подумал Станислав Гагарин. — И психологически я готов уничтожить тех, кто покусился на Идею, предпринял попытку разрушить ее…»

И еще он подумал о том, что не перестал быть коммунистом, а это значит не исчезла в нем готовность умереть за Идею, эта готовность всегда отличала коммунистов-романтиков от коммунистов-циников. Эти циники будто по мановению волшебной палочки, а вернее с помощью долларового факела из рук Белой Дамы, стоящей у входа в нью-йоркскую гавань, превратились в поборников буржуазной демократии, предателей собственного Отечества.

А коли Станислав Гагарин готов умереть за Идею, то равнозначно будет уничтожать тех, кто Идее угрожает.

«С этими же, — подумал он о часовом, — проще… У него оружие в руках, он — иноземный солдат. Внимание! Оп!»

Часовой повернулся, и в тот же момент Станислав Гагарин набросил ему на горло эластичный шнурок. Одновременно писатель подобрал слабину, не давая врагу ни сантиметра люфтовой форы, резко дернул шнурок, закручивая его так, чтобы не скользил он по шее противника.

Негромкий хрип возник в ночном воздухе. С обочины поднялись тени — это спешили спутники писателя.

Станислав Гагарин, не ослабляя захвата, перенял концы шнурка в левую руку, уперся локтем в спину запрокидывающегося навзничь часового, чтобы усилить давление на горло, а правой, выхватив из ножен узкий и длинный нож, ударил противника в сердце.

Но удар оказался неточным. Помешала некая бляха или пряжка на груди часового. Лезвие глухо звякнуло и скользнуло в сторону.

Часовой захрипел сильнее.

Станислав Гагарин поднял нож и снова ударил пониже шнурка, охватившего горло, стараясь в кромешной тьме на ощупь попасть в адамово яблоко, которое ничем у часового не было защищено.

Но, видимо, ужас вплотную придвинувшейся смерти придал иноземцу сил. Он увернулся от страшного удара, и нож вонзился в левую ключицу, причинив сильную боль, но вовсе не прикончив бедолагу.

Хватка на горле несколько ослабла, и часовой соскользнул вниз и влево, освобождаясь от надежного казалось бы капкана.

В предыдущих случаях Станислав Гагарин без проблем уничтожил часовых, а затем он с товарищами отсек охрану. Соратники дали возможность Агасферу выбросить вагоны с сейсмическим оружием в иное пространство и время, охрану же оставили невредимой для будущих р а з б о р о к с милицией и МБ.

В самом первом случае, под Клином, им пришлось порядком пострелять. Видимо, и сейчас к этому шло.

Поняв, что без шума не обойтись, Станислав Гагарин отшвырнул от себя недорезанного и недодушенного — увы! — им часового, выхватил из деревянной кобуры с т е ч к и н  и дважды выстрелил в морского пехотинца, воевавшего за имперские интересы Штатов на всех континентах, а нашедшего смерть в апрельской России 1992 года.

— Уходим на запасную позицию! — крикнул он товарищам. — По-тихому не вышло… Работаем вариант два!

К началу этой, уже последней операции, Станислав Гагарин как-то незаметно для себя и окружающих стал неформальным лидером, ненавязчиво, но достаточно жёстко руководил остальными людьми.

Агасфер, представлявший высшие силы, в н и к а л лишь в те моменты, когда сие соответствовало его чину.

В стоявших на запасных путях вагонах уже открывались двери, но никто пока по товарищам не стрелял.

Когда возник ответный огонь, Станислав Гагарин с Верой и оба друга-соседа заняли уже достаточно безопасное место.

Ударили сразу из трех гранатометов, выпустили дюжину гранат, дополнили ночной с ю р п р и з напалмовыми бомбами и завершили огневой удар очередями из четырех автоматов.

— Хватит, хватит! — услышали они голос Агасфера. — Объект вы подготовили в лучшем виде… Никого в живых не осталось! За чем они пришли, то и получили… Приготовьтесь к изъятию! Сначала их, потом вас…

Еще мгновение назад ярко пылали вагоны со смертельным оборудованием, засланным в Россию с вероломными целями под видом г у м а н и т а р н о й  п о м о щ и. Округа была освещена бушевавшим пламенем, в котором взрывались гранаты из арсенала охраны и трещали в огне автоматные патроны.

И вдруг… Тьма сомкнулась над полем боя. Всё стихло.

— А что же мы? — спросила Вера, приподнимаясь на локте за естественным бруствером, который предохранял их от пуль теперь навсегда исчезнувшей в ином измерении охраны.

Станислав Гагарин почувствовал, что неожиданно затвердела земля, на которой лежал он, обстреливая страшные вагоны и тех, кто обслуживал и охранял их. Он подтянул левую ногу, чтобы упереться на колено и приподняться, увидел, что вокруг достаточно светло, встал на оба колена и обнаружил, что он и его спутники лежат на брусчатке Красной Площади.

Послышался тихий смех Вечного Жида.

— Поднимайтесь, поднимайтесь, друзья, — сказал Агасфер, стоя от спутников в пяти шагах. — Не то милиция вас не поймет… По Красной Площади либо идут, либо на ней стоят. А вы улеглись… Поднимайтесь!

Еще разгоряченные боем, увешанные оружием, люди поднялись на ноги.

— Мне показалось, что вам будет приятно оказаться именно здесь, в  с в я т о м для русского сердца месте, — продолжал серьезным тоном Вечный Жид. — Да и попрощаться здесь символично, в традиционном духе… Машины ждут. Они развезут вас по домам. А пока… Спасибо за службу, товарищи!

«Для с о с е д е й он по-прежнему в роли Федора Константиновича — представителя Президента, — подумал сочинитель. — А как отвечу Зодчему Мира я, посвященный в истинный расклад?»

— Служу Отечеству! — просто сказал Станислав Гагарин.

III

Однажды еще в молодые годы он прочитал в «Письмах» Сенеки латинскую фразу и остался верен ей на всю жизнь.

Природа дает достаточно, чтобы удовлетворить естественные потребности.

Что может быть разумнее сего изречения?! Позднее Станислав Гагарин и воззрения киников сюда подверстал, и Бритву Оккама, и самостоятельно шутливый коммерческий закон сформулировал: «Если можешь заплатить меньше, не плати больше».

Сочинителю в с е г д а хотелось жить на лоне природы, трудиться на земле и довольствоваться плодами рук собственных… Может быть, и процесс писания романов был ему так по душе именно тем, что в основе имел вождение зажатым в пальцах правой руки пером по листу бумаги. Как знать…

Разумная экономия всегда и во всем, хозяйское отношение к любому делу отличали Станислава Гагарина, даже если добро не принадлежит тебе лично, а считается государственным, то бишь, общенародным, иначе говоря, н и ч ь и м.

А известную притчу Льва Толстого «Много ли человеку земли надо», прочитанную нашим героем в детстве, Станислав Гагарин помнил всю жизнь.

В третьей книге «Опытов» Мишеля Монтеня сочинитель, вздыхая от некоей зависти к тем, кто был напрочь лишен чувства собственности, прочитал:

«Сократ, видя как проносят по городу бесчисленные сокровища, драгоценности и богатую домашнюю утварь, воскликнул: Сколько вещей, которых я отнюдь не желаю!

Ежедневный паёк Метродора весил двенадцать унций, Эпикура еще того меньше. Метрокл зимой ночевал вместе с овцами, а летом — во дворах храмов…»

Разумно и расчетливо относясь к материальным ценностям, не прибранному в дело добру, справедливо понимая, что из любого г о в н а можно изготовить конфетку, Станислав Гагарин высоко ценил человеческую жизнь, неустанно повторяя: человеческая личность суть Вселенная.

А вот на тебе! Сколько вселенных разрушил он в сегодняшний отчаянный Час Быка, действуя к а л а ш н и к о м  и ножом, с т е ч к и н ы м  и безобидным по внешнему рассмотрению шнурочком, да и гранатометом не брезговал, покидал г у м а н и т а р и с т а м ответные роковые гостинцы.

Бессмысленно сравнивать любые ценности с человеческой жизнью, Станислав Гагарин и не пытался это сделать, а вот мысль-расчет «А скольких же я сегодня уделал?» неотвязно крутилась в сознании, когда в составе боевой группы покидал он Красную Площадь.

— Оружие оставьте здесь, — сказал им Агасфер. — Вот-вот начнут проводить баллистические экспертизы. Часть трупов осталась на поле боя, м е н т ы  и  э м б э ш н и к и с прокуратурой сейчас примутся за расследование этих, по их мнению, мафиозных р а з б о р о к. Оружие я сейчас приберу.

— Разве вы не доложите Президенту? — с некоторой растерянностью в голосе спросил л у б я н е ц.

— Хотите получить новый российский орденок? — с изрядной долей сарказма спросил Станислав Гагарин. — Придется вам, Геннадьевич, перебиться.

— Ладно, — усталым голосом произнес Вечный Жид, — передаю всю информацию по этому д е л у. Сейчас вы узнаете правду обо мне.

Они подходили уже к Никольской, бывшей улице 25 октября, где напротив ГУМа л о м е х у з ы на месте русского храма кощунственно и нагло соорудили общественную сральню.

Ни молния не сверкнула, ни гром не ударил, серой тоже не пахнуло, а Станислав Гагарин почувствовал, как знание об Агасфере и Зодчих Мира вошло и намертво укоренилось в Юозасе и полковнике с Лубянки.

— Ё-моё, — скромно и корректно определил собственное отношение к полученной информации Олег Геннадьевич.

Подполковник ГРУ Генштаба Вилкс индифферентно промолчал. То ли потрясен был тем, что служил в эту ночь не представителю Совета безопасности, а звездному пришельцу, то ли не успел обозначить для себя режим, в котором ему подлежало действовать.

— Где наш транспорт? — спросил писатель, дабы разрядить обстановку и отвлечь некоим образом с о с е д е й от непривычных размышлений. В конце концов, хотя парни они к р у т ы е, не каждый день даже им приходится узнавать о реальном существовании Вечного Жида, богоподобного Зодчего Мира.

— Между Новой и Старой площадями, — ответил Агасфер. — Два автомобиля… Они и отвезут вас по домам вполне земным способом.

— Мне бы в больницу надо, — вяло засопротивлялся Станислав Гагарин, хотя ему вдруг неудержимо захотелось очутиться рядом с женою на Власихе. — Впрочем, можно и по домам…

«Нет чтобы перебросить меня туда во мгновение ока», — мысленно проворчал сочинитель, адресуясь к Федору Константиновичу или Фарсту Кибелу, надеясь втайне, что Вечный Жид именно так и поступит.

Но Агасфер будто не слышал телепатического посыла, а может быть и отключил на время устройство, позволяющее ему с л ы ш а т ь мысли Станислава Гагарина.

А последнего охватила вдруг пронзительная тоска одиночества. Писатель ощутил себя заброшенным в безбрежный космос, просторы которого, конечность и бесконечность, взрывали обыкновенное человеческое сознание.

Он явственно видел себя приближающимся к углу г у м о в с к о г о здания, за которым начиналась Никольская улица, видел устало бредущих — четыре боя в разных точках Подмосковья не шутка! — соратников, понимал, что ранним утром находится в Москве, что скоро попадет в собственную уютную квартиру на Власихе, где ждут его знакомые книги за стеклами полок, тихий домашний кабинет с удобным письменным столом, за которым он только воскресным утром 15 ноября 1992 года сумеет описать эту сцену, там ждет Вера, вернее, не ждет — думает муж снимает давление на Каширке, там редко одолевают писателя приступы одиночества, а такого, к о с м и ч е с к о г о, ему не доводилось испытывать никогда.

Он понимал это и, странным образом раздвоившись, находился между Трехзвездным Поясом Ориона и Звездой Барнарда в Змееносце. А может быть, вселенская тоска вынесла Станислава Гагарина в созвездие Волопаса или в Туманность Андромеды?

«Что э т о?» — робко спросил он, адресуясь к Агасферу, и Вечный Жид тотчас же отозвался, будто ждал вопроса, находился рядом наготове.

— Отношение с о с л а н н о с т и, — ответил Вечный Жид. — Чтобы вы не говорили о вашем материализме, а на генетическом уровне в душе каждого землянина сохранилась вера в Бога, отсюда и отношение с о с л а н н о с т и. Земляне полагают: они с о с л а н ы в мир планеты по имени Земля. В глубинах сознания у вас теплится уверенность, будто настоящее Отечество лежит где-то вне Земли. И самое важное ждет вас только в неких запределах: в раю, в космосе, на Олимпе или в Валгалле.

Но существует, увы, только материальный мир в его бесчисленных вариациях…

— А Бог? — спросил Станислав Гагарин.

— Бога нет, не было и не будет, — строго ответил Вечный Жид.

— А как же религии, у которых сотни миллионов приверженцев?

— Религии? — переспросил Агасфер. — Интересный вопрос… У вас будет возможность л и ч н о задать его тем, кто эти религии основал. Будда и Магомет, Лютер и Конфуций, Христос и Заратустра. Товарища Сталина спросите, наконец. Он ведь тоже основал религию.

— Еще какую! — воскликнул Станислав Гагарин.

Тоска одиночества, терзавшая его, отступила. Так теперь было всегда, если писатель вспоминал о друге-вожде.

— Запомните: любая религия всего лишь система взаимоотношений человека с Богом, — наставительно передал Агасфер писателю. — Позднее у вас будет время и возможность развить это положение. Сейчас ваших товарищей убьют, и одиночество вновь войдет в вашу душу…

— Как? — вслух произнес Станислав Гагарин и резко остановился. — Как убьют?

Спохватившись, последние два слова он произнес мысленно.

— Что-нибудь случилось, Папа Стив? — встревоженно спросила Вера, и писатель подумал, что его беспокойство передалось молодой женщине.

— Нет, нет, — пробормотал он. — Все в порядке.

«И Юозаса, и Геннадьевича с Лубянки, и Веру? — спросил он у Агасфера. — Но кто и за что?»

«Есть кому и есть за что, — отозвался Вечный Жид. — Уже предопределено, Станислав Семенович. Ничего не поделаешь — детерминизм. Провидение, если хотите, Рок, fatum».

— И вы ничего не захотите сделать?! — воскликнул Станислав Гагарин. — Вы, всемогущий Зодчий Мира, который перебросил во времени целую планету!?

«Нет, — передал Агасфер. — Они сейчас умрут. И исключений здесь не будет…»

Они миновали подъезды ГУМа, с правой руки открылся проезд Сапунова. Вечный Жид двигался чуть впереди группы, уверенно держался в роли ведущего, затем оба с о с е д а, а немного позади шли Станислав Гагарин с Верой.

«Детерминизм, говоришь!? — чертыхнулся писатель. — Л о ж и л  я на твой детерминизм!»

— Сюда, парни! — неожиданно для всех и в первую очередь для себя заорал Станислав Гагарин. — Рванули по проезду Сапунова! Так мы скорее выйдем на Старую площадь…

Веру он подхватил под руку, а  с о с е д и дружно повернули в проезд вслед за писателем.

Боковым зрением Станислав Гагарин видел, как Вечный Жид послушно двинулся за всеми.

«Ну и как? — задорно спросил писатель. — Клёво я  п о и м е л ваш детерминизм, партайгеноссе Агасфер? Получили информацию о том, что на Никольской или еще где по этому маршруту нас ждет засада и на тебе — закон причинных связей неумолим… Рок, Судьба! А мы по другой дороге! По левой пойдешь — жизнь потеряешь, а тут только коня лишишься… И хрен с ним, с мерином!»

Вечный Жид, конечно же, прочитал, у с л ы ш а л мысли писателя, только не единого звука в ответ к Станиславу Гагарину не пришло.

— Вперед, друзья, и выше! — проговорил писатель, увлекая спутников в проезд Сапунова. — Выйдем на Куйбышева, потом свернем налево — и вот она, Старая площадь…

Они приближались к издательству «Советская Россия», где рядом, но при входе со двора, размещался Московский областной арбитражный суд, печально знакомый Станиславу Гагарину по делу 13–101, связанному с иском его Товарищества к главе Одинцовской администрации Александру Георгиевичу Гладышеву — пусть останется сей фигурант по кляузному делу в памяти потомков! — и бандформированию недавних еще наемных работников Российского творческого объединения «Отечество».

Именно из этой подворотни выступили неожиданно двое с револьверами в руках.

Но едва щелкнул первый выстрел, как молодая женщина по имени Вера резко оттолкнула Станислава Гагарина и встала на пути той пули, которая назначалась писателю.

Но тут позвонила Ирина Лиханова, принесла перепечатанными предыдущие страницы. Станислав Гагарин лихорадочно дописал фразу о той пуле, которую определили для него неизвестные пока убийцы, судорожно вздохнул, отнес листки в прихожую, вручил Ирине, удостоился от нее, улыбающейся, не совсем понятных слов: «Ну и хулиган вы, Станислав Семенович!», вернулся к письменному столу, чтобы впрячься в архирабскую, но такую с л а д к у ю работу.

Больше всего нравилось Станиславу Гагарину впервые перечитывать сочиненный им текст после того, как изладила его машинистка.

Писатель никогда не перечитывал того, что родилось под его пером. Более того, после чтения и правок, разумеется, нового текста Станислав Гагарин с еще большим воодушевлением писал роман.

Принесенные Ириной страницы сочинитель читал в последние воскресные часы 15 ноября 1992 года.

Написанное до того, прежде, ему почти понравилось, хотя и смущало писателя то обстоятельство, что застрял он на событиях еще апреля нынешнего года и никак не свяжет прошедшие более чем полгода с сегодняшним днем.

…Каждый из нападающих успел выстрелить трижды. Стреляли профессионалы: только одна пуля ушла в  м о л о к о.

Первая, которую метили в Станислава Гагарина, ударила ринувшуюся на нее Веру в левую часть груди и пробила молодой женщине сердце.

Две других из этого револьвера принял на себя Олег Геннадьевич, полковник с Лубянки, фамилию которого писатель так и не успел узнать.

Четвертая была неприцельной, а вот две последних пришлись в голову Юозаса, и рослый прибалт с размаху грохнулся об асфальт проезда Сапунова, приложившись о него уже мертвым.

Выскочившие из подворотни налетчики собирались стрелять в упавшего от толчка Веры писателя, но Агасфер уже отбросил убийцу силовым полем в подворотню, так же накрыв им живого пока Станислава Гагарина.

А тот уже вскочил на ноги, затем склонился над бездыханным телом молодой женщины, пытаясь сообразить, чем может он ей помочь.

«Детерминизм, мать его так! — матерился писатель. — Хотел, как лучше… Спасти всех задумал!»

— Не терзайтесь, — спокойно проговорил Агасфер, тон его был бесстрастным и до отвращения ровным, вроде как у Николая Юсова, называвшего себя в шутку генсеком партии п о х у и с т о в. — Так все было и задумано. И ваш порыв с неожиданным поворотом направо тоже… Как говорили древние: согласно инструкции, записанной в Книге Судеб.

— Клал я с прибором на вашу Книгу! — взорвался Станислав Гагарин. — Что с мужиками? Можно ли спасти Веру?

— Товарищи ваши уже в раю, а Вера… Пуля пробила ей сердце, но мозг еще жив. Пока… У нас еще сорок секунд. Или чуть больше минуты.

— Так что же вы медлите!? — заорал сочинитель. — Сделайте что-нибудь… Ведь она приняла на себя мою пулю! Пусть уж лучше бы меня, старого и драного козла, застрелили! Действуйте, Агасфер, мать вашу ети!

— Хорошо, — просто сказал Вечный Жид, кивнув в знак согласия, не уточняя при этом в каком смысле упомянул Станислав Гагарин его мамашу, если таковая у Зодчего Мира вообще имелась.

И молодая женщина исчезла.

Станислав Гагарин остолбенело смотрел на асфальт, который только что был окроплен ее кровью, а теперь оказался девственно чист, и не лежала на нем еще мгновение назад его боевая подруга.

Фарст Кибел тронул сочинителя за плечо.

— Пора уходить… Товарищей придется оставить. Им ничем уже не помочь. Так было надо.

— Кому надо? — горько спросил Станислав Гагарин.

Ему больно и тяжело было смотреть на такие неподвижные, с п о к о й н ы е, мёртвые — увы — тела товарищей.

Агасфер не ответил.

Он подхватил писателя под руку и едва ли не силой увлек в сторону улицы, которая шла параллельно Никольской.

— Сейчас сюда прибудут оперативники МУРа и МБ, — на ходу разъяснил Вечный Жид. — Мы им вряд ли сможем помочь… А вот убийц они найдут с оружием в руках, я их немного нейтрализовал, сопротивляться не будут. Возмездие убийцам воздастся.

«Эти люди погибли, спасая миллионы соотечественников… Какие люди! — горестно размышлял Станислав Гагарин. — Они ведь и за меня тоже отдали жизнь… Сто?ю ли я того, чтобы за меня умирали другие?»

IV

Писатель возвращался из города Электросталь.

Прошли недели и месяцы с того рокового апрельского утра, когда по возвращении с боевой операции Станислав Гагарин потерял товарищей, с которыми прожил вместе менее суток, но какие это были сутки!.. Они предотвратили сейсмическую катастрофу, в п р а в и л и сустав времени, и время вновь потекло в привычном русле, принося барахтающимся в изменчивом временем потоке маленькие человеческие радости и огорчения.

Последних было куда больше. Смутное Время — оно и в Африке никому не ф а р т и т, хреново жилось Святой Руси на исходе лета одна тысяча девятьсот второго от Рождества Христова. Кое-кто, разумеется, х а п а л  и слева и справа, но Станислав Гагарин ощущал, что даже пирующим во время чумы кусок лез в горло со скрипом, ибо несмотря на браваду, с которой влезали в  я щ и к  и вещали оттуда голые короли биржи, омерзевшие народу политиканы, авантюристы от лжебизнеса и протчие отечественные н у в о р и ш и, все испытывали жуткий страх перед Грядущим и пытались задавить сей страх новыми и новыми миллионами наворованных долларов и рублей, моднейшими иномарками, на которые пересели даже российские чиновники, презрев родные автомобили. Демократическим жлобам стали поперек горла купленные за смехотворную цену государственные дачи, секретные банковские счета в зарубежных банках не утешали и подготовленные — на всякий случай! — и под завязку заправленные дефицитным керосином б о и н г и, готовые при малейшем х и п и ш е  в стране вылететь спасаться к  з а б у г о р н ы м покровителям.

Седьмого июля 1992 года Московский областной арбитражный суд постановил отдать имущество бывшего гагаринского объединения, захваченного Федотовой и ее сообщниками, которых подобрал, обогрел и накормил наш писатель-идеалист, Российскому товариществу «Отечество», которое Станислав Гагарин зарегистрировал в Октябрьском райисполкоме Москвы еще девятого октября прошлого года.

Подобное решение принималось еще в марте, но с помощью одинцовского м е н т а, некоего Емельянова, не пустившего судебного исполнителя в помещения, захваченные павленками и головановыми, Федотовой удалось в подозрительно короткий срок добиться в Российском арбитраже отсрочки исполнения.

И судебная б о д я г а потянулась по второму кругу… Дело усугублялось тем, что Станислав Гагарин числился в Одинцове как бы п е р с о н о й  н о н  г р а т а. Никто и ничего ему в глаза не говорил, вроде отдавали должное: как-никак, а местный сочинитель, диковина… Но вот влез за неким хреном в предвыборную борьбу, пошел против желания горкома и горсовета протащить в народные депутаты куровода Гришина.

Горком и горсовет давно канули в лету, а  м н е н и е сохранилось — ведь на различных постах в так называемой администрации оставались всё те же, что и прежде, функционеры-бюрократы.

И противодействие их законному, не говоря уже об этической стороне дела, справедливому разрешению кляузного разбора, сказывалось постоянно.

Не раз, и не два п о д ъ е з ж а л заместитель председателя Дураидин к сочинителю:

— Плюньте вы на собственную гордость, Станислав Семенович! Давайте сходим вместе к главе администрации, покланяемся ему, разъясним что к чему, авось, Гладышев и нашу руку станет держать…

Но Станислав Гагарин хорошо помнил, как новоиспеченный городничий Одинцова, еще недавний секретарь парткома совхоза «Заречье», почтенный ныне господин Александр Георгиевич бегал по совхозным цехам и с пеной у рта требовал от сельчан голосовать против писателя, осмелившегося пойти наперекор л и н и и.

Первого августа областная газета «Подмосковные известия» опубликовала статью Дмитрия Королева «ГКЧП районного масштаба». В редакционных прологе и эпилоге газета подчеркивала:

«Тревожные сигналы о том, что в Одинцовском районе власти разных уровней проводят, мягко говоря, жесткий курс, поступали в редакцию и раньше. То власть не нашла общего языка с судьями, и те забастовали, то было приказано ОМОНу обеспечить строительство линии электропередач в ущерб жителям Баковки… Теперь узнаем, что в одном из сельских Советов района грубо попирают законы о землепользовании. К этому случаю мы еще вернемся в наших ближайших публикациях.

Но сейчас речь о другом… Оказывается, в Одинцовском районе трудно жить и предпринимателям. По существу, ничем не защищены они от любых посягательств на их права и кошелек. А решения судебных органов, вставших на защиту предпринимателей, власти района не торопятся исполнять. Но по порядку…»

А далее шла статья, которую Дима Королев, слегка подправляя и меняя название — «Украли… «Отечество», «История одного путча», «Правда об «Отечестве» — опубликовал в ряде других газет, что, впрочем, для федотовцев явилось как бы припаркой для бесчувственного трупа.

Подмосковный вариант заканчивался стараниями Вячеслава Сухнева, главного редактора и  к р у т о г о писателя, такой информацией:

Материал стоял уже в номере, когда редакции сообщили, что подобную акцию Федотова пыталась уже осуществить, будучи администратором одинцовского Дворца спорта «Искра».

____________________

Ирина Васильевна подбивала коллектив отстранить от власти руководство Дворца, «прихватизировать» грандиозное сооружение, построенное на наши с вами средства, а затем выколачивать из спортсменов деньги и делить их между собой. То есть, в районе знают, что представляет собой Федотова. И посылают милицию для охраны… навешанных ею печатей на чужом имуществе!

В статье о вероломном предательстве собственных сотрудников Станислава Гагарина, неблагодарных наёмных работников Дмитрий Королёв писал:

«Печальная история эта началась по теперешним представлениям нетипично: не было широковещательных «Обращений к народу», наспех собранной пресс-конференции, чарующих звуков «Лебединого озера». Впрочем…

Впрочем, собственный ГКЧП в Российском творческом объединении «Отечество», где и произошел переворот, создан все же был. И действовал куда более решительно.

Предыстория описываемых событий такова.

Весной 1989 года известный русский писатель Станислав Гагарин создал при Воениздате Военно-патриотическое литературное объединение «Отечество». Затем буквально на пустом месте организовал Российское творческое объединение при Литфонде России…»

Историю ограбления сочинителя Воениздатом журналист опустил. А ведь там, в Воениздате, случилось нечто подобное, только тогда Станислав Гагарин не стал бороться с генералом Пендюром и  л о м е х у з о й Рыбиным. Писатель попросту ушел и начал все сызнова. Потом, правда, коснулся несколько истории ограбления молодой и нестандартной издательской организации в романе «Вторжение».

«Печатались интересные книги, — писал Королев, — снимались кинофильмы.

У Станислава Гагарина и его соратников, ратующих за патриотическое воспитание молодежи, были и другие творческие планы. Но их осуществление, увы, пришлось надолго отложить…

В ночь с 27 на 28 октября 1991 года, воспользовавшись отсутствием на работе председателя и его заместителя — Станислав Гагарин был тяжело болен, а Геннадий Дурандин находился в отпуске, группа заговорщиков-авантюристов в составе коммерческого директора Федотовой, отставных подполковников Литинского, Павленко и Голованова, работавших снабженцами коммерческого отдела, двух экспедиторов этого же отдела, секретарши Савельевой и технолога Панковой, кассира Красниковой и бухгалтера Калининой совершили в «Отечестве»…переворот с целью захвата власти, а главное имущества».

— Вроде бы ни одного по происхождению л о м е х у з ы! — мысленно воскликнул сочинитель, считывая с машинки эти страницы во вторник, 24 ноября 1992 года. — А с какой злобностью действовали они… Неужели алчность, страсть к наживе могут так преобразить человека? Или у всех у них замещены личности и это уже иные существа, нежели прежде?

«Силой были отобраны чековая книжка и печать, ключи у водителя председательской машины. Станислава Гагарина, приехавшего в РТО несмотря на болезнь — не допустили в его собственный (!) кабинет. Созвав незаконное собрание, на котором не было ни одного члена творческого совета и действительных членов РТО «Отечество», шайка-лейка из ГКЧП местного масштаба в нарушение действующих Устава и Положения о членстве в РТО провели выборы нового «творческого» совета.

Кстати, как выяснилось позднее, Станислав Гагарин при тайном голосовании получил подавляющее большинство: из двадцати голосовавших только один голос «против».

Только не захотели работать с бунтовщиками все без исключения творческие люди. Честные профессионалы, патриотически настроенные люди хорошо понимали: «воцарение» Федотовой и ее алчных подручных — ничего несмыслящих в издательском деле — приведут к гибели «Отечества» как творческой организации. К этому, увы, все и шло… Так оно и получилось.

Официальным письмом в типографию города Электросталь, где уже готовились набранные еще при Станиславе Гагарине книги, Федотова заявила: «…заниматься издательской деятельностью мы… больше не будем» (?!) И потребовала уничтожить фотонаборы девяти книг, в том числе сборников «Ратные приключения», «Ратники России», «Необычайные приключения», Четвертого и Пятого томов подписного «Современного русского детектива». Аналогичное письмо, направленное в типографию «Красный пролетарий», з а р е з а л о еще немало книг, ожидаемых читателями…»

Больше всего удручало Станислава Гагарина именно сие обстоятельство. Когда уже в июле 1992 года он попал с судебным исполнителем в литературный отдел, то интересовали писателя только рукописи…

«Федотова и ее подручные «скумекали», — говорилось в статье, — что им в ы г о д н е е сплавить наворованное ими у прежнего хозяина добро, накопленное Станиславом Гагариным имущество, на сторону. Они сразу же приступили к разбазариванию и прикарманиванию находящегося в их руках имущества. За бесценок были проданы автобусы «Икарус» и рафик, срубы двухэтажных коттеджей, предназначенных для нуждающихся в жилье сотрудников, кинооборудование и кинокопии, многие полиграфические материалы. При странных обстоятельствах у г н а л и новенькую, купленную Гагариным «Волгу». Вторую «Волгу» разбили вдребезги. Товары, полученные для бартерных операций при обмене на бумагу и картон, распределялись среди сообщников Федотовой по ценам 1990–91 годов…

Потом было много судебных дрязг. Океан потерянного времени. Миллиарды уничтоженных нервных клеток.

Решением арбитражного суда Московской области «гэкачеписты» были как будто бы посрамлены — их обязали в кратчайший срок вернуть «Отечеству» имущество. Но… Когда Станислав Семенович вместе с судебными исполнителями явился в штаб-квартиру РТО, то обнаружил на дверях… здоровенные печати. Их только что навесили два милиционера, посланные ответственным работником местного УВД Емельяновым. Почему так поступил Юрий Семенович? Почему с р а б о т а л на руку Федотовой?»

Здесь необходимо добавить, что тот же Емельянов сфабриковал уголовное дело против членов творческого совета РТО, вменив им р а с с т р е л ь н у ю 93-ю «прим» статью. Дело было на удивление блефовым, но Федотова тут же воспользовалась самим фактом, разослала десятки порочащих писателя писем во все концы.

«Через пару дней, — продолжал журналист, — двери распечатали. Но для Гагарина и его коллег они по-прежнему оставались закрытыми: Федотовой хватило времени на то, чтобы в ы б и т ь в Высшем арбитражном суде России приостановление исполнения по этому делу. Полученную отсрочку захватчики использовали для того, чтобы «прихватизировать» как можно больше имущества. Не ограничиваясь расхищением дефицита, они перебросили средства РТО в созданное ими частное предприятие. Федотова прибрала к рукам даже… рукописи писателя Станислава Гагарина, что является грубейшим нарушением авторского права.

Тем не менее, Федотова потребовала за рукопись каждого из семи романов писателя, хранящихся в РТО, по 50 тысяч рублей. От обалдевшего от беспредела и хищного цинизма автора!»

Да, такого черного беспредела не смог бы вообразить и сам сочинитель, наторевший в изготовлении детективных сюжетов. Патологическая тяга к наживе толкала путчистов на удивительные по наглости действия.

«А в это время подписчики ждали, увы, новых книг, новых томов «Современного русского детектива».

…Кроме того, против писателя была развернута мощная клеветническая кампания. Федотова разослала коммерческим партнерам писателя и в редакции центральных газет письма о… привлечении Станислава Семеновича к уголовной ответственности (?!) Она же явилась к первому секретарю Союза писателей России Борису Романову и заявила, что член СП Станислав Гагарин… украл восемь миллионов и подкупил на них Литфонд, суд и прокуратуру! Почему же не самого Господа Бога… Свинячий бред, одним словом. Но слово не воробей…

А беспринципный в о ж д ь российских писателей Борис Романов, подогреваемый г р а д у с а м и от щедрот Федотовой, не переговорив даже с коллегой, встал на сторону проходимцев, не имеющих никакого отношения к литературе.

Попыткой ударить по Станиславу Гагарину и оказать давление на Высший арбитражный суд России стала и заметка в «Московском комсомольце» Юлии Рахаевой «Три лица Януса». Автор пасквильного материала переложила, что называется, вину с больной головы на здоровую. В прикарманивании денег подписчиков и всякого разного ширпотреба Рахаева обвинила… Станислава Гагарина. Это ограбленного-то подчистую основателя «Отечества»!

Дополнительно к этому у Рахаевой читаем:

«…Эмблемой РТО при Гагарине был ратник, пронзающий копьем змею с шестиконечной звездой на конце хвоста. Оставшиеся сотрудники избавились от юдофобской символики».

Вот, выходит, куда намеки! Знакомое дело, привычное направление вонючего ветра.

Но только п о з о р н о ошиблась Рахаева. Платить дань антисемитизму «Отечество» Станислава Гагарина никогда не собиралось. Что же касается шестиконечной звезды на хвосте дракона, то надо очень-очень х о т е т ь, чтобы увидеть звезду Давида в… средневековой булаве, украшенной шипами. Все, оказывается, так просто.

Теперь главное. П у т ч, конечно, задержал выход в свет многих книг и фильмов «Отечества». Предприятию Станислава Гагарина, возникшему на пустом месте, из интеллектуального капитала известного писателя, нанесен ущерб, привышающий сто (!) миллионов рублей.

Как говорится, нули состаришься писать!

В настоящее время суд вновь подтвердил права Станислава Гагарина, в третий раз создавшего новое Российское товарищество «Отечество», которое называется сегодня и вторым именем — Товарищество Станислава Гагарина. Дело поправляется и перечень выпускаемых книг даже расширен. Вскоре к читателям придут не только в с е тома «Ратных приключений» и «Современного русского детектива», но и первенцы новых серий — «Ратники России», «Памятство Руси Великой», уникального многотомного «Русского сыщика», первый том которого уже пришел к читателю, а также замечательной Библиотеки «Русские приключения».

____________________

Подписаться на издания несложно. Переведите простым переводом 1500 рублей задаток за последний том «Сыщика» и 1600 рэ за Библиотеку «Русские приключения» по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу.

Можно и перечислить деньги на р/счет 340 908 Западного отделения ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160.

____________________

Писем и заявок читателей по-прежнему ждут в Товариществе. Пишите, дорогие соотечественники! Соратники Станислава Гагарина трудятся ради вас, ваших детей и внуков.

Дмитрий Королев

Post scriptum. Материал стоял уже в полосе, когда мне сообщили, что сходную а к ц и ю Федотова уже пыталась осуществить, когда работала администратором Одинцовского Дворца спорта «Искра».

Подобное произошло с Федотовой и на предыдущем месте работы, в научно-исследовательском институте. Увы, обо всем об этом не знал Станислав Гагарин, простодушный инженер человеческих душ.

А может быть, мы имеем дело с хроническим маниакальным психозом, суть которого в неистребимой жажде завладеть ч у ж и м имуществом? Тогда место Федотовой и ей подобных в специальном лечебном заведении… Или все-таки п л а ч е т по федотовым, савельевым, павленкам, панковым и литинским Уголовный кодекс?»

— Плачет, — сказал Агасфер, когда Станислав Гагарин показал ему свежий номер «Подмосковных известий». — И будьте уверены — уже в этом году против Федотовой и ее подручных будет начато уголовное преследование.

Все они, между прочим, и  в  н а ш и х списках тоже. Возмездие придет к каждому из них. Только вы сами, Станислав Семенович, соблюдайте спокойствие. Не берите в голову, как любили говорить ваши соотечественники в славные застойные времена.

— Хорошо вам, партайгеноссе Вечный Жид, толковать о спокойствии, — ворчал сочинитель. — Ведь вы о с о б о чувствуете… У нас же, землян, нервы не железные.

Агасфер усмехнулся.

— Вы правы, — с неким значением произнес он. — Понятия ч у в с т в о  и  н е р в ы для меня иррациональны.

Разговор происходил в очередной визит Фарста Кибела к Станиславу Гагарину уже в июле, когда товарищи писателя сумели отнять к Федотовой малую толику добра. Описывая с судебным исполнителем имущество, сочинитель искренне удивлялся: ничего, кроме приобретенного им прежде, у Федотовой, как тигрица дравшейся за любую вещь, оспаривавшей каждый стул, будто бы в них были упрятаны бриллианты мадам Петуховой, комиссия не обнаружила.

За девять месяцев вдохновительница и организаторша заговора не умножила богатства объединения ни на йоту!

Впрочем, ну их, жалких хапуг и ничтожных предателей, в баню!

Для Станислава Гагарина вопрос этот был не столько имущественным, сколько нравственным, моральным. Он обязан был выстоять и победить!

Навсегда останется в душе его теплое чувство к Алексею Петровичу Корнееву, генеральному директору юридической фирмы «Матик-Юрис», который первым предложил «Отечеству» помощь и довел дело почти до конца.

Потом м а т и к у надоест грязное и кляузное сутяжничанье Федотовой и её к л е в р е т о в, но помощь весьма порядочного человека, юриста Корнеева Станислав Гагарин не забудет…

Но сейчас его насторожили слова Агасфера. Предыдущее поведение Вечного Жида среди землян не давало повода для сомнений, но всё же, всё же…

Писатель понимал, что ему никогда не постичь ни психики, ни образа мышления Агасфера. Как мы с м е е м судить о пресловутом м е н т а л и т е т е — модное ныне словечко! — существа, которое проходит по рангу настоящих олимпийцев!

Разумеется, не об участниках спортивных игр идет речь, а о тех, кто в древности обитал на горе Олимп.

Что знал об истинных мотивациях Вечного Жида наш сочинитель? Ничего не знал…

«Всегда ли космический разум исповедует этические принципы человечества? — подумал Станислав Гагарин. — Мы, люди, давно внушили себе, что разум, а тем более Высший, просто обязан печься о свершении Добра… Но ведь это наш с о б с т в е н н ы й вывод! Это мы мечтаем превратиться в  д о б р у ю цивилизацию, несмотря на варварские бомбардировки Ирака, за которыми прячется стремление Америки жить по собственным меркам, несмотря на кровь Абхазии и Приднестровья, пролитую тщанием западных спецслужб разрушить Державу, и другие малые и большие бойни Двадцатого Века.

И всё равно — человечеством движет Идея Вселенского Добра, иначе мы бы так и не слезли с деревьев. Но вдруг окажется, что Космический Разум, а ведь мой партайгеноссе Агасфер олицетворяет сей Разум, гуманен на особицу, и Вечный Жид вовсе нам не друг-приятель. Вдруг он видит в человеческом обществе гигантский гадюшник, где ядовитые твари кусают друг друга? Что, кроме брезгливости и отвращения, может испытывать Агасфер, взаимодействуя с людской средой, сталкиваясь с человеческой злобностью, стремлением подмять под себя ближнего и дальнего?

Не появится ли у него искушение поступить по законам з л а, которое для Агасфера не считается злом? Что ему стоит раздавить нас, как смердящих клопов или юрких, суетящихся тараканов? В лучшем, оптимальном для нас, случае плюнуть на гнусный террариум и с олимпийским спокойствием удалиться к Звездам…»

Восстанавливать контакты с полиграфистами Электростали, вновь з а м ы с л о в а т о общаться с хитроумным Степаном Королем и не менее о д и с с е и с т ы м земляком его Евгением Назаром Станислав Гагарин поехал с Агасфером, принявшим обличье его шофера, и новым технологом — Верой Георгиевной Здановской, заменившей предателя и дезертира Сорокоумова.

О ней еще будет речь впереди. А сейчас Станислав Гагарин почувствовал вдруг, что сюжетная к р у т и з н а романа становится несколько р а в н и н н о й и подумал: издательские заботы надо пока отложить и отправиться с читателем в фантастически далекие времена.

V

Человек не знал еще собственного имени, и город, который лежал перед ним, был ему знакомым, но чужим.

Город считался древним, хотя сегодня не казался таковым, и согласно Библейской энциклопедии, а также по свидетельству евангелистов, описывающих вход Иисуса Христа в Иерусалим, последний неожиданно представал перед путником, поднимающимся на гору Елеонскую, мраморными башнями и позолоченными кровлями синагог, великолепием богатых кварталов и внушительной мощью охраняющих город трех вершин, одна из которых — Голгофа — навсегда останется в памяти человечества.

«Войдет или в о ш л а уже злополучная вершина в эту память?» — подумал человек, пытаясь постичь тот рубеж Времени, на котором он оказался у знаменитого поворота, на нем путешественники останавливали коней или прерывали шаг и, пораженные открывшимся выразительным пейзажем, благоговейно замирали.

Он вспомнил вдруг, что видел уже, как Иисус Христос уселся здесь на молодого осла, которого ученики взяли под уздцы и повели по зеленым полям под тенистыми кронами окаймляющих дорогу деревьев.

Дорога круто поворачивала к северу, открывая взору и Верхний Город, и дворец Ирода, и соединяющую его со дворцом Асмонеев Стену Давида, и величественный Сион с храмом Яхве.

И человек вспомнил, что да, он уже видел, как окружившие Христа люди принялись срывать с себя верхние одежды и бросать их под копыта кроткого ослика вперемешку с оливковыми ветвями.

Кто-то из учеников — кажется, это был Иоанн — крикнул:

— Осана Сыну Давидову! Благославен грядущий во имя Господня! Осанна в вышних…

Толпа дружным ревом подхватила клич, а некая дряхлая старуха с горящими глазами схватила человека за плечо костлявыми пальцами и захрипела, тыча другой рукою в смущенно улыбающегося Христа:

— Это он! Это он воскресил Лазаря из мертвых…

Сейчас здесь было пустынно и тихо. Приблизился несусветно жаркий полуденный час, движение на дороге замерло.

Он стоял, любуясь городом, залитым беспощадным солнцем, зной не беспокоил его и не мешал любоваться царственной мантией гордых башен.

Беспокоило другое. Человек не знал, в каком времени он живет. Да, это Иерусалим времен Иисуса Христа, и вход в город Мессии уже состоялся, ведь он был тогда здесь, на этом месте.

Но случилось ли уже трагическое восшествие на Голгофу?

Жив ли тот, на встречу с которым он снова пришел, не зная еще, кто он и откуда явился в эти древние времена.

«Погоди, — сказал себе человек. — Если я считаю времена древними, значит, живу в ином, далеком отсюда мире. Это уже кое-что… Теперь бы узнать, зачем меня послали в странную командировку…»

Он вздохнул и неторопливо двинулся к городу, стараясь не ступать босыми ногами на разбросанные в обилии по дороге острые камни.

«Путь для меня знакомый», — подумал человек, резко подаваясь в сторону, чтобы идти по обочине, и ощутив под мышкой закрепленный на ремнях длинный нож в кожаных ножнах.

Присутствие оружия напомнило ему о задании, которое надлежало исполнить, хотя человек еще смутно представлял, как поступать ему дальше.

«Мне надо встретиться с кем-нибудь и получить дополнительную справку, — пробилось в сознании. — Но почему Иисус так горько плакал, когда входил в этот город?»

Чувство глубокой, но пока неясной скорби наполнило душу босого странника. Он попытался понять истоки великой печали, и внутренний голос вдруг произнес:

— Как и Христос, ты знаешь, что случится с Иерусалимом пятьдесят лет спустя. Помнишь его слова: «Это сокрыто ныне от глаз твоих; ибо придут на тебя дни, когда враги обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего»? И тебе известно, что сотворит с Иерусалимом Тит Флавий… Но разве ты и родичи твои несут ответственность за злодеяния, свершенные римским наследным принцем?

Оставь печали и смело иди туда, где ждет тебя н е к т о.

Голод напомнил о себе уже у Сузских ворот храма, и человек свернул к ближайшему кварталу, присел в короткой тени — солнце стояло еще высоко — отбрасываемой высоким забором, достал лепешку и горсть сушеных фиников, принялся размеренно и осторожно жевать, смачивая скупой слюною сухую немудреную пищу.

Стараясь не думать о предстоящей пока неизвестно с кем и опасной, судя по смутным подозрениям, встрече, человек осознал вдруг, что первые упоминания об Иерусалиме содержались в письменах, заполненных в Пятнадцатом веке до Рождения Христова. Это были письма царя Урсалиму к египетскому фараону Аменофису Третьему.

«Сколько же времени прошло с тех пор? — прикинул человек с ножом под мышкой. — От сегодняшнего дня — полторы тыщи лет. А от того века, из которого я прибыл?»

Последнее соображение обрадовало его, ибо со всей очевидностью доказывало: он вневременной гость в древнем городе, и гость, явившийся по отношению к иисусовскому Иерусалиму из будущего.

«Несчастный город, — подумал, вздохнув, наш странный путник, прекрасно знающий прошлое Иерусалима и ведающий его грядущее, только не могущий вспомнить собственное имя и время, из которого его занесло сюда. — За шестьсот лет до Рождения Христова тебя захватит Навуходоносор, царь вавилонян, в 588 году снова на полтора года осадит Иерусалим и полностью его разрушит. Да так, что вплоть до 537 года, до тех пор, пока евреи не начнут возвращаться из вавилонского плена, город будет лежать в развалинах».

Он старался не думать о страшном будущем этого ладного, уютно обжитого южного города, ибо хорошо знал, как в семидесятом году после Рождения Христова Тит Флавий, сын римского царя Веспасиана ворвется в город после дикого штурма и разметёт Иерусалим до основания.

— Иди за мной, — вполголоса сказал ему бедно, едва ли не в рубище, одетый иудей, с головой, покрытой рыжими космами, и редкой рыжей, даже ярко-рыжей бороденкой, который, прихрамывая, протащился мимо.

Человек встал и неторопливо двинулся следом.

Когда рядом никого не было, он спросил:

— Куда мы идем?

— Я передам тебе слова, сказанные им, расскажу о деле, которое он поручает…

— Кто он? О ком ты говоришь?

— Сейчас узнаешь…

Они двигались в сторону Верхнего Города, пересекли Акру, прошли некоторое расстояние, направляясь к Голгофе, затем по неприметной тропинке повернули назад, и человек вскоре догадался, что они возвращаются к Иродовому дворцу, к городским воротам Гинав, расположенным рядом с башней Гиппика и Фасаила.

«А дворец Ирода все перестраивается, — машинально отметил человек, ведомый рыжим иудеем. — Уже за полсотни лет перевалило с тех пор, как Ирод взялся за ремонтные работы. И преуспел, как говорится, мнози…»

Да, иудейский царь Ирод Великий вернул Иерусалиму прежнее великолепие, украсил город новым театром, гипподромом, храмовым кварталом, богатым предместьем. В северо-западном углу Верхнего Города Ирод воздвиг чудесный дворец, наружные стены его и башни сливались частично с городской стеной и до сих пор еще были кое-где покрыты строительными лесами.

«Перестройку закончат в шестьдесят четвертом году, — механически отметил в сознании путник, — чтобы через несколько лет превратить дело рук человеческих в прах и мерзость запустения».

— Сегодня день ш а б а д, суббота, — как бы отвечая на размышления того, кого рыжий иудей упрямо вел к известной лишь ему цели, пояснил, не поворачиваясь, ведущий. — Евреи-строители прекратили работы вчера перед заходом солнца, в день приготовления — параскеви, чтобы достойно встретить день покоя — субботу. Сейчас там, у стен дворца Великого Ирода, ни души, там и поговорим с тобой, чужеземец.

«Еще одна информация, — с бесшабашной веселостью подумал странный путник, в полном беспамятстве оказавшийся в древнем Иерусалиме. — Меня считают чужеземцем… Это уже что-то. Но веселиться-то с какого фуя? В эти времена иностранцев не жаловали нигде. Чуть что — и в конверт. Лазутчик, дескать… Да еще нож за пазухой держит».

Но любая дорога кончается. Завершилась и эта. Рыжий проводник нырнул в некое замысловатое сооружение у стены Иродова дворца, напоминавшее примитивный подъемник, опущенный на землю, втянул костлявой, но сильной Рукой замешкавшегося чужеземца.

В подъемнике, сплетенном из тростника, было достаточно светло, солнце настойчиво просвечивало сверху, и только теперь человек увидел, что поводырь его о д н о о к и й. Правая глазница была пуста, образовалась внушавшая сострадание впадина на заросшем рыжей редкой бородой лице, второй же зрак дерзко, но с потаенным страхом, всматривался в того, кого он привел в столь опасное по близости к дому судей место, в котором обитал римский наместник Понтий Пилат, дом его называли еще Преторией, и столь же укромном, ибо с этой стороны дворец Ирода не охранялся.

— Не знаю, кто ты, и ни к чему мне запоминать твое имя, — начал рыжий иудей. — Тогда меньше скажу во время пыток и облегчу себе страдания…

Иерусалимец усмехнулся.

— Меня послал к тебе Иисус Христос.

«Как он похож на Виктора Юмина, этот одноглазый! Но ведь Юмина уже нет… Вот уже скоро год, как его прибрал Господь Бог или кто-либо еще», — подумал человек.

И смутился.

И тут вспомнил, что сообщил ему о кончине Виктора Юмина один из активистов борьбы за трезвость из клуба «Оптималист», и случилось сие 20 ноября 1992 года от Рождества Христова…

Юрий Александрович Ливин, да-да, именно так его звали… Сначала он позвонил вечером, а утром был сам в резиденции Товарищества в подмосковном городе Одинцово.

«Но как я мог подумать об этом сегодня, в жаркий полдень месяца ф а м м у з, на тридцать третьем году Иисусовой жизни? — удивился человек. — Виктор Юмин еще не родился и не успел, естественно, предать русского писателя Станислава Гагарина и их общего дела, которому они обязались служить вместе… Все это еще случится в будущем. Но как похож этот одноглазый посланец Иисуса на того рыжего якобы борца с  л о м е х у з а м и, которому я доверился спустя столетия?!»

Вслух он спросил:

— Это правда, что тебя направил ко мне Христос?

— Да-да-да! — закивал рыжий одноглазец, столь похожий на Виктора Юмина, успевшего родиться в глубине грядущих веков и умереть преждевременной смертью.

«Не явилась ли эта смерть карой за предательство? — подумал тот, за кем якобы послал Иисус Христос, несколько смущенный сходством одноглазого иерусалимца и криводушного коммерческого директора в будущем. — Могу ли я верить этому типу?»

— Как зовут тебя? — спросил человек.

— Что в имени тебе моем? — вопросом отозвался рыжий. — И тебе будет легче на дыбе, когда палач начнет прижигать чувствительные места. Меньше знаешь — меньше отвечаешь.

— Зачем же ты привел меня сюда?

— Так просил Учитель… Ты веришь ему?

— Верю, — просто сказал странник по Времени.

— Тогда выполни его просьбу. Надо зарезать Понтия Пилата.

— Об этом просил Учитель?

«Не вяжется… Лапшу мне вешает на уши, паренек. Не по Христу затевать подобные хохмы».

Промолчавшему рыжему он сказал:

— Не верю! Не мог Христос просить об этом… Не верю!

— А в историческую необходимость ты веришь, козёл? — озлился одноглазый. Ситуация в Иерусалиме революционная сложилась, ты понял!? Иудеи идеологически и социально готовы взять в руки оружие, изгнать римских легионеров из Святого Города, истинного святилища Иеговы во всем царстве Иудейском… Нужен сигнал! Нужен психологический толчок! Ты и подтолкнешь боязливых иерусалимцев. Выбор пал на тебя…

— Но почему?

— Ты пришлый, тебя никто не знает. Пришел-ушел… Главное — смерть Понтия Пилата. Насильственная смерть! Она всколыхнет город… Легионеры начнут репрессии, это озлобит иудеев, они восстанут, и мы провозгласим Царство Божие на земле.

— А при чем здесь Иисус Христос?

— Христос здесь абсолютно не при чем. Мы объявим, что убийство Понтия Пилата освещено его и з б р а н н о с т ь ю  и объявим Христа Сыном Божьим. Будем править его именем. Только и всего.

— Так поручал он мне убивать Пилата? Нет? Или это только часть плана вашего подпольного комитета?

— Поручал-не поручал… Мы, кстати, называем себя греческим словом с и н к л и т. Иисус Христос входит в синклит, который и принял решение убить Понтия Пилата. А уж мне было поручено найти тебя и передать решение…

— Политбюро, — закончил чужеземец и усмехнулся.

«Все правильно, Папа Стив, — подумал он, — все путем… Триста включают в синклит, о чем сам Иисус даже не подозревает. Но его именем шайка-лейка эта уже освящена. Они принимают преступное решение, которое приведет к гибели тысяч ихних же единоверцев, но подают собственное решение как санкционированное Христом, о чем Учитель не ведает ни сном, ни духом.

Ну и ловкачи! Впрочем, разве мало их, рыжих в наше Смутное Время?!»

В сознание его пробился знакомый голос:

— Мы на Лифастротоне сейчас… Оба идите сюда.

— Что значит Л и ф а с т р о т о н? — спросил Папа Стив у рыжего члена синклита. — Нам надо срочно пройти туда.

— Так ты согласен убить Пилата?

— Вот так?!

Он мгновенно выхватил из под мышки нож и приставил к горлу рыжего иудея.

Лицо последнего перекосило страхом.

«Как он похож на Виктора Юмина и на Павленко с Литинским одновременно!» — подумал гость древнего Иерусалима, хотя три предателя из Двадцатого Века вовсе не походили друг на друга. — Хлипкие на расправу, беспредельно вонючие козлы!»

Но сейчас он, прежде не будучи кровожадным, не задумываясь, уничтожил бы всех троих.

— Не бойся, — сказал онемевшему от смертельного ужаса иудею, убирая за пазуху нож. — Твое время еще не приспело… Как нам пройти на Лифастротон?

— Это каменный помост перед жилищем Пилата, — объяснил рыжий. — Мы, евреи, зовем его Гаввафа…

«Да-да, я вспомнил, — подумал Папа Стив. — Именно оттуда начнет крестный путь Учитель».

— Пойдешь со мной, — строго сказал он рыжему провокатору, и тот послушно закивал.

Едва они оказались на Гаввафе, к ним подошли двое.

Агасфера чужеземец узнал сразу, а затем и вспомнил собственное имя.

«Далеко же меня занесло! — весело подумал Станислав Гагарин. — Впрочем, мезозойская эра, где я резвился в обличье тираннозавра, находится еще дальше».

Лицо спутника Агасфера показалось ему знакомым, впрочем, он и догадался, кто перед ним, но ждал, когда Вечный Жид представит товарища.

— Я обещал вас познакомить, — сказал Фарст Кибел. — Пользуясь случаем. Ваш гость из Двадцатого Века, писатель Станислав Гагарин. А это мой друг — Иисус Христос.

— Здравствуйте, — приветливо улыбаясь, негромко произнес приветствие Христос и протянул русскому сочинителю руку.

Держался он так естественно и просто, что Станиславу Гагарину показалось, будто они знакомы тысячу, нет, без малого две тысячи лет.

— Рад с вами познакомиться, — проговорил он, несколько озлясь на себя: не сумел приискать иных слов, кроме таких затертых и банальных.

— Я вижу, что с Иудой вы уже встретились и беседовали, — проговорил Христос, проницательно посмотрев на рыжего иудея, стоявшего чуть поодаль, с потупленным долу половинным взглядом.

— Так это и есть партайгеноссе Иуда! — воскликнул Станислав Гагарин, и рука его инстинктивно дернулась к левой подмышке. — Ах да! Иуда был рыжим…

«Жаль, что не зарезал тебя в тростниковой корзине, — подумал сочинитель. — Может быть, все рыжие — предатели? Ахнуть тебя, суку переметную, ножом, и некому будет бежать к Анне и Каиафе за тридцатью серебрениками. И честного служаку Пилата не подставишь, не придется старому пердуну лишний раз мыть руки и оставаться оболганным на века. Сейчас я тебя и кончу, Иуда из Кариота!»

Он нащупал рукоятку ножа, крепко сжал ее пальцами и уже потянул было жадное и хищное лезвие из ножен, как вдруг услышал внутренний голос Агасфера:

— Охолоньте, письме?нник! Мы здесь вопреки закону причинных связей. Нельзя убивать Иуду прежде, нежели предаст он Иисуса Христа. Оставьте нож в покое… Мы уходим! Попрощайтесь с Учителем… А  и у д а м воздастся по делам их.

VI

Вернувшись из древнего Иерусалима, Станислав Гагарин с надеждой и уверенностью в полезном для Отечества исходе ждал Седьмого Съезда народных депутатов.

Конечно, сочинитель, как и многие его земляки, давно утратил веру в народных избранников, р а з м я т ы х той злобной пародией на демократию, каковая воцарилась на огромных территориях-кусках безжалостно и цинично Разорванной Державы.

И в глубине души верил Станислав Гагарин лишь тому еще неизвестному миру человеку, который скажет однажды х в а т и т бобонисам, зухраям, козырьманам, четвертушкам и прочим похмельцыным.

— Наполеон! — восклицал Станислав Гагарин. — Когда же явится русский Наполеон и разгонит ф а н т а с е г о р и ю?!

Наполеон не появлялся.

Едва намечался-обозначался н е к т о, похожий на кандидата в общенациональные герои, вырисовывался лидерский протеже из рядов оппозиции, как на него набрасывались теле-егоры и отпопцовывали так, что становилось до слез обидно за ошельмованного вконец парня.

…После большого, на газетную полосу, интервью с председателем, которое поместили в сорок втором номере «Книжного обозрения», подписка на две дюжины книг Библиотеки «Русские приключения» и многотомный «Русский сыщик» значительно оживилась. Посыпались переводы со всех концов Державы, количество средств на банковском счете увеличивалось, но их было вовсе недостаточно, чтобы приобрести полиграфические материалы на первые пятьдесят тысяч «Русского сыщика» и семьдесят тысяч пятого тома «Современного русского детектива», его Станислав Гагарин решил все-таки выпускать, несмотря на разорение «Отечества», в которое повергла им с любовью и тщание выпестованное предприятие дьяволица Федотова и ее банда.

Книгу Феликса Чуева «Так говорил Каганович» наш сочинитель выпустил, не залезая даже в долги — выкрутился. Затем слетал в Сибирь и в Красноярске продал издательскую технологию на эту книгу, с помощью Воротникова пристроил собственный тираж к приличной и приятельской фирме с половинной предоплатой и полностью закинул б а б к и на сырье — закладывал базу на будущее.

Станислава Гагарина больше всего на свете удручало то обстоятельство, что сотрудникам его было абсолютно, как ему представлялось, до ф е н и держать в голове и сердце как складываются финансовые, типографские и литературные, понимаешь, дела фирмы.

Ну ладно литературные… Тут его никто заменить не мог, и здесь был относительный порядок, материала хватало лет на пять, наверное, не меньше. А вот как быть с финансами — никого это не к о л ы х а л о. Самое обидное — сидели на деньгах. В Товариществе сохранились десятки тысяч книг от старых тиражей, только почти никто не озаботился об их реализации.

Дима Королев родил идею: рассылать книги подписчикам «Русского детектива». Станислав Гагарин подкорректировал ее, довел до отдела распространения, кое-что сдвинулось, но так все медленно проходило, р у т и н н о, со скрипом, с постоянными подталкиваниями со стороны шефа. Противно ему было такое наблюдать, до тошноты противно. Не было, увы, в людях задора и огня, хотя и появился на горизонте призрак безработицы, и платил Станислав Гагарин людям не так уж и мало, и работа была в основном не бей лежачего, не переламывались сотрудники Товарищества Станислава Гагарина на работе, нет, не горбатились, чего уж там…

Раздражало и то, что никак не удавалось прижать х в о с т ы Федотовой и головорезам Павленко с Панковой. Последняя такой скандал учинила в Электростали, что директор типографии Король разъярился. Не будем, мол, работать ни с теми, ни с этими. Пришлось писателю мчаться туда, улещивать Степана Ивановича, выслушивать его незаслуженные упреки, сносить удары по самолюбию, подвергаться унижению…

А что делать?

Книги из разворованного экс-полковником Павленко склада в Звенигороде продавались по всей Москве, о чем постоянно докладывали Станиславу Гагарину, повергая его в стрессовое состояние.

А как он мог противостоять наглым преступным действиям беспредельщиков?

Написали заявление о сих фактах начальнику Одинцовского УВД Глушко, а тот возьми и поручи расследование… Емельянову. Да-да! Тому самому Юрию Семеновичу, который весною так ловко п о т р а ф и л Федотовой, не допустив к выигранному Станиславом Гагариным в арбитражном суде имуществу судебных исполнителей.

В довершение ко всему Павленко угнал со стоянки новую «Волгу», которая теперь, после того как Российский арбитраж лишил банду Федотовой правопреемства, принадлежала вновь возникшему объединению «Отечество» с председателем Гагариным во главе.

Закон был на стороне писателя, а вот добиться его исполнения Станислав Гагарин не мог, хотя и общался с представителями высших космических сил. Но в самом деле — не просить же ему Агасфера или товарища Сталина наказать Федотову?! Это равносильно тому, как гигантским космическим прессом давить вшей и гнид в обывательской одежонке.

Не сомасштабно, калибр не сопоставимый…

Конечно, если б бросил сочинитель дела, не готовил бы новые книги к изданию, не давал бы интервью, чтоб расширить подписку, не мотался бы к Королю — иначе выгонит из плана! — не сколачивал бы отовсюду б а б к и, дабы продолжался процесс, не сочинял бы рецензий на будущие книги — надо заранее возбуждать интерес, да и сей роман бросил бы писать, а навалился сам на преступников, их песенка давно была бы спета и сидели бы они, зэки-голубчики, в разных камерах.

Но Станислав Гагарин жил и работал для будущего, а прошлое хватало его за ноги, мешало двигаться вперед.

Как тут не проклясть еще раз Федотову и Павленко, Литинского и Панкову, других алчных отщепенцев и не пожелать им невероятных бед и несчастий, хотя бы на бумаге безжалостно расправиться с презренными существами.

Написав эти строки, Станислав Гагарин, взглянул на часы — без десяти минут два уже воскресного дня 29 ноября 1992 года, пора и обедать — вздохнул и подумал, что, видимо, не по-христиански он поступает, ежели и не помышляет о прощении, а токмо одержим местью без меры и не избудет эта месть, никогда не простит он мерзавкам и мерзавцам, кои останутся для него сосудами зла навсегда.

«Впрочем, я не христианин, — утешил себя Станислав Гагарин, — а те, кто поклонялись Яриле и Даждь-богу, умели мстить за поруганный Дом-Идею… И потому, я верю, что у меня будет возможность поговорить об этом с Иисусом. Великий Христос уважал людей крепких в вере. А месть — тоже вера».

Внимание Станислава Гагарина зацепилось за понятие Дом-Идея, которое возникло сейчас в его сознании, и о котором не возникало прежде никаких соображений.

Он подумал, что Идея «Отечества», которое он принялся выстраивать еще в Воениздате, замешанная на понятии большой с е м ь и единомышленников, и была тем духовным Домом, который он мечтал выстроить материально в течение жизни.

Материальный дом писателю построить так и не удалось. Может быть, когда-нибудь и удастся воздвигнуть ему некую сараюшку, но пока это так проблематично…

А вот Дом-Идею он принимался поднимать в небо уже несколько раз. Стены, по крайней мере, уже обозначались, порой ложились и стропила под крышу, потом все рушилось до фундамента, а из него, фундамента, и возникало вновь, потому как он, Станислав Гагарин, и есть фундамент, корень, если хотите, любого сооружения, военно-патриотичиского ли, литературного объединения или Товарищества Станислава Гагарина.

Основанием надо быть, этим, как его… б а з и с о м, а не облаком в штанах! Без разницы, в розовых или голубых…

В дверь позвонили.

Станислав Гагарин прервал бег паркеровского пера китайского происхождения по бумаге, прислушался. Не сразу вспомнил он, что в квартире находится один. Вера Васильевна поехала с Леной и Николаем в цирк, прихватив с собою старшего внука Льва.

Надо идти открывать… «Кого еще принесла нелегкая», — негостеприимно проворчал сочинитель, раздосадованный тем, что его оторвали от работы над романом «Вечный Жид».

За дверью стоял Эльхан Байрамов, молодой друг писателя, который ведал в Товариществе отделом информации.

— Заходи, Алик… Что-нибудь стряслось? — приветствовал гостя Станислав Гагарин, с тоскою прикинув, что сегодня за письменный стол он вряд ли сядет.

— Проходи на кухню, чай будем пить, а я в кабинете сигареты возьму, — продолжал хозяин, отмахнувшись от слабо запротестовавшего вдруг Эльхана: я, дескать, на минутку, не хлопочите с чаем.

В кабинете сочинитель подержал в руке полуисписанный листок, шел он под номером сто шестьдесят первым, со вздохом положил на стопку ожидавшей его бумаги, достал из ящика письменного стола сигареты с ментолом «Belair» — подарок зятя — и вернулся в кухню.

Эльхана Байрамова там не было.

VII

Цветочный базар у Белорусского вокзала был заполонен товаром, но цены к у с а л и с ь, продавцы стойко держали планку, монопольно уходили под высший уровень, предоставляя покупателям небогатый выбор альтернатив: да — нет. Либо ты облегчаешь кошелек на э н н у ю сумму, равную трехдневному, а то и больше, заработку, либо заработок остается с тобой, но и цветы, которыми мечтал порадовать любимую женщину или родного человека, пребывают у владельца кепки-аэродрома.

Закон свободного, мать его ети, рынка, фули тут поделаешь…

Станислав Гагарин и без цветов бы обошелся, но Вера Васильевна, зная что муж собирается в Москву, просила купить цветы — ладились к Воротниковым на день рождения главы семейства.

— Нужны генералу КГБ твои гвоздики или там розы, — ворчал сочинитель, который страсть как не любил ходить по базарам да еще и торговаться с южным народом.

Но пообещал заехать на Грузинский вал, если случится оказия проезжать мимоходом.

В тот день и оказия случилась, и  м и м о х о д образовался… Остановил сочинитель автомобиль на обочине и сунулся в цветочные ряды.

Торговаться Станислав Гагарин умел, но больше для лицедейства, для игры старался, выгода шла у него на последнем месте, в балагурстве душу отвести, посостязаться в базарном красноречии — дело другое…

Партнер по рыночной дуэли попался Станиславу Гагарину не по южному к в е л ы й. Отвечал односложным «нэт», иной раз молча покачивал головой, не соглашался. Как заломил несусветную цену за гвоздички, так и стоял на ней. То ли базарный кремень-мужчина, то ли мафиозных земляков боялся.

Поначалу Станислав Гагарин собирался тринадцать цветочков-рублесосов купить, надеялся, что торговец в аэродромной кепке цену сбавит. Наткнувшись на железное упорство, сочинитель ограничился семью цветками, цветик, мол, семицветик, пришла на ум детская реминисценция, хватит Валерию и семи знаков внимания, тем более, что можно по поводу Седьмого Съезда сострить.

— Возьму семь гвоздик, — сказал Станислав Гагарин и полез в задний карман брюк за кошельком.

— Тринадцать лучше смотрятся, — сказали у него за спиной. — Бери, дорогой, весь букет. Карим Бахтияр оглы дарит тебе эти цветы…

Писатель повернулся.

Позади стоял тридцатилетний мужчина южного обличья, упакованный в джинсовую спецодежду с копной вьющихся волос на голове, с залетевшими в волосы и не тающими там снежинками.

Кивком головы он поздоровался с Папой Стивом, которому смутно напомнил Агасфера, вроде как брательник Вечного Жида, затем устремил взгляд больших оливковых глаз на торговца цветами.

— Ну что же ты, Каримчик? Подай дяде Славе цветы. Ведь ты же давно решил подарить их ему…

— Да-да, — зачастил, засуетился Карим Бахтияр оглы и принялся трясущимися руками заворачивать чертову дюжину гвоздик в прозрачную пленку. — Прими, дорогой, в подарок, для тебя и твоей красавицы-подруги…

— Для хорошего друга, — уточнил незнакомец с оливковыми глазами, принимая цветы и передавая их, мягко говоря, удивленному Станиславу Гагарину. — Берите-берите, партайгеноссе… И отойдемте подальше. Как и Христос, я не люблю мест, в которых чем-либо торгуют…

Незнакомец вздохнул.

— Бесконечное количество раз говоришь барыгам всех времен и народов о честности, благородстве, искренности в поступках… И как в стенку горох! Хоть кол на голове теши…

А ведь ложь и обман сродни торговле. Потому и надо о ч и щ а т ь торговлю милостыней, добрым поступком. Надо отдавать сколько-нибудь на дела милосердия, как бы в искупление за неизбежные, видимо — слаб человек! — торговые грехи. Воистину: Бога гневит обман, а милостыня смягчает Его Гнев.

Не правда ли, русский брат мой?

Заинтригованный разыгравшейся сценой и некоей таинственностью, коей так и веяло от неизвестного доброхота, Станислав Гагарин, увлекаемый незнакомцем, который взял его за локоть, двинулся вместе с ним к станции метро Белорусская-Кольцевая.

На углу они остановились.

— Судя по всему, вы меня знаете, — проговорил писатель. — А я вот…

— Меня зовут Магомет, — просто сказал незнакомец.

— Мы не встречались с вами в Дагестане? — спросил сочинитель. — Там я дружу со многими. Как-никак, а почетный гражданин. И знакомцев по имени Магомет хватает. Однажды я ехал из Махачкалы в аул Телетль с названным братом Мирзой Мирзоевым. У встречных мужчин я спрашивал, как их зовут. За несколько часов дороги до Телетля мне встретилось тридцать три Магомета.

— Согласен, — сказал новый знакомый писателя, — весьма распространенное в мусульманском мире имя. Чего не скажешь о христианстве. Я знаю только одного человека по имени Христос. Самого Иисуса…

Внезапная догадка осветила сознание писателя.

— Позвольте, — спросил уже отвыкший чему-либо удивляться Станислав Гагарин. — Так вы, может быть, и есть…

— Да, — просто сказал человек в джинсовой куртке и с непокрытой головой, на которой не таяли редкие снежинки. — Вы угадали. Я и есть тот самый Магомет.

Юрий Кириллов

КУМИРЫ ПАДАЮТ В ЦЕНЕ

Станиславу Гагарину

Не сотвори себе кумира —

Кумиры падают в цене;

В их адрес —

Мат вдоль стен сортира,

От них —

Бикфордов шнур к войне.

Кумиры —

Свора демагогов,

Не признающих истый труд,

Где каждый стал вдруг недотрогой,

Хоть весь багаж —

Словесный блуд.

Кумиры —

Божества для слабых,

Наставники,

Поводыри…

Но мир силен

Безумством храбрых,

И слава им,

Черт подери!



Станиславу Гагарину

Не сотвори себе кумира —

Кумиры падают в цене;

В их адрес —

Мат вдоль стен сортира,

От них —

Бикфордов шнур к войне.

Кумиры —

Свора демагогов,

Не признающих истый труд,

Где каждый стал вдруг недотрогой,

Хоть весь багаж —

Словесный блуд.

Кумиры —

Божества для слабых,

Наставники,

Поводыри…

Но мир силен

Безумством храбрых,

И слава им,

Черт подери!



Оглавление